Текст книги "Уши в трубочку"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Иоганна Амадея, – кивнул я понимающе, – знаю, он этими делами баловался. Недаром же в восемьдесят два года к восемнадцатилетней сватался. Ты делай яичницу, делай! Идеомоторика дело говорит.

ГЛАВА 15

Яичница в самом деле получилась восхитительная, я даже заподозрил, куриные ли яйца, может быть, контрабандные с какой-нибудь Веги или Эпсилона, а ветчина не ветчина вовсе, а мясо курдля… нет, курдль не может быть таким вкусным, слишком огромный, нежное бывает только у мелкоты.

Торкесса ухомякивает за обе щеки, на меня не смотрит, словно в ее мире обедать с мужчиной намного неприличнее, чем с ним же предаваться сексуальным фантазиям, лицо порозовело, румянец окрасил кожу, глаза блестят, как жемчужины на солнце.

– Что теперь? – спросила она, когда я самолично, такое важное дело женщинам нельзя доверять, приготовил кофе.

– Бороться и искать, – ответил я, – найти и перепрятать.

– Что перепрятать?

Я поставил перед ней чашку с дымящимся кофе. Торкесса смотрела непонимающими глазами.

– Так говорится, – объяснил я.

– А смысл?

– А при чем здесь смысл, – сказал я чуточку раздраженно. – Кто тебе сказал, что всегда должен быть смысл?.. Вот была бы жизня жутковастенькая!.. Просто говорится, как… как будто скользишь по маслу. Говоришь, говоришь, а думаешь совсем другое. Потому нас так трудно прищучить, прижучить, поймать под ноготь. Человек думает одно, говорит другое, а делает третье… Ты пей, а то остынет. Или останешься без кофе, мы сейчас уходим.

Она спросила с надеждой:

– Ты уже знаешь, куда идти?

– Да, – ответил я.

Допил кофе, отодвинул чашку, поднялся. Лицо мое напряглось, сам чувствую, как натянулась кожа, в глазах жжение, наверное, это так сам ощущаешь неистовый и местами беспощадный блеск.

– Куда?

– Прямо, – ответил я твердо. Заметив недоумение в ее глазах, объяснил, снисходя к женскости: – Сказано же, дорогу осилит идущий!

Она торопливо дохлебала темный напиток, а когда я направился к двери, послушно оказалась сзади, как правоверная мусульманка. Я повел к выходу, но внезапно возникло такое острейшее чувство опасности, что ноги примерзли к полу. Торкесса ткнулась мордочкой в спину, высунулась, проследила за моим взглядом. В стене напротив медленно вращаются лопасти вентилятора.

– Откуда? – спросила она в недоумении. – Когда входили, этого не было…

Я чувствовал, как меня проняла дрожь, по спине пробежали мурашки размером с черепашек-ниндзя.

– Что случилось? – спросила она встревоженно. – Ваше Величество, вы так сбледнули!

– Отступай, – велел я свистящим шепотом, – на цыпочках!

Она попятилась на пару шагов, глаза как блюдца, прошептала тихо:

– Да что случилось?

– Не видишь?

Мы доотступали на безопасное, как мне показалось, расстояние, и лишь тогда стена ощутимо вздрогнула. Раздался могучий рев разочарования. Торкесса охнула, схватила меня за руку.

– Это хронг? Это хронг, да?

– А хрен его знает, – ответил я нервно. – Но если узришь медленно вращающиеся лопасти, то какие тебе еще признаки беды нужны? Даже смельчак убегает со всех задних ног!

Я утащил ее обратно, путь через прихожую отрезан, голова раскалилась, мысли мечутся, как футболисты на поле, торкесса смотрит жалобными глазами.

– Придется, – сказал я, – через балкон.

Она ахнула:

– Вниз? С семнадцатого этажа?

– Да, – отрубил я.

– Никакая веревка не выдержит!

– Выдержит, – заверил я.

– Ты в своем уме?

– В своем, – ответил я нагло. – Спустимся на балкон шестнадцатого… нет, не пойдет, это тоже его квартира… на балкон пятнадцатого, а оттуда уже к лифту. Или к пожарной лестнице. Или я к лифту, а ты – к лестнице.

Она сердито сверкнула глазами, но смолчала, что удивительно для женщины. Пробежали через огромную квартиру, торкесса пыталась на ходу сдернуть с кровати простыню, начиталась или наслушалась, как из замков удирают по связанным простыням, а то и насмотрелась, кто знает, что у них за мир, я молча вытащил на балкон, перелез через перила, сейчас только бы не струсить, все зависит от того, главный я герой или второстепенный, главному ну никак нельзя с семнадцатого этажа, сполз пониже, раскачался и прыгнул.

Летел по воздуху не больше метра, но прошла вечность, я падал в холодном поту, а когда брякнулся на кафельный пол, долго не мог отдышаться. Сверху донесся испуганный голос:

– Кто-то ворвался в квартиру!

– Прыгай! – прокричал я и бросился к перилам. – Или опускайся, я тебя подхвачу!

– Боюсь!

– Но там тебя сожрут! – крикнул я. – Или используют как гусеницу для выкукливания своих личинок!

Сверху послышался шорох, показались ее ноги. Она повисла на кончиках пальцев, я приподнялся, перехватил ее за талию, потянул, но она не отпускала руки.

– Брось! – гаркнул я. – Или ждешь, когда тебя там схватят? И будем тянуть, кому большая половинка достанется?

Она рухнула мне в объятия, я подхватил на руки и бросился в комнату. На кровати возятся двое, при звуке распахнувшейся двери вскочили и ломанулись в стенной шкаф, не сообразили даже, что дверь балконная. Я бегом пронес торкессу в прихожую, кое-как открыл одной рукой замок, торкессу придерживал в это время коленом снизу, выскочил на площадку.

Из лифта как раз выходит солидный господин с портфелем. Увидев нас, вытаращил глаза, явно направлялся к той же двери, которую я оставил распахнутой.

– Придержите лифт! – крикнул я. – Спасибо!.. У нас там групповуха была, но передозировка, сами понимаете…

Он яростно всхрапнул, бросился в квартиру. Я внес торкессу в кабинку, двери захлопнулись, пол дрогнул, я ощутил, что быстро опускаемся. Торкесса прижалась ко мне, плечи тряслись.

– Я понимаю, – прошептала она мне в грудь, которую я старательно раздувал и раздвигал, – понимаю… почему самые лучшие наемники Вселенной – земляне… Почему именно вас выкрадывают, чтобы сделать Хранителями Печати, рыцарями Пространства, а также Бессмертными Гуингнерами…

– Ага, – сказал я с неловкостью. – А кто такие гуингнемы?

– Гуингнеры, – поправила она. – Хотя, возможно, в прошлые миллионы лет их звали и гуингнемами… Никто не знает, кто они и что они, но слух идет, что только рожденные на этой планете годятся…

– Да, – подтвердил я. – У нас и девки – хоть куда, и парни – хоть кого. Везде можем, только у себя не разберемся.

– Может быть, – предположила она, – вам просто так нравится?

Кабинка дрогнула и замерла, двери с медлительной неспешностью раздвинулись. Проплыла стена с развороченными почтовыми ящиками, на входе встретили толстую бабу с детской коляской. Я напрягся, однако баба, как ни странно, в самом деле баба, а не крутой мужик с двумя бронежилетами, а в коляске ребенок, совсем не привычно ожидаемая связка гранатометов.

Торкесса тоже вздохнула с облегчением. Мы переглянулись, засмеялись. По земле промелькнула плотная тень, над головой нарастало механическое стрекотание. Я вскинул голову, над нами стрекочет винтом или мотором вертолет. Мужик, сидя на краю и держась одной рукой за косяк, что-то кричит в мегафон, как депутат на митинге избирателей, на ломаном русском языке что-то типа «Рус, здавайси!». Я показал ему не уже привычную пятерню с оттопыренным средним пальцем, а по старинке вздернутый кулак левой руки, при этом правой выразительно стукнул по бицепсу, чтобы кулак подпрыгнул, как бы засаживая апперкот снизу. Ну, пусть будет апперкот, это я с оглядкой на парентлок.

Мужик в испуге выронил мегафон и выпорхнул вниз, красиво и поэтично раскидывая руки, аки лебедь. Следом за ним полетела ослепительно белая шляпа, но я мог бы и не видеть ее, все равно бы понял, что он из белошляпников, ибо парни в черных падают некрасиво, неэстетично, с дикими воплями, бранью.

Тело пронеслось с ускорением в девять и шесть, с грохотом, звоном и треском рухнуло на крышу автомобиля, вмяв ее, как пластилиновую. Стекла вылетели с красивым звоном, радующим душу, словно окна телефонной будки под лапой Годзиллы. Автомобиль просел и закачался, рвануло во все стороны пурпурным огнем, вспыхнуло, словно нефтехранилище под рухнувшим горящим боингом.

Нас догнала волна жара, подбросила. Мы красиво взлетели в воздух на фоне красно-пурпурной стены бушующего пламени, затем нас бросило на горящую опаленную землю. Торкесса еще хлопала глазами, ничего не понимая, но я-то понимал все, насмотрелся, ухватил ее за руку, закричал, что бежим, щас взорвется, а она не понимает, что там может взорваться, я тоже не понимал, но уже отвык задавать эти вопросы: знаю, что обязательно, ну что обязательно, как обязателен восход солнца!

Когда мы одолели только три шага, гулко и страшно ухнул взрыв. Жаркая волна догнала и окатила с головой. Могучий толчок в спины, мы рухнули, отползли, вскочили и побежали. Новый толчок, еще ужаснее, торкесса в панике оглядывалась, я – нет, я-то знаю, что позади зрелище, будто горит нефтяная вышка в Саудовской Аравии, тащил ее, пока не добежали до своей машины.

Рванули дверцы, ввалились с двух сторон, хватающие воздух широко раскрытыми ртами, как рыбы на берегу. Торкесса смотрела на меня как-то странно и старательно выпячивала грудь, уже знает, что всем самцам нравятся размеры этих желез, я съехал вниз по зеленому газону, ну и что, что не было, просто не заметил раньше, а теперь вот заметил, так что съехал по зеленому газону, машина едва не перевернулась посреди цветника, на шоссе кое-как выскользнули из-под колес огромного, как гора, грузовика, но быстро перебрались в левый ряд, иначе не ездию, дальше погнал, высматривая среди автопотока тех, кто за нами гонится, или тех, кого надо догонять нам, иначе на хрен и за руль садиться?

Только сейчас заметил, когда вот так начал присматриваться, что женщины практически все – красивые фотомодели, с высокой грудью, осиные талии, пухлые губы, словом, все нужные атрибуты, вплоть до последнего, который на самом деле первый: с виду полнейшие дурочки, а их мужчины – уроды, от грубых гигантов, в этом случае жены крохотные, до плюгавеньких сморчков, а в этом случае жены обязательно – сочные гаргантюгши.

Проехали мимо шумного многолюдного митинга, оратор с грузовика что-то кричит, остальные потрясают плакатами. Я с трудом разобрал надпись на самом крупном транспаранте: «Здесь производится сбор подписей за восстановление поруганного бассейна «Москва» на историческом месте».

Впереди образовалась вяло текущая пробка, автомобили сбавляли скорость, потом вдруг, как зайцы, прыскали в стороны, некоторые даже въезжали на тротуары, а самые пугливые пытались карабкаться по стенам: нам навстречу на приличной скорости тяжелый танк, весь облепленный грязью аризонских болот.

Торкесса взвизгнула:

– Он не по своей полосе!

– Где танк, там и его полоса, – ответил я мудро и прижал машину к бордюру, давая дорогу. – Заряженному танку в дуло не смотрят, пусть едет. Возможно, кто-то поехал говорить правду.

– Как это?

– Правду лучше всего говорить из танка… Ничего, главное, чтобы в танке за рулем не женщина.

Торкесса фыркнула, отвернулась. Мы проехали мимо огороженной желтыми лентами широкой площади вокруг элитного гиперуниверсама, оттуда доносится стрельба, я притормозил, чтобы не врезаться в зевак, даже на проезжую часть повыходили, глазеют, это не Америка, где все дисциплинированно разбегаются. У нас как на представление в цирке сбегаются, помню, на штурм Белого дома пришли смотреть тысячи, жен и детей привели, на пули и осколки никто внимания не обращал, туда же сразу подтянулись пирожники и продавцы мороженого, бизнес есть бизнес. Сейчас тоже, чую, сюда спешат продавцы пиццы и гербалайфа.

– Что там случилось? – спросила торкесса.

Я присмотрелся к подкрадывающимся фигурам, ведут непрестанную стрельбу, а с крыши гиперуниверсама сыпятся, как горох, сотнями и даже тысячами люди с трехстволками в руках и ушанками на бритых головах. Такие же точно, только визжащие и со злобными перекошенными лицами, подпрыгивают под выстрелами и падают на спину возле входа в гиперуниверсам, куда целеустремленно продвигаются люди с красивыми благородными лицами, все из себя, с осанкой и благородством в движениях, в пятнистых комбинезонах и плотно подогнанных бронежилетах.

– Все то же, – прорычал я зло.

– Ну скажи!

Я сказал еще злее:

– Снова американские суперэлитные части мочат русских и талибских террористов.

Она удивилась:

– Здесь? В Москве?

Я сдвинул плечами, крутил руль во все стороны, машина пробиралась через вяло текущую пробку.

– До тех пор, пока… Сами выращивают себе врагов и могильщиков.

Выбрались, помчались, по дороге торкесса засмотрелась на перестрелку между тремя автомобилями, я не реагировал, меня приучили к стрельбе, я ее настолько часто слышу с экранов, что по фигу все эти одиночные выстрелы и даже нескончаемые очереди из автоматов или пулеметов. Разве что красиво взорванный небоскреб заставит лениво повернуть голову да еще мощная мина под автомобилем, что подбрасывает его на высоту трехэтажного дома, а из него чтобы сыпались во все стороны самые разные части тела, чтобы куски окровавленного мяса шлепались смачно и звучно, как кипы сброшенного с крыши небоскреба мокрого белья…

Торкесса вздохнула:

– И как вы только в таком мире живете?

– ТАСС уполномочен промолчать, – ответил я.

Я наконец перестроился в правый ряд, пошел на большой скорости по дуге, что выводит на Окружную. Рядом жмутся к обочине владельцы автомобилей, которые даже не знают, где у автомобиля заднее лобовое стекло, пугливо пропускают вперед, я наконец-то выметнулся на простор, быстро перебрался в левый ряд.

– Хорошо, – вырвалось у меня, – у настоящего мужчины все должно быть под рукой: машина, квартира…

Я оборвал себя, взглянул на пышную грудь торкессы, стал смотреть на дорогу. Торкесса облизала губы, такие пухлые, спелые, сочные, сказала нерешительно:

– Тогда позволь мне тебе помочь…

Я удивился:

– В чем? За нами еще никто не гонится. Или я не рассмотрел?

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – сказала она и начала расстегивать рубашку.

– Э-э, – сказал я предостерегающе, – прекрати! Я, к твоему сведению, весьма консервативный рыцарь. Не копулирую все, что движется!

Она округлила глаза, ротик приоткрылся в изумлении.

– Как, почему?

– Потому.

– Но ведь все же…

– Я – не все.

– Но если ты герой…

Я поморщился:

– А я – супергерой. Я герой не уходящего дня, что весь истрахался, а герой будущего пуританского времени. И нынешним законам не подчиняюсь, а создаю их сам!

Она притихла, смотрела с великим уважением, я раздвигал плечи и делал каменное лицо с бараньим волевым взглядом, но чувствовал себя, понятно, вовсе не так, как декларирую. Все мы, живя в обществе, ходим по его законам: шаг влево, шаг вправо… чуть отшагнешь, пристрелит либо мода, либо общественное мнение. А если кто и допускает бунт, то всегда самый крохотный, вроде вяканья на кухне под стопочку водки, когда вроде бы все можно, человек за себя не отвечает, бес попутал, а вообще-то я белый и пушистый, ура государю-императору и спасибо за счастливое детство!

По авторадио передавали о катастрофах, обвалившихся домах, пробках на дороге, я тщетно поискал музыку, озлился, выключил вовсе. Торкесса искоса посматривала на мое нахмуренное лицо, протянула робко руку и пощупала, ну да, что именно пощупала, думаю, объяснять не надо.

– Брысь, – сказал я вяло. – Я же сказал…

– Я только хочу тебе помочь…

– А других способов не знаешь?

Она похлопала длинными ресницами, лицо кукольное, молодчина, так и надо: чтобы произвести впечатление, дети стремятся выглядеть старше, мужчины – умнее, женщины – моложе и глупее.

– Я выбираю лучший…

Я сказал досадливо:

– О господи!.. Ты в самом деле ничего больше не знаешь? Не умеешь?

Она протянула обиженно:

– Дорогой, я хочу тебя развлечь…

– Ну тогда стихи почитай, – предложил я.

Она захлопала глазами:

– Стихи? Какие стихи?

– Да хоть какие-нибудь, – ответил я. – Свои любимые. Ты хоть знаешь, что такое стихи?.. Ну, это слова из песен, только без музыки, поняла?

Она подумала, просияла.

– Да, поняла!… Ла-ла-ла… ла-ла… ла!… Лала-ла… ла-ла… ла!… Ла-ла-ла-ла… гоп-дыр!.. ла-ла…

Я прервал поспешно:

– Все понятно, я тоже уважаю Велемира Хлебникова, но только так, демократически, то есть слышал, что надо ахать. И еще есть… как их, Гиппиус и пан Бычковский… или еще кто-то. Но слушать не хочу.

Машина пронеслась под высоким ажурным мостом южнобутовского легкого метро, я засмотрелся на стремительно проскакивающие вагончики, едва не дал себя подрезать ловкачам, что зарабатывают на лохах.

– Кишка тонка, и танки наши быстры!

Торкесса переспросила испуганно:

– Что? Где танки?

Я скривил губы:

– Плохо тебя готовили к шпионской миссии.

– Почему? Я прошла курс ускоренной гипнопедии…

– На котором выучила восемьсот языков, – прервал я, – хотя действовать приходится в одном, и все такое же умное тебе вложили в башку, но бесполезное. Ну скажи, вот я не знаю других языков, ну и что, ты больше меня похожа на местную? Да тебя каждый раскусит. Ты вот уверена, что директор бара – это барбос, а бар с приглушенным светом – бардак, однако не знаешь, что такое халява или… или даже вебла!

Она переспросила:

– А что такое вебла?

– Ну вот, – сказал я саркастически, – вот и попалась!..

Она вскрикнула, я проследил за ее взглядом. Мимо пронесся потрепанный жигуль, я всеми фибрами ощутил под капотом усиленный мотор, я что-то стал очень чувствительный, сразу все замечаю, от жигуля вообще-то одна коробка, а внутри хрен знает что такое, хорошо, если простое феррари, а то, может, и вообще инопланетное. Четыре мужика, что в салоне, тут же отвернули головы и сделали вид, что вовсе не рассматривают нас, ну вот ничуть не интересуются.

Однако двое из них сунули правые руки к внутренним карманам пиджака, водитель поддавал газу, машина уходит в отрыв, они наблюдали за нами в зеркало, не двигались, оружия пока не вытаскивают.

Я сказал зло:

– А не пора ли оленю превратиться в дядюшку-волка?

Торкесса вскинула на меня взгляд прекрасных синих глаз.

– Что ты хочешь?

– Держи руль, – скомандовал я.

– А ты?

– Я прыгну к ним в автомобиль, убью тех с пистолетами и завладею пакетом.

– Ка… ким?

– Не знаю, – отмахнулся я. – Или кристаллом. В нашем случае, вероятно, особым чипом. Не прискипывайся к мелочам! Тебе это надо, мелочи?

Она вскричала в страхе:

– Но я… я не могу!

– Сможешь! – прокричал я страшным голосом, выкатывая глаза и раздувая капюшон шеи. Или щеки, не запомнил, но испуганная торкесса до предела вдавила педаль газа, машина слегка ускорила ход, впереди вяло текущая пробка, мы съехали на обочину, пытаясь пробраться фуксом, однако таких хитрозадых отыскалось много, развить приличную скорость не удается, я уже видел, что и не удастся, разрыв все увеличивается, я выругался, соскочил на ходу, едва удержавшись на ногах, ринулся вдогонку за мордоворотами в хитрых жигулях. Я не ахти какой бегун, у меня короткое дыхание, да никто из нас и не бегает иначе как за троллейбусом, так что я надеялся лишь на короткий рывок, ноги мои мелькали, как у арабского скакуна-шахида, но в груди скоро воспламенилась печь, из сухой глотки повалил дым.

ГЛАВА 16

Из последних сил я забежал с правой стороны, ухватился за дверцу. Она отворилась сразу, ноги подкосились, я упал и тем самым пропустил выстрел из пистолета над самой головой. Водитель попытался бить ногой в пальцы, меня волочило по гравию, затем пошел асфальт, я услышал торжествующий голос с заднего сиденья:

– Ах, вы не спонсор? Положите вилку!

И второй голос оттуда же:

– Да стряхни ты этого слабоумного…

Я с трудом подтянулся, водитель как раз занес ногу, чтобы подошвой по голове, я ухватил одной рукой за лодыжку, с силой дернул. Тело выскользнуло из машины, я успел увидеть, как на бешеной скорости развернуло и ударило головой о придорожный столб.

– Лучше казаться слабо умным, – ответил я, задыхаясь, – чем быть сильно мертвым.

Я начал подтягиваться, чтобы залезть в машину, уже вижу перекошенное страхом лицо его соседа, но на заднем сиденье двое, а с водителем никого: дверь постоянно лупит меня по спине, ноги волочатся по асфальту, скоро пятки задымятся. Из последних сил пытаюсь подтянуться, а в это время сидящий за водителем пытается перелезть на место шофера, а его сосед пока держит руль и бьет меня по голове, он вцепился в руль и бросал машину из стороны в сторону, то ли пытаясь стряхнуть, то ли потому, что на бешеной скорости мчимся по встречной полосе, но с заднего сиденья на переднее торопливо перелез крепкого сложения мужик, дважды выстрелил в меня в упор, но машину трясет, пули пролетели мимо, лишь одна больно дернула за волосы, а я изловчился и ухватил за руку с пистолетом.

– Как жаль, что вы наконец-то уходите…

– Это ты сейчас, – прорычал он, – перейдешь улицу на тот свет!!!

Некоторое время мы боролись, у него явное преимущество, одной ногой я держусь за хлопающую дверцу, меня тащит по асфальту, колени начинают дымиться, но и мужик осторожничает, страшится вывалиться.

Я прохрипел:

– А ты знаешь… что такое… безопасный секс по-русски?

Он рыкнул:

– Просвети…

– Это когда морду не бьют, – ответил я. – Но со мной тебе не светит безопасный…

Я ударил в морду из последних сил, дернул, грузное тело пронеслось мимо. Сзади донесся сочный шмяк, а чуть погодя визг тормозов, удар, еще удар, машины взлетают в воздух, другие таранят, пытаясь проскочить, но их разворачивало, в них врезаются все новые и новые, однако я ничего не видел, ибо на место водителя успел скользнуть другой, в остервенении начать бить каблуками по моим уже окровавленным пальцам.

– Ты получил зарплату вперед?

Я прохрипел:

– Это ты мне, человеку-невредимкe?

Сзади донесся истошный крик:

– Да сбрось ты его, мудила!

Мужик прорычал:

– Да, время бежит, а гости не уходят. Ничего, сейчас я тебя лишу девственности методом тыка…

Я огрызнулся:

– Ах, какой умный… Череп не жмет?

Он ухитрился достать каблуком мне по пальцам, я повис на одной руке, на коленях уже дыры, а он прокричал сверху глумливо:

– А теперь посмотрим на эту фигуру с оси икс…

Он протянул ногу дальше, держась за сиденье, попытался ударить каблуком и по пальцам другой руки, ошибка, вторая рука у меня наготове, ухватил, дернул, он вылетел из машины, но успел тоже ухватиться за дверцу, что хлопала, как при сильном ветре.

Я сказал злорадно:

– Африка – она и в Африке Африка! Держись крепче…

Перебрался по его телу в машину, сел рядом с водительским местом. А несчастный верещал в ужасе, теперь его трясло и волочило по асфальту, дорогие брюки вспыхнули огнем, он завыл, но держался за дверцу обеими руками, все-таки втянулся, сел за руль.

Я сказал ему ласково:

– Как отвратительно в России по утрам, верно?.. Чего руки трясутся, ты перед собой фотографию крокодила не ставишь?.. Надеялся улизнуть? Зря, на всякого Борю Моисеева найдется свой проктолог…

Водитель, крепко сбитый парень десантного вида, с перебитым носом и бычьей шеей, настоящий минотавр, пригнулся, вцепившись в руль, процедил сквозь зубы:

– Кто служил в армии, в цирке не смеется…

Я ощутил некоторое беспокойство, этот бык должен бы трусить покрепче, видел же, где теперь его напарники, сказал громко:

– Понять тебя можно, но некому. Мы – хорошие ребята, жаль – патронов маловато… Это значит, что сверну шею голыми руками.

Минотавр зло оскалил зубы:

– Не имей сто друзей, а имей всех врагов! Ничего, герой, боль уходит вместе с зубами…

– Тормози, – велел я. – Не фиг народ пугать. Или выезжай на свою полосу, а там к обочине. И без глупостей!

Он удивился:

– Вот так? А зачем?

– Подарок тебя ждет.

Он удивился еще громче:

– Зачем? У меня есть…

Воздух уже вокруг свистел, мы неслись как снаряд, столбы мелькали, как велосипедные спицы в колесе. Далеко впереди очень быстро вырастала бетонная стена, минотавр еще не успел договорить «…подушка безопасности», как я отворил дверь, прыгнул, с силой оттолкнувшись, чтобы долететь до склона, а там скатиться по зеленому газону.

Меня еще несло по воздуху, как футбольный мяч в подаче «сухой лист», когда сзади мощный удар, скрежет металла. Долго катило по траве, я все прислушивался, не громыхнет ли гулкий взрыв, но все тихо, только гудки автомобилей, шорох шин.

Голова гудела, я с трудом поднялся, меня шатало, некоторое время двигался, растопырив руки, похожий на пьяного. От меня шарахались, кое-как вскарабкался по склону на четвереньках, поднялся, как человекообразная горилла, услышал крики «маньяк!», «накурился», «зеленый человек», «болотная тварь», даже «болотная тварь-2», но не стал спрашивать насчет сиквела, по-моему, все-таки болотной твари-2 не было, их перебросили на другой проект, связанный с «Бурей в пустыне».

На моих глазах от бетонной стены отлепился совершенно плоский, практически двумерный металлический лист, зазвенел, о края можно обрезаться, появилось вздутие, выросло. Металлическая фольга, бывшая крышей, прорвалась, быкообразный водитель поднялся шатающийся, ошалелый, с неверными движениями.

Я не стал кричать «Стой, полиция!» и зачитывать права, просто бросился в его сторону со скоростью эстонской борзой, которую вывели для охоты на раненых черепах и престарелых улиток. В воздухе возник неприятный звук, я на бегу поднял голову. С неба опускается вертолет, сильные струи воздуха свалили моего минотавра, но двое крепких парней соскользнули вниз, подхватили и быстро засунули в кабину, после чего залезли сами.

Вертолет начал подниматься, я заорал в ярости, разогнался, прыгнул, пробежал по крышам автомобилей, подпрыгнул и успел ухватиться за лыжу. Один из парней тут же выхватил пистолет и начал палить. Пули с неприятнейшим звоном рикошетили о металл, я инстинктивно зажмуривался, чтобы не попало в глаз. Когда патроны кончились, он высунулся и попытался лупить подошвой ботинка по моим пальцам, а поднялись мы уже чуть ли не в стратосферу, меня уже обдувает сильным матерком, правда, из кабины, я с тоской подумал, что эти дурни ничему не учатся… правда, это другие дурни, изловчился, ухватил за лодыжку, дернул.

– Вот тебе и мыло душистое, и веревка пушистая, – крикнул вдогонку.

Подтянулся и, уже стоя на лыже, попытался заглянуть в открытую кабину, однако второй выпалил из пистолета едва не в упор, я едва успел отшатнуться, дурень тут же высунулся, надеясь добить, я пригнулся, ухватил за руку с пистолетом.

– Помни, – сказал я, – сегодня – первый день из тех, что у тебя остались!

– Тамбовский волк тебе провайдер, – прохрипел он.

Некоторое время мы боролись, затем я дернул на себя, сам едва не отклеился от обшивки, забыл о сильном встречном ветре, а незнание об опасности, как известно, ведет к массовому героизму. Его пальцы начали разжиматься, в глазах появилось безумное выражение, я крикнул сочувствующе:

– Тяжелый физический труд на свежем воздухе скотинит и зверит человека!

Он прохрипел:

– Когда русалка ноги раздвинет…

Падая, он пытался извернуться и ухватить меня за ноги, но я уже сделал быстрый шаг в направлении кабины и запрыгнул в нее головой вперед, пригибаясь, ибо над головой прозвучала автоматная очередь.

Мой минотавр держит одну руку на плече пилота, похлопывает, успокаивая, другой палил из узи до тех пор, пока я не навалился всем телом, подхватил одной рукой за ствол и поднял кверху. Пули продолжали дырявить крышу, а я ухватил за горло, прохрипел измученно:

– Теперь коллектив так сократился, что ты и начальник, ты же и дурак!.. А вообще-то жизнь – смертельно увлекательная штука, верно?..

Он ответил так же хрипло, мои пальцы сжимают ему горло:

– Одного умного бывает мало, одного дурака всегда много…

– Ничего, – утешил я. – Плохой танцор – хороший папа… Предсказамус настрадал вам будущее, что, если не способны постоять за себя, – придется полетать за других!

Он попытался сбросить мою руку, но лишь чуть ослабил мою хватку, ответил хрипло:

– Это ты дурак, а не они…

Он выпустил наконец бесполезный автомат, мы сцепились в тесной кабине, а вертолет двигается какими-то странными рывками, я не стал обращать внимания на причуды пилота, смазал противника кулаком в рожу.

– Они? Коллектив у вас хороший, люди – говно! Не отрезвляет мысль, что Моцарт в твоем возрасте уже год как умер?.. Сейчас проверим на тебе, правда ли, что даже самый хороший человек на девяносто процентов состоит из воды…

Он задергался, глаза вылезали из орбит, я ухватил его за горло и предупредил:

– Шея выполнила недопустимую операцию и будет свернута…

Он простонал:

– Дур-рак… Мы сейчас разобьемся…

Я оглянулся, понял запоздало, что совершил оплошность. Бык может вцепиться мне в горло, но не делает: пилот завалился лицом на пульт, спина прочерчена кровавым пунктиром.

– Сволочь косорукая! – выругался я. – Стрелять не умеешь!

– Не надо было толкать под руку, – огрызнулся он. – Тогда бы я не промахнулся.

Мы оба бросились к пилоту, минотавр быстро стащил труп с кресла, я ухватился за рычаги, мы уже в пике и стремительно прем к земле, хорошо видны быстро вырастающие дома, здания, библиотеки, испуг в глазах ничем не повинных людей, слезинки в глазах ребенков, доверчиво бегающие по асфальту муравьи и ползающие гусеницы, из которых потом окуклятся и вылезут такие чудесные бабочки…

В кабине стало чуточку просторнее, я увидел рядом с падающим вертолетом убитого пилота. Он не отстает и не обгоняет, значит, мы с ускорением десять метров в секунду, ну на фиг мне эти школьные знания, лучше бы вместо физики управление вертолетом учил, мудило! А то с этими новыми модами, или, по-древнему, модификациями, не успеваешь освоить все модели, сто раз тебя за это время убьют, подстрелят, сам разобьешься, мимо авианосца сядешь…

– Ищи инструкцию, идиот! – заорал я.

– Есть, – ответил он торопливо, – а, черт…

– Что, пальчик прищемил?

– Последняя страница, где о посадке, выдрана…

– Сволочь, – сказал я о пилоте, – ему даже невеста, выходит, не пишет!

Я остервенело дергал рычаги, ведь известно же, что любой мужчина, а теперь еще и женщина, даже если она негр, может посадить любой вертолет, самолет и летающее блюдце, как и поднять в воздух, это знание заставляло меня дергать, толкать, нажимать кнопки на пульте. Внезапно прижало к полу, мертвое тело стремительно ушло вниз, на лобовое стекло обрушилось белое, я решил было, что влетели в туман, не сразу сообразил, что вывернулись у самой земли, сорвав натянутую веревку с бельем для просушки, а мокрая простыня залепила ветровое стекло.

– Вот свинство, – вырвалось у меня. – Мало того, что не помню, что я тут и как дернул, да еще это… лезь, сними!

Минотавр ахнул:

– Совсем одурел?

– Мы же разобьемся!

– А так я разобьюсь один, – ответил он стойко.

– Скотина!

– Трус поганый…

Нас опрокинуло на спину, долго карабкались вертикально вверх, я выжал рукоять от себя, перевернуло и понесло вверх ногами. Минотавр вскрикнул: