Текст книги "Илья Муромец и Сила небесная"
Автор книги: Юрий Лигун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
В Муроме Илья хотел выпытать, как попасть на заброшенную прямоезжую дорогу, где разбойничал Соловей. Перед отъездом он расспрашивал Неждана, но тот всегда путешествовал с большим купеческим караваном, поэтому надобности запоминать путеводную тропу у него не было. Одно знал, что сначала надо свернуть влево (потому что, если вправо, попадёшь в княжескую усадьбу), потом проехать мимо пойменного луга, заливаемого водами Оки, а уже опосля, когда начнётся лес… На этом месте Неждан – малый не робкого десятка – начинал заикаться и стучать зубами.
– Да оставь ты его, Илья Иванович! – вздыхала Лукерья. – От него больше ничего не добьёшься. Он как вернулся, так в темноте заснуть не мог: всё лучину на полати тащил, пока раз одеяло не прожёг. Пришлось мне муженька пустырником отпаивать и пиявками страх-кровь выгонять. Еле его выходила, так и то он с открытыми глазами спит и щекой дёргает. Я ему щёку подвяжу, веки закрою, а он: «Уйди, кричит, мне с открытыми глазами спать сподручнее!» «Да как же оно сподручнее, спрашиваю, кады с открытыми много не наспишь?» А он: «Сколько не насплю, всё моё!», – и опять щекой дёргать, только уже другой. Так что, Илья Иванович, не поминай ты энтого Соловья, разбойника окаянного, а то мой Неждан Пантелеевич сызнова огонь под одеяло потянет, покуда всю избу подчистую не спалит…
Слушая причитания супружницы, Неждан хмурился и едва слышно бурчал:
– Видела б она, сколько Соловей-разбойник тогда кровушки пустил, по-другому бы заговорила. Сам не знаю, как я утёк? Видать, потому, что товара не пожалел. Телячью кожу в лесу бросил, зато свою сберёг…
* * *
…Но и в Муроме поначалу ничего разузнать не вышло. Народу много, а спросить не у кого, потому как одни про Соловья не ведали, а другие ведали, да вместо того, чтоб рассказать толком, куда ехать и чем его, злодея, бить, лишь тряслись, как листы на ветру. А что у листа выведаешь? Разве, куда ветер дует. Так Илья и сам знал куда, теперь бы узнать откуда?
Наконец, попался один смышлёный мужичок в худой одёже, но с весёлым глазом. Окинув Илью с ног до головы и одобрительно похлопав ладонью по крутому Бурушкиному боку, он причмокнул, потом присвистнул, а потом надоумил наведаться на торжище (базар, по-нашему), где бывает много пришлого люда.
– Авось кто чего и знает, – заключил мужичок и, подмигнув Бурушке, добавил: – Только окромя пришлого, там и ушлый народ водится – всё больше беглые каторжники и отпетые бродяги. С такими держи ухо востро, поскоку подмётки на ходу режут и кобыл из-под вершников уводят.
* * *
Мужичок не соврал. Пока богатырь причаливал Бурушку к коновязи, чья-то лапища ухватила держак его меча и потянула на себя. Илья обернулся и увидел здоровенного детину, который судя по нахальной харе привык хапать чужое, причём не ловкостью, а наглостью.
– Ну, чё, деревня: так меч отдашь или с мордобоем? – с издёвкой спросил детина, явно уверенный, что меч отдадут так.
¬– Вестимо, с мордобоем! – спокойно ответил Илья и, накрыв левой ладонью воровскую лапу, слегка её сжал.
– Уй-уй-уй! – неожиданно заверещал здоровяк писклявым голосом. – Руку-куку сломаешь! А мне ещё рабо-ботать… Пууу-сти!
– Пустить? Пускаю! – согласился богатырь и отпустил ворюге лёгкую оплеуху, отчего тот, пролетев две сажени, или четыре метра по-нашему, шлёпнулся на брюхо и на карачках, словно побитый пёс, скрылся за лесом людских ног.
* * *
Однако булатный меч привлёк не только вора. К несчастью, им заинтересовались куда более лихие люди. Правда, это было позже, а пока Илья ходил по торговым рядам, пытаясь найти того, кто сумеет ответить на его вопросы. Но сделать это было непросто, потому что на торжище приходили по делу, а не для разговоров. В общем, тут рты зря не разевали, но уши держали торчком. Из-за этого на торжище то и дело «кликали», то бишь объявляли последние княжеские распоряжения, а также новости о пропаже вещей и холопов.
Репродукторов пока не изобрели, поэтому биричи-глашатаи голосили с высокого помоста. Чтобы оценить их лужёные глотки, попробуйте во время футбольного матча докричаться до своего друга, сидящего на противоположной трибуне. Вряд ли у вас это получится, потому что современные люди давно докрикиваются друг до друга с помощью мобилок. Из-за этого мы говорим всё тише и тише, а если провайдеры повысят цены, то и вообще говорить перестанем…
– Горожане! Князь муромский зовёт камнетёсов и плотников для нового терема. Обещает платить по ногате в день.
– Повторяем: князь муромский…
Слышите, как орут биричи? То-то же!
* * *
Деньги на торговище ходили разные: и мохнатые, из беличьих и куньих шкурок, и металлические, отлитые из железа, серебра и золота. Самой главной деньгой была гривна. В те времена одна гривна содержала двадцать ногат или полсотни резаней. Две резани составляли куну, или кунью мордку, а сорок железных гривен можно было обменять на семь серебряных.
Односельчане дали Илье в дорогу пять беличьих ушек, десять куньих мордок, сто пятьдесят резаней и небольшой серебряный слиток. С таким капиталом он не мог считаться богачом, но и бедняком не был. Поэтому Илья сразу купил себе леденец на палочке, а Бурушке – чёрный каравай и жменю соли.
Надо сказать, что соль в те времена весьма ценилась. Её привозили купцы, или, как их тогда называли, гости, из Галича и Перемышля. Когда во время княжеских междоусобий подвоз соли прекращался, наступал соляной голод. Покупателям – горе, торговцам – радость, ибо цены взлетали в небо, будто вспугнутые воробыши. Торгаши богатели, а бедняки уходили с торга несолоно хлебавши.
* * *
Но когда цены поднимались и на другие харчи, наступал настоящий мор. На улицах Мурома валялись мёртвые тела: их просто не успевали закапывать. Но больше всего мертвецов было на торжище, куда сходились голодные в поисках хлебной крошки.
В одном из рядов Илья невольно подслушал разговор двух баб – местной и приезжей.
– Охо-хо! – причитала местная. – Вскоре тяжкие времена наступят. За кадь ржи будут просить двести резаней…
– Ай! – вскрикивала приезжая, хватаясь за необъятную грудь, где прятала кошель с деньгами.
– …а за хлебный каравай – две ногаты отдавай! – продолжала причитать местная.
– Ай-ай! – бледнела приезжая.
– …а за пуд мёда – десять кун! – с какой-то сладкой печалью выговаривала городская.
– Ай, не убивай! – взвизгивала деревенская, затыкая уши.
Но городская всё же хотела добить деревенщину. Не без усилий она оторвала ладони приезжей бабы и победно выкрикнула в пустые уши:
– …а пшена по семь гривен не хочешь?!
Это был смертельный выстрел. У приезжей отнялись ноги, и если бы не вовремя подставленные руки Ильи, она рухнула бы наземь, как подкошенный сноп.
– И чего вы, тётенька, заранее сердце рвёте? – ласково проговорил он. – Вот придут лихие времена, тогда и поплачетесь… А может, к тому времени, Бог даст, вы сами богатейкой заделаетесь и никаких цен не убоитесь?
– И то правда! – выпутываясь из богатырских объятий, согласилась приезжая. – А эта раскаркалась как ворона «кар-карр!». Тьфу!
Плюнув в сторону зловредной местной, приезжая развернулась и зашагала прочь. Тугой кошель за пазухой придавал её походке уверенность, тем более, что цены сегодня не кусались…
* * *
Илья пошёл дальше, и вскоре ему в нос шибанул резкий болотный запах. Это он попал в рыбные ряды. Чего тут только не было! Икра красная, чёрная и белая. Печень налима. Рыбий жир в липких пузырях. Двухаршинные сомы с задумчивыми усатыми мордами. Пятнистые щуки с приплюснутыми рылами. А ещё окуни, карпы, сазаны, ершистые ерши, плотва, стерлядки и осетры, светло-серебристые вырезубы, темно-зелёные голавли, гольцы и губачи, густера, похожая на леща, и лещи, похожие на густеру, караси и прочее, и прочее, и прочее, не считая главной кошачьей радости – мелкопакостных пескариков!
В семье Чоботков уважали рыбу, особенно карпов. Матёрого карпа батяня иначе как Карпом Ивановичем не величал. Но ещё больше Чоботки любили раков. Их варили по особому рецепту: на бадью – кружка кваса и разные травки, что под рукой есть. А главное, воды – ни капли!. Ох, и нежными получались раки, сваренные в квасном пару… А кто не верит, пусть сам попробует!
* * *
Немудрено, что возле рачьих прилавков Илья постоял подольше и даже сунул палец в копошащуюся кучу. Но раки ни разу его не ущипнули: видать, догадались, с кем дело имеют.
– Где раков ловил? Небось, в княжеском пруду? – долетел до Ильи ломкий отроческий голос.
Однако голос принадлежал не отроку, а человеку средних лет, за спиной которого маячила высокая фигура воина с огромным топором-секирой, не зря прозванным в народе секир-башкой. Человек с детским голосом обладал крайне хлипкой и невзрачной наружностью. Белесые, словно выцветшие, глаза и ехидная улыбка тоже не добавляли ему красы. Зато одет он был богато: мягкие сапоги, щеголеватый кафтан, вышитая бисером рубаха и диковинные заморские шаровары – просто кричали о том, что денег у их хозяина, что блох у собаки! Не переставая ехидно улыбаться, он пытал своими хитрыми вопросами красного, как рак, мужика в потёртом долгополом армяке.
– Ты глазищи не прячь, а отвечай прямо: в пруду ловил?
– Зачем в пруду? На Оке. Вона все пальцы покусанные.
– Ты мне пальцы не тычь. А то иголку под ноготь загоню, сразу всю подноготную выложишь. Говорю, в пруду, значит так тому и быть!
– Барин, да с чего вы взяли? В Оке ловил, в кормилице нашей!
– Ты со мной не шути. Я по рачьим мордам вижу, что брешешь. Плати полушку с хвоста, пока я не озлился.
– Не губи, барин. У меня ж дома старики-родители да деток полна изба, а баба снова на сносях… Мне ж их кормить надо!
– А зачем рожал столько?
– Да не я ж, баба рожала. А что с бабы взять – чуть что и рожает…
– Ты мне зубы не заговаривай, а то весь улов заберу и ещё плетей всыплю.
– Эти мытари скоро нас всех передушат, – тихо проговорил кто-то за спиной Ильи.
* * *
А мытарями, кто не знает, в те времена называли сборщиков податей. Вообще-то, дело это правильное. Ведь князю надо содержать армию, строить города и помогать нищим. Но зачастую мытари не забывали и про свой карман. За это их в народе не любили. Один древний летописец даже написал в сердцах, что мытоимство есть «грех, не имеющий стыда, грабление насильное, злее разбойничества; разбойник ведь стыдится, грабя, а этот с дерзновением…».
* * *
– Барин, – закричал мужик, падая в ноги сборщику дани, – не губи! Возьми по полушке с трёх хвостов!
– Ладно, давай полушку с двух и шибко, а то мне дальше идти надо.
Обрадованный мужик вскочил с колен и протянул деньги. Мытарь с важным видом пересчитал их, потом разделил на две неравные кучки и, нисколько не стесняясь окружающих, изрядную часть положил себе в карман, а меньшую спрятал в ларец для сбора пошлин.
Знал бы мытарь, кто в тот раз стоял за его спиной, то не стал бы нахальничать. Но ему повезло: Карачаровский богатырь ничего не понял, а то бы остаться разбойнику без воровского заработка да и без зубов к тому же…
НАГАЙ И МУРОМЕЦИлья ещё долго бродил по торговым рядам, высматривая гостей-купцов, которые знали все дороги в Киев, пока не услышал за спиной раскатистый бас:
– Продаёшь?
– Нагай! Нагай! – зашептал народ, почтительно расступаясь.
Илья повернул голову и увидел человека, наружность которого совсем не располагала к близкому знакомству. Это был мрачный тип весьма внушительных габаритов. Его откровенно разбойничью рожу окаймляла иссиня-чёрная борода, мясистые пальцы были унизаны дорогими перстнями, а яркость и богатство одежд ошеломляли, но в то же время вызывали тревогу. Уж больно несуразно и аляповато они выглядели, словно были сняты с чужого плеча – и не с одного, а со многих…
– Нагай! Нагай! – снова прошелестело вокруг.
– Меч, спрашиваю, продаёшь? – переспросил Нагай, явно польщённый тем, что его имя наводит ужас на окружающих.
И в этом не было ничего удивительного, потому что Нагай, появившийся в Муроме недавно, сразу обложил городское торжище данью. А когда кто-то по глупости отказывался платить, подручные Нагая просто выкидывали смельчака вон и если при этом не калечили, то строптивый торговец мог тихо радоваться своей удаче.
– Нет, не продаю! – отрезал Илья, не отводя взора от глаз незнакомца, похожих на два чёрных колодца.
– Чего?… А ну повтори!
– Не про-да-ю! – по слогам отчеканил Чоботок.
– Слыхали? Я купить желаю, а он не продаёт! Ты, лопушок крестьянский, не лопушись, а то с корнями вырву и по ветру развею.
Илья понял, что сейчас будет большая драка, поэтому на лопушка не среагировал. Не любил он словами бросаться. Он ещё в те времена, когда ходячим мальцом был, не раз видел, как два мужика возьмутся за грудки – и давай поливать друг друга разными словами.
– Вот бестолочь! – серчал батя, Иван Тимофеевич. – Неужто невдомёк, что слова паче вил душу рвут. А душу беречь надо. Потому, сынок, запомни: на слова противные не обижайся, лучше уйди подобру-поздорову. Когда ж не дают уйти, тады бей, а не разговоры разговаривай…
* * *
Вспомнив батю, Илья спокойно объяснил:
– Не продаю, потому что этот меч мне для битвы дан, а не для продажи.
– И с кем же ты биться собрался? – насмешливо хмыкнул Нагай. – С курями или с бабами?
– Там видно будет, – уклончиво ответил Илья, чтобы понапрасну не злить противника. – И потом стоит меч дорого. Тут один уже хотел купить, да денег не хватило.
– У меня хватит! Скажи цену.
– Так у того и спроси. Он, кажись, туды пополз…
– А ты, вижу, шутник, – пророкотал Нагай. – Ну шути, шути… Я балагуров страсть как люблю… на нож насаживать.
– Почто меня на нож? – не повышая голоса, спросил Илья. – Ежели сделал что не так, скажи. Может, я и повинюсь…
– А ты, паря, всё сделал не так. Меня встретил – раз!.. Да и того будет.
– Нескладно выходит. Я тебя не встречал – это все видели. Я ж вперёд шёл, а ты сзади нагнал. Хотя, может, мне и вправду надо в ноги упасть? Может, ты сам князь муромский?
– Дерзит!.. – прорвался из толпы уважительный голос.
– Кабы плакать не пришлось… – отозвался другой.
Но Илья и не думал дерзить. Это сейчас мы знаем своё правительство в лицо, потому что правительство каждый день по телевизору показывают. В те же древние времена не то что телевизоров, а даже цифровых мыльниц у народа не было. Вот Илья и спросил, чтоб не обмишуриться.
– Кто я, тебе знать не надобно, – скрывая раздражение, сухо хохотнул Нагай, словно камешки с откоса просыпал. – А те, кто знал, давно червей кормят…
– Червей кормят те, кто в Бога не верует, – не отводя взгляда, проговорил Илья. – А те, кто верует, на небесах живут.
– Складно говоришь да не по делу. Ты ж не поп, а я не попадья, – осклабил зубы Нагай, довольный своей шуткой. – Погоди, а ты, часом, не со страху такой смелый? Разуй глаза! Вот я стою, словно дуб вековой, а вот они – что камыш речной. Махну рукой – и полягут все!
– Ты, Нагай, руками не махай! Чай, руки и укоротить можно, – возразил Илья, впившись тяжёлым взглядом в два чёрных колодца на бородатом лице.
Он уже понял, что уйти так просто не удастся, поэтому решил потянуть время, чтобы лучше узнать противника.
– Опять складно сказал! – неожиданно повеселел Нагай. – Давно я таких речей не слыхивал. Может, пойдёшь ко мне в дружину? Не обижу: сыт будешь и обут, и золотом усыпан.
– Может, и пойду, только сперва надобно одного соловья найти и пёрышки у него повыщипать, чтоб друзей моих не обижал.
А вот этого говорить не стоило! Потому что Нагай на мгновение побледнел, и его лицо исказила злобная гримаса. Но малость покумекав, он спрятал злобу в бороду и растянул жирные губы в улыбке, если, конечно, волчий оскал можно назвать улыбкой.
– Вот ты как заговорил… А ну, отвечай: кто таков и откуда!
– Много знать хочешь! Скажу только, что в детстве меня Ильёй окрестили, по батюшке Ивановичем величают, а прозвище моё…
Он уже хотел сказать «Чоботок из Карачарово», но вовремя прикусил язык: ведь скажи он так, то не ровён час этот бандюга заявится в село и сорвёт злость на его родителях. Однако времени на долгое раздумье не было, поэтому с губ Ильи слетело первое, что пришло в голову:
– …а прозвище моё – Муромец!
* * *
Собравшимся на торжище муромчанам это прозвище пришлось по душе, хотя никто – ни сразу, ни потом – не смог припомнить ни одного знакомого Муромца, тем паче такого ладного и к тому же не испугавшегося Нагая. Честно говоря, именно последнее обстоятельство и выручило Илью. Ведь кабы не приглянулся он горожанам, его бы враз разоблачили, а так лишь чуток удивились, но всё же приняли за своего.
Сказать честно, Илья и сам немало удивился своей придумке. Однако вряд ли он так назвался случайно: ведь Муром, ставший первым городом, который довелось увидеть бывшему сидню, тоже ему приглянулся, вот он и выбрал себе прозвище по сердцу.
– Илья Муромец, значит… – цыкнул Нагай, словно пробуя богатырское имя на зуб. – Вижу, не люб тебе торг. Ну, да ладно, не хочешь рядиться – не надо! Тогда давай иначе рассудим: супротив твоего меча ржавого я справный лук-саадак – поставлю. За такой татарский султан мешок золота даст, потому как бьёт саадак далёко – не обоймёт око. Устроим сшибку честную, а кто верх возьмёт, тот всё получит!
– Не соглашайся! Обманет! От Нагая живьём ещё никто не уходил, – послышался рядом горячий шёпот.
Илья чуть скосил глаза и увидел того самого смышлёного мужичка, что давеча советовал держать ухо востро и остерегаться ушлых людей. Услышав новое предостережение, новоявленный Муромец задумался. Ведь если в первый раз мужичок оказался прав, то и во второй не ошибётся. Илья опустил голову и увидел свои лапти, которые для боя никак не годились. Но сапоги были в суме, а сума со щитом висела на Бурушке, а Бурушка был крепко причален к коновязи, которая находилась на другом конце торжища.
Илья тяжело вздохнул, поднял глаза и тихо проговорил:
– Согласен!
ПЕРВАЯ БИТВАНесмотря на предупреждение смышлёного мужичка, всё началось по-честному. Нагай вынул из-за спины лук с загнутыми концами и протянул Илье.
– Гляди, чудо какое: на четыреста саженей бьёт. Туг лук – не всякий его растянет, зато с полсотни шагов щит пробивает, а со ста – кольчугу! Я из него столько народу положил, что и считать бросил. На, пощупай, а то вдруг такой оказии больше не будет…
Илья никогда раньше не держал в руках боевого лука, поэтому не знал, что с ним делать, тем более Нагай предусмотрительно не дал стрелу. Муромец нерешительно взял лук в левую руку и колупнул ногтём тетиву. Тетива дрогнула и туго запела, словно струна на гуслях.
– А ты, вижу, знаешь толк! – похвалил Нагай, забирая лук.
Разбойник покрутил головой, высматривая, куда бы положить саадак. Внезапно его взгляд остановился на широком прилавке, уставленном глиняными горшками. Нагай сделал шаг и ладонью-лопатой смахнул горшки на землю. Жалобно завыв, торговец бросился собирать черепки. Но бандит отшвырнул его носком зелёного сапога и загоготал:
– Не плачь – получишь калач!
Швырнув лук на освободившийся прилавок, он протянул руку в сторону Ильи. Немного поколебавшись, тот отстегнул меч вместе с ножнами, но Нагаю не отдал, а положил сам. Теперь лук и меч лежали рядышком над разбитыми горшками, словно показывая народу, как легко война может разрушить мир.
* * *
– Муромец… Муромец… – услышал Илья знакомый шёпот.
Он поискал в толпе смышлёного мужичка и увидел, что тот делает глазами какие-то знаки и незаметно тычет себя пальцем в грудь. Илья шагнул в его сторону и тихо спросил:
– Тебя звать-то как?
– Иван, – одними губами ответил мужичок.
«Как батю!» – подумал Илья, а вслух сказал:
– Нагай, тут у меня дружок верный есть… Пускай он, пока мы биться будем, меч посторожит… да и лук заодно. А то тут разный народ водится: подмётки на ходу режет и кобыл из-под вершников уводит.
– Пущай сторожит, коли делать нечего, – легко согласился Нагай и, смачно сплюнув, добавил: – Как по мне, один дурень – хорошо, а два – лучше! Ну, давай, показывай, на что годен.
Илья смерил взглядом ладно сбитую фигуру противника и понял, что бой будет нелёгким. Эх, был бы меч! Тогда другое дело. Мечом он клён свалил, а вот крепость кулаков ему испробовать покуда не довелось. Вору, правда, заушину давеча дал. Так то разве считается? Но делать нечего: назвался груздём, полезай в кузов…
– Господи, благослови! – прошептал Илья и, размашисто перекрестившись, пошёл на Нагая.
* * *
А дальше произошло то, чего он меньше всего ожидал.
– Стой, дурачина! – зычно рявкнул Нагай. – Видать, ты вчера из берлоги вылез, ежели медведем на рожон прёшь?
По услужливому хихиканью толпы, Илья понял, что дал маху. Он в растерянности остановился, тем более, что его грозный соперник не сделал и шагу, чтобы сойтись в честном поединке.
– Ты что о себе возомнил? – явно издеваясь, продолжал Нагай. – Охолонь! Кочету с орлом состязаться, только курей смешить.
– Так у нас же уговор был…
– Уговор был. И сеча будет. Только знай: лапоть сапогу не пара! Не пристало мне об мужика голоштанного руки марать. Другие найдутся, у которых всё одно кровь под ногтями ещё не засохла…
Нагай хлопнул в ладоши и выкрикнул несколько слов на незнакомом языке. Тут же со всех сторон, сметая собравшихся зевак, к нему устремились непонятно откуда взявшиеся громилы. Их защищали юшманы – кольчужные рубашки с вплетёнными металлическими полосками, а налитые мышцами руки и столпоподобные ноги прикрывали металлические пластины, как у римских гладиаторов.
* * *
Но это были не гладиаторы. Это были викинги – профессиональные варяжские воины, которые в те времена часто нанимались к богатым боярам. Поговаривали, что варяги (как тогда называли прибалтийцев) несли службу даже в дружине киевского князя!
Викинги окружили Нагая плотным кольцом, словно волки вожака, и уставились на Илью сквозь прорези знаменитых вендельских шлемов со специальными гребнями, которые зазубривали клинки и заставляли их соскальзывать при ударе. Но самое страшное было не в этом. У каждого бойца на широком кожаном поясе висел острый, как бритва, нож-скрамасакс в локоть длиной, что делало его очень удобным для боя в лесу, где ветки мешают как следует размахнуться мечом. Чтобы облегчить ножи, кузнецы убирали часть металла в середине клинка. К тому же по образовавшемуся желобку в рану попадал воздух. Из-за этого даже несмертельный удар вызывал большую потерю крови, и проколы, нанесённые скрамасаксом, долго не заживали.
Но и это было не всё. Илья заметил, что у викингов из-за голенищ сапог с железными шипами на задниках торчат рукояти засапожников – острых, как бритва, боевых ножей.
Муромец присвистнул: свой-то меч он снял а ножик, который дал ему батя, чтоб срезать в лесу грибы, не портя грибницу, лежал далеко: в суме, а сума была… впрочем, мы об этом уже говорили.
* * *
– Чего приуныл, кочет? Аль моих орлов испугался. Так они ж не кусаются, правда, клюют – будь здоров! – расхохотался Нагай, наслаждаясь произведённым эффектом. – Не боись, у нас всё по-честному. Будешь биться не со всеми разом, а один на один… одначе с каждым!
– Где ж тут по-честному: вон их у тебя сколько!
– А тебя ж первый и прибьёт: так чего переживать?
– У-у-у! – загудели зеваки, то ли в осуждение такого коварства, то ли в предвкушении кровавой забавы.
– Нагай, так ведь у них ножи, а я с голыми кулаками.
– Ножи! Где ножи? А-а-а, это… Да разве ж это ножи? Так, одно название! Хочешь, и ты свой достань.
Илья подумал, что грибным ножичком в палец длиной, он только рассмешит народ, поэтому сердито сказал:
– Нет у меня ножа!
– Ну, ты, паря, даёшь… Сейчас такие времена, что и в баню без жала не сунешься. Но ты, видать, в баню не ходишь, чумазый.
Илья сцепил зубы и заставил сердце биться ровно. Он понимал, что Нагай хочет вывести его из себя и это радовало: значит, не так уж этот бандит уверен в своих силах. Муромец глянул на Ивана, словно спрашивая, как быть.
– Дерись! – быстрым шёпотом ответил тот. – Иначе несдобровать. А там что-нибудь да придумаем…
Делать нечего: Илья положил руку на грудь, туда, где рубаху оттопыривал тяжёлый крест, подаренный старцем, и решительно шагнул вперёд.
* * *
Навстречу ему тут же двинулся самый грозный головорез из Нагаевской артели. Муромец был высок, но этот был на голову выше. Муромец был широк, но этот был на четверть аршина шире. Однако, несмотря на свои угрожающие размеры, двигался викинг стремительно, а ступал мягко, как кошка, учуявшая добычу.
Под острым взглядом противника Илье захотелось опустить глаза, но ему вдруг показалось, что кто-то шепнул: «Не опускай!», – и новоявленный муромский богатырь поднял очи на скандинава. Видимо тот прочёл в них нечто, заставившее его на мгновение прекратить смертельный танец, но этого было достаточно. Илья молнией выбросил десницу и обрушил пудовый кулак на грудь врага, закованную в металл. Раздался звон, разлетевшихся в стороны колец и пластинок юшмана, викинг захрипел, как стреноженный на полном скаку жеребец, и отлетел назад, сбив с ног сразу четверых бойцов Нагая. И хотя тот ничего не сказал, оставшиеся на ногах, как по команде, обнажили скрамасаксы и, выхватив из-за голенищ засапожники, бросились на безоружного обидчика.
Туго пришлось бы крестьянскому сыну, если бы за миг до неминуемой смерти, он не услышал, как Иван прокричал: «Держи!». В воздухе что-то сверкнуло, и Муромец увидел булатный меч, брошенный меткой рукой. Поймав его за держак, Илья крутнулся вокруг себя и с маху рубанул по живой стене…
Ухнули мужики, заверещали бабы, но их крики утонули в скрежете покорёженного металла, а викинги, даже не успев застонать, рухнули на землю, которая тут же окрасилась кровью. И хотя у Нагая оставалось ещё немало головорезов, бой был закончен, потому что залётным орлам совсем не хотелось попадать под железный клюв нашего кочета…
* * *
В начавшейся затем суматохе никто не заметил, куда подевался Нагай и его подручные. Не до того было! Торговый люд радостным гулом приветствовал своего избавителя. Было ясно, что после такого позора вымогатель больше не вернётся, а если и вернётся, то пожалеет, ибо все воочию убедились, что рассказы про его непобедимость всего лишь рассказы. А что касается ножей, так у мужиков из мясного ряда ножи не хуже, а кроме того и топоры имеются!
– Не так страшен чёрт, как его малюют!
– Теперь, братки, заживём!
– Вот бы ещё мытарям хвост прищемить, чтоб себе в карман не тянули…
– И прищемим! Если Муромец в одиночку сумел бандюг укоротить, так что ж мы гуртом не управимся?
– Один грабит, другой мытарит, а вместе друзья – не разлей вода!
– Кого честь не берёт, того палка проймёт!
– Не хочешь кулака – гложи, волк, свои бока!
– Сделаем славу, поколотим Савву – за волоса, да под небеса!
– Загоним мышь в норку, чтоб не тащила корку!
Внезапно в мужицкий хор затесался сердитый бабий голос:
– Сердце у вас соколье да смелость воронья! Чего ж вы раньше травой стелились?
Этот вопрос сразу заставил всех замолчать. Мужики вздыхали, кряхтели, теребили бороды, почёсывались и покашливали в кулаки, явно не зная, что ответить.
– Так оно того… боязно было… Башка ж одна… хотя ухов зачем-то двое… – наконец прошамкал мелкий мужичок с растопыренными ушами.
Его слова вызвали такой дружный смех, что в нём сразу потонули все нескладицы. Но громче всех заливалась баба, задавшая тот самый заковыристый вопрос. Даже Муромец не выдержал и улыбнулся в усы, не забыв перед этим поблагодарить Бога за чудесное избавление от Нагая и его головорезов.
