355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юрий Арабов » Орлеан » Текст книги (страница 4)
Орлеан
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 01:25

Текст книги "Орлеан"


Автор книги: Юрий Арабов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

ГЛАВА ПЯТАЯ. ОБЫДЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

1

Один поэт, находясь на другой стороне земли, написал, что его маленький дистиллированный город без преступности, нищих, борделей и толп эмигрантов-переселенцев, с университетом посередине и парками по краям вечером превращается в безлюдный пейзаж, как после атомной войны. Поэт был этим, по-видимому, недоволен, в его словах сквозило вялое отвращение к этой нездоровой стерильности, он страдал одиночеством, и это одиночество делало его значимым в собственных глазах. В том же стихотворении, кстати, есть молочник, который оставляет бутылки молока у частных домов и, когда оно скисает, узнает о смерти хозяина. Белецкий помнил об этом стихотворении, он читал его в молодые лохматые годы, когда интересовался поэзией, тем более запрещенной, и никак не мог взять в толк, почему это оставленное молочником молоко не тибрят те, кому оно нужнее. В факте отсутствия воровства молочных бутылок скрывалась какая-то неправда о человеческой природе, возведенная в норму социальной политики. И сейчас, пробираясь почти на ощупь по вечернему Орлеану, Рудольф Валентинович вспомнил об этом полузабытом стишке, потому что город, по которому он шел, напоминал тот, что описал когда-то опальный поэт: такая же пустота на улицах, как при радиационной угрозе, отсутствие фонарей на окраине, красноватая пыль от осевшего солнца на западе, далекий шум одинокой машины, что катилась из Орлеана в Славгород по пустому шоссе, и только отсутствие молочных бутылок у шлакоблочных пятиэтажек говорило о том, что Рудик был на своей стороне земли. Здесь он родился, рос, получал очень среднее образование, состарился, стал циником и потерял веру в то, что молочник хотя бы однажды поставит у порога его подъезда свежее молоко.

…Он вертел в руке визитную карточку, тупо смотря на нее, словно не умел читать.

– Навалочная, пятьдесят два. А мы где?

Это дом десять. И все. Улица кончается, – сказала Лидка.

Они стояли вдвоем на типовой улице Орлеана – безликий шлакобетон, подстриженные под ноль тополя без веток, чтобы они не давали пуха, то ли гигантские кактусы, то ли деревья… И все, тишина, покой и сонная грусть, как на кладбище.

– Значит, адрес липовый. Твоя правда.

– Это был маньяк. Отпетый маньяк, а ты… – Но Лидка не договорила.

Рудольф вдруг пошел вперед, туда, где начиналась степь с ковылем, камнями, оставшимися здесь еще с ледникового периода, насаженными лесополосами и перекатиполем, которое вдохновляло иных бардов на сочинение песен о вольной бездомной жизни.

Улица оканчивалась бензозаправкой. Рядом чернела старая железнодорожная одноколейка, заросшая травой. Справа была какая-то стройка. В кассе никто не сидел. Рудик с сомнением вытащил заправочный пистолет из колонки, потрогал пальцем его дуло и не нашел на нем следов бензина.

– По-моему, здесь уже давно не заправляют.

– Пойдем с этой Навалочной, – посоветовала ему Лидка. – А то нам навалят. Начистят так, что костей не соберешь.

Но Рудик был непреклонен. Может, он втайне хотел, чтоб ему навалили, а может, как гончая, взял след. Он обогнул кирпичную коробку, где располагалась касса, зашел с торца и поманил Лидку пальцем. Дериглазова увидела обшарпанную дверь, рядом с которой висела вполне официальная вывеска – такие вешают у дверей министерств и ведомств: «Экзекуции. Моральный и материальный аспект. Тренд. Роуминг».

– Вот видишь. Оказывается, все легально. Они еще и моральный роуминг втюхивают. Просто незаменимые люди.

– А почему у них на двери буква «М»? – обратила внимание Лидка.

В самом деле, на единственной двери, ведущей в фирму, была прикреплена эта во всех смыслах сомнительная буква.

– Просто здесь раньше была уборная, – предположил Рудик. – Они сняли это помещение, чтобы меньше платить за аренду. Логично?

– Логично… – откликнулась парикмахерша. – А может, сюда только мужикам можно?

Белецкий пожал плечами:

– Сейчас проверим. Но они, наверное, закрыты…

Тронул дверь. И оказался неправ: она податливо провалилась под его рукой, потому что была незапертой.

Рудик и Лидка вошли в предбанник. Люминесцентная лампа в вышине мигала, освещая прозекторским светом один старый писсуар в нерабочем состоянии, который был обмотан захватанным целлофаном.

– Я оказался прав, – пробормотал Рудольф Валентинович.

Он задумчиво заглянул в писсуар, как будто хотел обнаружить в нем ответы на терзавшие Лидку вопросы. Но увидел внутри лишь многолетнюю ржавчину. Ему вдруг пришло в голову, что писсуар похож на чью-то забытую душу, не определенную ни в ад, ни в рай и томящуюся в безразличном антидуховном хаосе без надежды на муку или просветление.

Он взялся за ручку из поддельного золота и открыл еще одну дверь, уже дорогую, обделанную пластиком и деревом, указывавшими на то, что моральные экзекуции с респектабельным оттенком производятся именно за ней.

В легком офисном кресле сидела женщина лет тридцати, которая кормила грудью довольно крупного младенца. Голова его была непропорционально большой, толстые и, как показалось Белецкому, сильные ножки были загнуты дугой, почти соприкасаясь друг с другом ступнями. Перед ними стоял включенный телевизор, внутри которого бесновались помехи – то ли передачи давно кончились, то ли был включен какой-то пустой канал, под стать люминесцентной лампе в коридоре мигавший и заливавший кабинет веселым мертвенным светом.

– К тебе можно, дорогуша? – спросил женщину Рудик как мог развязно, ибо убедил себя, что тайны никакой не было, а был всего лишь общественный туалет, наскоро переделанный под офис, пустой телевизор и оставленная мужем кормящая мать.

Однако последняя оказалась довольно странной. Она кого-то сильно напоминала, но Рудольф Валентинович, обладавший энциклопедическими познаниями, не стал разбираться с аллюзиями в своей собственной голове и вымел их прочь азартом от возможного выяснения отношений.

– Да вы не стесняйтесь, кормите. Детей я не люблю, я с ними часто имею дело, – успокоил Рудик кормящую мать. – А зачем вы смотрите по телевизору помехи? Какой в этом толк?

– Мы используем его как осветительный прибор, – ответила женщина. – Кроме того, у нас принято медитировать на помехи. В них при желании можно разглядеть именно ту передачу, которая вам нравится, а не ту, которую показывают насильно.

– Не понял, – пробормотал Рудольф Валентинович, неожиданно наливаясь внутри некорректным гневом. – Какая здесь медитация?

– А японский сад камней? – нашлась кормящая мать. – Вы смотрите на маленький камень и переноситесь, к примеру, на Тибет или в затомис Небесной России. Правда, церковь это осудила, – сказала она самой себе. – Торквемада за медитацию сжигал на костре. И правильно делал.

– Ну это когда было, – по возможности беспечно поддакнул ей Рудик. – Сколько веток нужно было наложить, чтобы спалить какого-нибудь несчастного йога. У нас-то в Орлеане и деревьев почти нет.

– А керосин? – нашлась секретарша. – Про керосин-то вы и забыли.

– Слушай, не гони, – брякнула Лидка, потеряв терпение. – Она же гонит тебе, гонит! – воскликнула она Белецкому. – Ты разве не видишь?

– Я знаю, – согласился хирург. – И я уже заторчал.

– И отчего ты торчишь? – с подозрением спросила парикмахерша.

– А оттого, что каждый должен нести свой крест, – пробормотал Рудольф, переживая в голове какую-то потаенную мысль. – Но я не люблю носить тяжести.

– Нужно тренироваться, – посоветовала ему кормящая мать. – Кладите на плечи тяжелый камень, когда идете на работу.

– Ну все, хватит! – вышла из себя Лидия. – Ваш экзекутор ко мне пристает, вы поняли? Я его порву на куски, если не прекратит, вы поняли? Буду рвать, терзать и ломать, вы поняли?

– Погоди, – прервал ее Рудольф Валентинович. – Давай прозрачнее. Культурнее давай… А это что за тварь? – спросил он вдруг.

До него только сейчас дошло, что кроме секретарши в офисе находился какой-то загадочный зверь, который сидел в клетке за телевизором и время от времени просовывал сквозь прутья свою рыжую усатую морду.

– Это камышовая кошка, – сообщила секретарша. – Звать ее Гиневра.

– И чем вы ее кормите?

– Человеческими жертвами. Но чаще рыбой. Или мясным фаршем из кулинарии. Она олицетворяет беспокойную совесть, которая дает себя знать даже у отпетых подлецов. Клетка – это ребра. Гиневра – невидимая хищная субстанция, а клыки… Видите эти ужасные клыки? Они будут грызть вашу плоть изнутри и не успокоятся, пока не прогрызут насквозь.

– Ну, это уже фантазии, – отмахнулся Рудольф Валентинович. – У подлецов нет совести. А души тем более. И вообще… Он в своем уме… ваш экзекутор?

– Конечно, нет, – согласилась кормящая мать. – Но хочется верить, что ум у него когда-то был.

На это Гиневра, олицетворявшая совесть, посмотрела на посетителей недовольным взглядом и повернулась мордой к стене.

– В общем, у нас к вам дело. Ваш сотрудник решил, наверное, провести роуминг и начал приставать вот к этой бедной убогой женщине… – И Рудольф Валентинович показал на Лидку, лицо которой перекосило от возбуждения и гнева.

– Я голову проломлю, если не отстанет, – пообещала бедная убогая женщина, не уточнив, правда, кому именно.

– Прикрой хайло, – ласково, с высоты своего авторитета посоветовал ей хирург. – Нам не надо никаких роумингов, дорогуша, – проворковал он секретарше, не намереваясь выпускать разговор из-под своего контроля. – Кстати, что означает роуминг в вашем случае?

– Мы только начали работать, – ушла она от ответа. – Все вопросы к руководству.

– Но все-таки?

– Ну… бывает телефонный роуминг, знаете?

– Ну и?..

– А у нас морально-нравственный.

– А кому он сейчас нужен… морально-нравственный? – опять вонзилась в разговор Лидка.

– Пока не нужен. Но мы исходим из законов рынка. Во всем мире спрос рождает предложение, согласны?

– Согласен, – кивнул Белецкий.

– Но в России наоборот. У нас предложение рождает спрос.

– Ну и дальше что?

– Мы предлагаем истязания по морально-нравственной части. И надеемся, что это будет востребовано обществом.

– Но угрожать-то зачем? – рявкнула Лидка. – Про смерть угрожать зачем?

– А морально-нравственное и есть смерть, – сказала кормящая мать. – Для многих. А для вас уж точно.

– Истязания… – задумчиво повторил Рудольф Валентинович. – От этого, наверно, можно получать наслаждение. Как у маркиза де Сада или Мазоха. Вы ведь сюда клоните, верно?

– Я никакого Мазоха до сих пор не получила, – опять встряла в разговор Лидия Павловна.

– Еще получишь. Я тебе объясню, как это нужно делать, – пообещал хирург.

– Речь не про то, – не согласилась с ними секретарша. – Но если вам хочется наслаждаться и хлестать себя по сусалам, то ради бога…

– Ты хочешь хлестать себя по сусалам? – спросил Рудик у Лидки строго.

– У тебя чего, крышу снесло? – И Дериглазова покрутила указательным пальцем у своего виска. – Не ожидала от тебя такой гадости.

– В общем, кончайте с этим, – сказал Рудольф кормящей матери по возможности твердо. – Мазоха мы и сами подымем. А морально-нравственного нам не нужно. А то мы милицию позовем.

Здесь младенец заволновался, зашевелил ножками и как-то печально застонал. Начала мотыляться и Гиневра. Она просунула морду сквозь прутья и стала их ожесточенно грызть.

– Ладно, – согласилась секретарша, поправляя грудь так, чтобы младенец поглубже захватил черный сосок. – Я вижу, что с вами каши не сваришь.

– Именно. Мы такие. Где сядешь, там и слезешь; плюнь в глаза – Божья роса… В общем, не съешь, а выплюнешь.

– А буква «М» на входе, – прервала дотошная Лидка эскападу своего кавалера, – это ведь от мужского туалета?..

– Значит, она опять перевернулась! – расстроилась кормящая мать. – Я сейчас не могу пойти… А вы, когда будете уходить, переверните букву наоборот.

– И что тогда случится? – поинтересовался Белецкий.

– А вы сами догадаетесь, – ушла секретарша от ответа. – Значит, что передать экзекутору? Как звать-то вас?

– Скажите, здесь были те, кому жизнь по барабану, – пробормотал хирург.

– Скажите, что была чета Дериглазовых. – Лидка взяла Рудольфа Валентиновича под руку.

– Это она Дериглазова, а я нет. – И Белецкий вырвался из-под ее крепкого локтя.

Они вышли в мигающий предбанник с детской верой в сердце, что странная ситуация наконец-то разрешена. Там же темпераментная Лидка закатила хирургу звонкую пощечину:

– Это тебе за Мазоха. А это за де Сада!.. – И в довершение она хлопнула любовника по заднице.

Раздался глухой звук, напоминающий тот, с которым падают вниз лопнувшие штаны.

Рудик вытер подбородок несвежим платком, потому что от пощечины у него из носа потекли сопли.

Не сказав ни слова, он пошел на улицу и посмотрел на букву «М», прибитую к двери сомнительного офиса. Взялся рукой за металлический квадратик и перевернул его вверх ногами…

– В самом деле… – пробормотал он. – Вот черт.

Перед ними вместо «М» оказалась «W».

– И что это такое? – не поняла Лидка.

– «Welcome», значит, – объяснил просвещенный врач. – А может быть, и не «Welcome»…

На улице была египетская тьма.

2

– …Я думаю, после нашего визита все прекратится, – успокоил Лидку Белецкий, когда они подходили к ее дому.

– Что все? – не поняла она.

– Эволюция видов, движение Земли, всемирное тяготение… А твой все копает… – заметил Рудольф Валентинович, имея в виду Игоря.

Землекоп в темноте был похож на привидение. Его спину освещал фонарь на доме, пот катился градом, рубашка прилипала к телу, а он все рыл и рыл, рыл и рыл… Грядка получалась высокой, гигантской – сродни братской могиле. Веселые звезды, перемигиваясь, смотрели с высоты на Игоря, а Бог не смотрел, потому что у него были другие дела.

– Это что, для коллективного захоронения? – спросил Рудик беспечным тоном счастливого человека.

– Да пусть себе роет, чего привязался? – махнула рукой Лидка.

– Не спорю. Он может рыть. Но сперва пусть объяснит, кого он хочет здесь похоронить?

Рудольф Валентинович в одно мгновение сделался липким, сладким и гадким. Эта липкость была не снаружи, она была внутри, от нее сердце прилеплялось к ребрам, а желудок поднимался к мозгам. Впрочем, для подобного феномена нашлись объективные основания: Рудик почувствовал нечто вроде ревности. Любить он не умел, но ревновал, тем не менее, всегда, потому что знал себе цену и его задевало, когда эту цену не знали другие.

– Да отвяжись ты, – отрезал довольно внятно Игорек, работая лопатой, как снегоуборочная машина.

– Что? Что ты сказал? – Щека Рудольфа начала дергаться, рука легла на невидимый курок, а где был этот курок, черт его знает…

– Не грузи, – глухо повторил землекоп.

– Хватит, Рудя, отстань, – попросила Лидка, но было поздно.

Белецкий ударил мальчика под дых. Кулак вошел в Игорька, как в физкультурный мат. Землекоп сразу же, без борьбы осел на землю и получил еще удар ногою в лицо.

– Вот сука… Вот тварь! – шептал Рудик, слегка добавив и упиваясь своей бесконтрольной силой.

Взрыв его ненависти был страшен. Игорек пополз на карачках к калитке. Хирург же взял в руки лопату и начал забрасывать его землей.

Калитка под напором упрямого лба отворилась. Мальчик, подобно блуждающему кургану, выполз на улицу.

Где-то залаяла собака. Над озером в фиолетовой тьме показался абрис луны, похожий на лампочку, как если б ее зажгли за тюлевой занавеской.

Белецкий тяжело дышал, не выпуская лопату из рук. Он повернулся к Лидке и на всякий случай кинул в нее землею.

– А ты ведь убивец!.. – пролепетала потрясенная Лидка.

– Да пошла ты к чертовой матери, проститутка!.. – душевно сказал ей Рудольф Валентинович.

Он услыхал, что из дома доносились крики ее запертого сына. И в ответ на них парикмахерша сама зарыдала и стала грызть свой кулак, как неспелое яблоко.

А Игорь, меж тем, решил покончить с собой.

Решение это родилось мгновенно, но готовилось исподволь, потому что в крашеной Лидке была вся его юношеская жизнь, вся забота и страсть, а поношение, которое он только что перенес, не оставляло шансов для последующего уважительного отношения к себе.

Он вышел в земле и крови к берегу озера. Коснулся ступней соленой воды, которая показалась ему неожиданно холодной.

Игорек вдруг понял, что не может топиться в одежде. Разделся догола, отлепляя от себя майку и трусы, как если б они были намазаны клеем. Сначала прорезал, всхлипывая и задыхаясь, мелководье. Когда вода достала его живота, кинулся в глубину топориком. Рассек лбом волну, открыл рот под водой, пытаясь вдохнуть, чтобы сразу захлебнуться и кончиться тут же.

Ему показалось, что он находится внутри прохладной перины. Вода, тяжелая и густая, вытолкнула его на поверхность, как язык выталкивает из гортани застрявшую кость.

Он попробовал еще раз… Нет, бесполезно. Озеро как батут подбросило его прямо к луне.

…Он выбрался на берег, дрожа от нервов и невозможности совершить самое простое дело.

– Даже и не думай, – донесся с берега чей-то ласковый голос. – Здесь сто двадцать граммов соли на литр воды. Утонуть невозможно.

Игорь поднял голову. На берегу стоял какой-то незнакомый аристократ неприметной наружности. Кажется, с сигарой в зубах. Подробнее его наружность утопленник не рассмотрел.

Человек помахал ему рукой и скрылся из вида.

3

Рудольф Валентинович вошел в свои апартаменты уже успокоенным, обретшим прежнее лицо иронического стоика, готового ко всему и не жалеющего ни о чем.

Первым делом он заглянул к отцу. Тот спал, широко открыв рот и выпуская из себя смрадное дыхание старого человека.

Рудик потрогал простыню и нашел ее еще более влажной, чем она была двумя часами раньше. Тяжело вздохнув, он подумал о том, что медицина бессильна победить пролежни, бессильна победить смерть, бессильна вообще сделать нечто, что выходило бы за рамки обыденного. Да, он считал себя обыденным человеком. Когда-то в молодости он заходил в ванную и видел там потерявшую сознание мать. Кафель был залит густой кровью, перемешанной с гноем, кровь текла из шишкообразного образования на голове примерно раз в неделю. Поначалу это было очень страшно, но в конце концов Рудик привык и уже не пугался того, что мать становится невесомой, словно тополиный пух, и вот-вот взлетит. Она всю жизнь боялась врачей и цепенела перед ними, как перед нечистой силой. И, наверное, в пику этому страху Рудольф Валентинович стал неплохим хирургом, готовым на все и не принимающим беды пациентов близко к сердцу, потому что его сердце было очень маленьким, а беды пациентов были очень большими, они все равно бы не влезли в него, а лишь расцарапали бы нутро и изнурили до потери любви к жизни. А жизнь эту, с ее неурядицами и кровью, Белецкий очень любил, потому что считал себя первым. Когда ему предложили после аспирантуры остаться в Ленинграде, он отказался, уповая на то, что на родине своего отца, в Орлеане, он будет тем, чем никогда не станет во второй столице России. И это случилось. Он вошел в положение Бога с той лишь разницей, что в Кулундинской степи почти никто не давал взяток, а если и давали, то даже не борзыми щенками, а блохастыми дворнягами, которых не посадишь на цепь, не научишь рвать на части врагов, а просто поговоришь по душам, как человек с человеком, а этого, как ни крути, слишком мало…

Рудик скинул с себя грязную рубашку.

Пошел на кухню, намереваясь вскипятить чайник, но, вертанув кран, обнаружил его совершенно мертвым. Из него выпала только одна ясная капля воды, похожая на слезу замученного святого, и кран издал священный звук «ом», как написал однажды один барнаульский поэт.

– Ага… – пробормотал Рудик, неосознанно подражая ассистентке-ветеринару, – ага…

Он вспомнил, что сорвал резьбу перед уходом к Лидке Дериглазовой и сам же перекрыл в квартире воду.

Несмотря на поздний час, впихнул телефонный шнур в розетку и накрутил номер коммунальной службы.

– Диспетчерская? Это из сороковой. У меня кран издох на кухне. Ну да, дом шесть, квартира сорок. Белецкий Рудольф Валентинович… Только завтра? Ну черт с вами, пусть завтра…

Повесил трубку и некоторое время отупело смотрел в стену. Заглянул в пустой холодильник. В нем, кроме зимы, находилась пластиковая бутылка початого кваса.

Он отвинтил крышку, отпил из горлышка, скривился и выплюнул коричневую жижу в раковину.

В дверь позвонили. Рудик вздрогнул, потому что время было позднее и он никого не ждал.

Но, тем не менее, смело открыл дверь, чтобы его никто не назвал трусом, прежде всего он сам.

На лестничной площадке стоял мужичок в короткой остриженной бороде и войлочных ботинках на молнии. Выражение его обветренного лица было настолько добрым, что сразу закрадывалась тяжелая мысль: а уж не гуманист ли он? В руке он держал походный чемоданчик из поддельной кожи, на голове носил выцветшую жокейку с надписью «Born in the USA». В целом это выглядело привычным. Единственной странностью в его облике была, пожалуй, длинная палка в левой руке с загнутым носиком, напоминавшая хоккейную клюшку.

– У вас краны текут? – спросил он душевно, делая в слове «краны» ударение на последнем слоге.

– У нас… – откликнулся в замешательстве Рудольф Валентинович, скользнув взглядом по его руке, на которой синела татуировка «Э. Х. 21. 7. 1899». – А мне сказали, что только завтра будут, – добавил он, пытаясь уместить увиденное в голове.

– Ночами работать удобнее. За это сверхурочные платят. И потом, завтра – всегда неизвестность, ведь так? – Бородатый слесарь лукаво подмигнул ему, и матовые глаза его зажглись новым сполохом утробной доброты.

– Что ж… Заходите, – разрешил Рудик, опрометчиво пропуская его в квартиру.

Какое-то волнение подкатило вместе с кровью к голове. Что-то здесь было не так, но что именно настораживало в слесаре, этого Рудик не понял. Может быть, короткая интеллигентская бородка полярника, но мало ли полярников сновало кругом, особенно в Кулундинской степи, когда в январе морозы зашкаливают за минус тридцать?..

– Здесь… На кухне, – пробормотал хозяин. – Ботинки можете не снимать, у меня все равно грязно. А палку оставьте у двери. Кстати, что это за палка? Она у вас какая-то странная.

– Это клюшка для гольфа, – объяснил слесарь и, все-таки сняв ботинки, прошел на кухню.

– Я так и думал, – с готовностью подтвердил Белецкий, равнодушно прислушиваясь к тому, как его сердце сделало неритмичный сбой и провалилось куда-то к кишкам. – А для чего она здесь нужна, ваша клюшка для гольфа?

– Колоть орехи. Защищаться и наступать. Добро должно быть с кулаками, ведь правда?

Рудольф Валентинович кивнул, хотя и не разделял подобной точки зрения, потому что не разделял вообще никакой точки зрения. Сама точка зрения была слишком мелка для его широкой натуры, а от сентенции слесаря повеяло чем-то пыльным и полузабытым – какой-то «Литературной газетой», которую в свое время выписывал интеллигентный отец, дискуссиями о морально-этическом и литературно-типическом… В общем, нервы Белецкого от всего этого сдали еще больше, и Рудик приблизился к состоянию прострации.

А гость тем временем подошел к раковине. Он был без носков, и ногти на его пыльных ногах оказались аккуратно подстриженными и покрашенными в розовый цвет.

– Этот? – спросил он, имея в виду кран.

– Ну да, – беззаботно подтвердил Рудик, стараясь искусственным оптимизмом подавить внутреннюю нескладуху. – А вы как… вашей клюшкой деретесь, что ли?

Слесарь, не ответив, открыл кран. А потом его закрыл. Снова открыл и снова закрыл.

– А про немецкий клуб забыли? – напомнил он. – Что открылся две недели назад? Там сделана первая в Кулунде площадка для гольфа.

– Так вы немец, – облегченно выдохнул Белецкий. – Я тоже немец, но не клубного типа.

– Можете звать меня Эрни, – разрешил слесарь. – Мать моя была протестанткой-девственницей, отец – заядлым охотником. В день совершеннолетия он подарил мне ружье, а мать – толстую Библию. В ней было все за исключением Иоанна Богослова. И мне это показалось странным. Библия без Апокалипсиса… разве такое может быть? В чем же тогда смысл духовной жизни, если в ней отсутствует Судный день?

– Не знаю. Не интересовался, – ушел от ответа хирург, потому что влезать в эту тему ему показалось дурным тоном. – Девственница была вашей настоящей матерью?

– Возможно. Я как-то и не думал об этом. Девственность слишком легка для нашего тяжелого мира. Она улетучивается в стратосферу и парит выше всех облаков.

– Так что же насчет моего крана? – напомнил Рудик о наболевшем, земном.

– Воду, что ли, перекрыли?

– Перекрыл.

– И правильно сделали. – Слесарь вынул из чемоданчика ключ и начал вертеть им заскорузло-присохший кран. – Помните, как написано в одной древней книге? «Во время танго она терлась о его пах своим горячим выпуклым животом. Но под платьем оказалась такой же перезрелой, как и была снаружи…»

– Это ведь из Апокалипсиса? – предположил Рудольф Валентинович смиренно. – Глава пятая, стих десятый?

– Все точно. Ваше знание духовной литературы восхищает. А вы не верили, наверное, что я приду?

– Что сегодня – не верил.

– А вы вообще, по-моему, не верите людям… – Гость наконец-то отвернул кран, внимательно осмотрел его, придвинув вплотную к глазам, и засунул в свой чемоданчик. – Я вам керамический поставлю. Итальянский. Сделано в Китае. Керамика долго служит.

– Да мне все равно. Ставьте что хотите. По мне лишь бы лилось, – согласился Рудик, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел в уборную.

– Так что же по поводу веры? – напомнил слесарь, привинчивая свою китайскую Италию к алтайской трубе.

– Мне нечего сказать.

– А я вам объясню. Если кто-либо верует, тот и мыслит. Не веруя, не мыслят. Лишь веруя, мыслят. А вы не мыслите, потому и не веруете.

– Значит, я идиот? – осведомился Рудик без всякой злобы.

– А это уже вам самому судить… Думаю, что да, идиот, – задумчиво сказал гость. – Ну вот, готово… А вы волновались. – И он покрутил новый кран туда-сюда.

Белецкий кинул на слесаря озадаченно-тусклый взгляд. Только что он дрался по пустяковому поводу, вернее, вообще без повода. Сейчас же повод был – в собственном доме Рудольфа Валентиновича назвали идиотом. Хотя, если рассуждать в литературном смысле, то это было, скорее, почетно, нежели обидно. А если не трогать классическую литературу и оставить ее в покое, то за такого идиота нужно долго бить. Борясь с усталостью, похерив нежность и любовь ко всему живому, переработав классический гуманизм в подросткового, кипящего слюной Заратустру. Но рука не поднималась, пальцы не сжимались в узловатый кулак, язык прилип к гортани, а в ногах появилась старческая дряблость, которая бывает только при расслаблении членов.

– Нужно открыть воду, проверить… Где? – потребовал ответа слесарь.

– Там, – неопределенно сказал Рудик, имея в виду ванную.

Гость же вместо этого прошел мимо нее вперед, заглянул в маленькую комнату-пенал, где лежал парализованный отец.

– Не здесь, – пробормотал хирург.

– Вижу, что не здесь. Мокрые простыни несколько дней не меняли? Значит, пролежни уже начались. Старик долго не протянет, хорошо… – Он одобрительно похлопал Белецкого по плечу. – Падающего подтолкни., а тонущего утопи… все правильно.

Он заглянул в гостиную, будто удовлетворяя свой ленивый бросовый интерес…

– Не здесь, говорю, – возвысил голос хозяин.

Но слесарь его не слушал. Он вдруг встал на колени, залез под кушетку, на которую Рудик заваливал своих девиц, и вытащил из пыльного угла небольшую урну из поддельного мрамора с православным крестом на круглом боку и кремлевской звездой, парящей в выдавленном небе.

Рудольф Валентинович здесь вообще лишился дара речи, поскольку эта урна была главной тайной его многотрудной личной жизни сродни венерическому заболеванию или душевному дефекту, которые стараешься скрыть от других.

Слесарь покрутил урну в руках и заглянул в торец. Тяжело вздохнув, присел на кушетку.

– Рудик, Рудик… Ну зачем ты? Разве так можно? – Он сокрушенно покачал бородатой головой.

Рудольф на это рванул ворот майки, начав задыхаться то ли от наглости пришельца, то ли от собственной трусости, что сейчас все выяснится и разъяснится.

– Я расскажу тебе одну короткую историю, – вздохнул слесарь. – Учитель сказал ученику: «Положи соль в воду и отпей от края чаши. Каков вкус?» – «Соленый». – «Отпей немного от середины. Каков вкус?» – «Соленый». – «Отпей немного с другого края. Каков вкус?» – «Соленый». – «Тогда зачем ты пил столько раз? Достаточно было и одного…» – И гость поглядел Рудольфу в глаза. – Зачем увеличивать собственные преступления? Разве одного раза недостаточно, чтобы хоть что-нибудь понять? – Он сделал паузу.

Белецкий знал, что от него ждут внятного аргументированного ответа, но сказать ничего не мог.

– Я почти не ем соли… Соль – это белая смерть.

– Есть у тебя какой-нибудь нож? – деловито спросил Эрни.

Не дождавшись ответа, сам открыл обшарпанное трюмо, вытащил оттуда столовый нож и ловко поддел крышку урны. Запустил в нее руку, зачерпнул горстку пепла, понюхал его и обмазал им лицо и шею Рудольфа Валентиновича.

– Что это за пепел?! – заорал он. – Что это за пепел?! Это – твоя мать, сволочь! Твоя родная мать, которая всю жизнь свою положила, чтобы дать тебе, дураку, высшее образование! На тебе, на!.. – И он запорошил Рудольфу Валентиновичу глаза. – А ты пять лет, сволочь, не можешь ее похоронить! Пять долгих лет! Сжег в Петербурге и так и не похоронил!

– Я… не было времени… Не мог, – лепетал Рудик, кашляя, оттого что мать в виде пепла застряла у него в горле. – Земля дорогая, денег нет…

– …Только возишься со своими шлюхами! Устроил здесь траходром и торчишь! Только пыль в глаза пускаешь! Какая же ты сволочь, Белецкий! Низкая гнусная тварь!

Он начал бить его по лицу открытыми ладонями, по-женски, не больно, но очень обидно. И налитые щеки Рудика издавали жалкий беззащитный звук, похожий на чавканье грязи под резиновыми сапогами: хлюп, хлюп, хлюп…

Хозяин квартиры рухнул на колени. Измазанный материнским прахом, похожий то ли на негра, то ли на черта, которого изгоняют из ада, он вывалился в коридор, а потом дальше – на лестничную площадку, на ступеньки, что были выщерблены бессмысленными ногами, ходившими без дела туда-сюда…

Покатился вниз до следующего пролета, а дальше – еще ниже, не останавливаясь и сам не препятствуя своему падению.

Будто что-то тяжелое спустили в мусоропровод после дружеского застолья или же в подъезде хрущевской пятиэтажки появился лифт-призрак.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю