Текст книги "На Темной Стороне"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Это же сказка, – прошептал он. – А винтовка… она же вся стянута этими винтами, как корсетом! Это не винтовка, это монолит!

Полковник смотрел гордо, парень понимает толк, монолитность добавляет винтовке точности, которая и так на два порядка выше, чем у стандартной армейской.

– Такими бы оснастить армию, – пробормотал Дмитрий. – Или была бы у меня такая в Афгане!

Ермаков развел руками:

– Увы, это не по карману. Лазеры и компьютеры пока есть даже не в каждом научно-исследовательском институте! Но даже с помощью лазеров делаем единичные экземпляры. Даже не знаю, во сколько влетает каждый экземпляр! Лучше об этом не думать. Лучше заставить заплатить за это тех, кто довел нас до такой жизни.

– Я… что смогу…

– Думаю, сможешь. А пока помни: за этой винтовкой должен быть уход! Как за красивой и дорогой женщиной. Не допускай, чтобы женщина начинала жаловаться, что ты на нее мало обращаешь внимания! Если она обидится… ну, сам понимаешь.

Дмитрий прижал к груди винтовку:

– Эту женщину я никогда не обижу.

Глава 4

«Представим себе двух людей, вышедших со шпагами на поединок по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг один из противников, почувствовав себя раненым – поняв, что дело это не шутка, а касается его жизни, бросил шпагу и, взяв в руки первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею. Но представим себе, что человек, так разумно употребивший лучшее и простейшее средство для достижения цели, вместе с тем, воодушевленный преданиями рыцарства, захотел бы скрыть сущность дела и настаивал бы на том, что он по всем правилам искусства победил на шпагах. Можно себе представить, какая путаница и неясность произошла бы от такого описания поединка.

Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские; люди, старающиеся объяснить все по правилам фехтования, – историки, которые писали об этом событии.

Со времени пожара Смоленска началась война, не подходящая ни под какие прежние предания войн. Сожжение городов и деревень, отступление после сражений, удар Бородина и опять отступление, пожар Москвы, ловля мародеров, переимка транспортов, партизанская война – все это были отступления от правил.

Наполеон чувствовал это, и с самого того времени, когда он в правильной позе фехтования остановился в Москве и вместо шпаги противника увидел поднятую над собой дубину, он не переставал жаловаться Кутузову и императору Александру на то, что война велась противно всем правилам (как будто существуют какие-то правила для того, чтобы убивать людей). Несмотря на жалобы французов о неисполнении правил, несмотря на то, что высшим по положению русским людям казалось почему-то стыдным драться дубиной, а хотелось по всем правилам встать в позицию en quarte или en tierce, сделать искусное выпадение в prime и т.д., – дубина народной войны поднялась со всею своею грозною и величественною силою и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупою простотою, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие.

И благо тому народу, который не как французы в 1813 году, отсалютовав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациозно и учтиво передают ее великодушному победителю, а благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью».

– Презрением и жалостью, – повторил я вслух. – Что ж, презрения у нас к ним хоть отбавляй, но до жалости еще далеко. Но до чего же старик верно указал на трясину, в которую попали еще тогда и из которой все еще не выберемся! Это и называется – гений.

Из кухни донесся голос дочери:

– Что там, папа?

– Классиков читать надо, – изрек я, представляя, как скривится мое молодое поколение от этой банальной премудрости. Вспомнил, как меня самого заставляли читать этих классиков и даже заучивать отрывки, я сдавал, и тут же все вылетало из головы, как рушатся с трудом взгроможденные всевозможные предметы с плеч и головы эквилибриста, едва скроется за кулисами. – Классиков читать… там есть все ответы.

Дочь заглянула в кокетливом фартучке и с поварешкой в руке, скривилась, увидев толстенный том, которым легко убить взрослого грабителя:

– Все ответы?.. И даже на противостояние с НАТО?

Я кивнул, а она с победоносной улыбкой вернулась на кухню. Гений потому и гений, подумал я, что успел увидеть еще тогда зародыш проблемы и еще тогда предложил решение. Вернее, решение нашел сам народ, а гений это решение обосновал и выдал еще тогда. И вот сто пятьдесят лет спустя… да какие сто пятьдесят, уже почти двести лет прошло, мы наконец-то решаемся сказать это вслух. Признаться, что прав был один, а не рота, даже не дивизия юристов, дипломатов, аналитиков и политиков.

А рано утром, когда еще не все члены команды Кречета собрались в его кабинете, я набрал на клаве «Война и мир. Том IV, часть III, 1», ткнул в «Enter», и через пару секунд бешеного поиска на экране появился крупно набранный абзац гениального произведения.

Коган присмотрелся, проворчал:

– Опять боевик… Что-то вы на место министра культуры метите? Свое уже зашаталось?

– Читайте, – сказал я настойчиво. – Читайте!.. Ведь никто из вас Толстого не читал, признайтесь… В школе проходили, да и то по кино с Бондарчуком… Нет, скорее – с очаровашкой Одри Хэпберн. Читайте!

Только Егоров проигнорировал, остальные начали шарить глазами по экрану. Когда все закончили или заканчивали, вон Яузов даже губами шевелит, словно по складам разбирает, я сказал с волнением и горечью:

– С простотою, но с целесообразностью! Не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила… пока не погибло все нашествие. Ну а если бы мы тогда позволили французам навязать нам свои правила ведения войны? Что было бы?.. Не знаю, но войну бы мы проиграли с треском. Россия проиграла бы!

Егоров отстраненно помалкивал. Яузов кашлянул, сказал с неловкостью:

– Толстой гений… Я не знаток языка или там образов… А вот что посмел сказать такое… Сказать правду!

Коган бросил с нервным смешком:

– А может, гениальность в том, чтобы говорить правду? Ну, такую, что на века. И не ту, что по мелочи, а вот такую… Во всяком случае, будем считать, что господин Толстой входит в состав правительства. И тоже подает голос.

Егоров наконец повернулся в нашу сторону. Мгновение прислушивался, поднял руку:

– Поддерживаю предложение господина Толстого. Считаю, что Россия сейчас прижата к стене еще больше, чем была в 1812-м. И мы имеем право наносить удары везде, где достанем.

Коломиец сказал с горящими глазами:

– И черт с ним, что скажет мировое сообщество! Тогда симпатии многих тоже были на стороне просвещенной Франции! У нас-де крепостное право, даже рабство, дикость, цивилизованная Франция придет и наведет порядок… А сейчас – нецивилизованная, но богатая Империя придет и наведет порядок в банковской сфере.

Дверь отворилась, Кречет вошел стремительный, как штурмовой танк, брови грозно сдвинуты, но, когда посмотрел на нас, в запавших глазах полыхнуло удивление:

– Что это у вас у всех гребни поднялись?

Ответить никто не успел, наперерез бросился секретарь Совета безопасности:

– Господин президент! Снова в Чечне захвачено двое заложников. Мы уже послали группу из депутатов для переговоров об освобождении. Кроме того, с ними вышли на контакт наш вице-премьер по социальным вопросам, председатель комиссии…

Кречет слушал долгое перечисление всех групп, крупных личностей и всех сложных действий, которые могут в конце концов привести к освобождению заложников, прервал:

– Я скажу ужасную вещь… это не для прессы, ты, Михаил, проследи… но проблеме с заложниками придаем чересчур… Если в благополучной Бельгии это в самом деле трагедия – у них там бельгийцев раз-два и обчелся, то для нашей России, где в одной Москве ежедневно кто-нибудь мрет от голода или бросается с балкона, а уж по всей голодной России… это просто показуха! Да, показуха. Вот, мол, и мы – цивилизованные, боремся за освобождение заложников любой ценой… Черт, я бы за слова «любой ценой» вообще расстреливал!.. Ишь, иезуиты. Запад навязал нам правила игры, по которым мы вообще загнемся. У нас Россия голодает, зима надвигается, города не обеспечены топливом, а если наше правительство поедет всем скопом договариваться с бандитами о выкупе заложников… то зимой вымерзнут миллионы! Да еще от голода помрет миллионов десять…

– Господин президент, но нельзя же ничего не делать.

– Это забота Сказбуша или Егорова. Пусть освободят и доложат.

Секретарь попытался возразить:

– Но если среди заложников кто-то погибнет, это вызовет нежелательный отклик в прессе…

Кречет огрызнулся:

– Мы все ходим на краю гибели!.. Когда Россия станет такой же благополучной, как Швейцария, тогда и мы будем рублем. А пока пули дешевле. А что погибнет кто… Я же сказал, каждый день в стране сотни людей гибнут от голода, холода, безработицы – об этих кто-то думает?

Сказбуш подошел сбоку, сказал негромко:

– Поступила важная информация. Мне доставили секретный код, по которому могут быть запущены ракеты с их военной базы на Гуантанамо.

Кречет спросил недоверчиво:

– Ого!.. Откуда такие сведения?

Сказбуш сказал скромно:

– От третьих лиц, но это абсолютно верная информация. Добывали ее сотрудники… одной разведки. Господин президент, то государство очень обеспокоено усилением Империи Зла. Империя… единственное образование, которое любое знание упорно приспосабливает для самых низменных утех, начиная от порно по Интернету и кончая секс-шопами с довольно странными объектами из самых лучших экологически чистых материалов, разработанных самыми высокооплачиваемыми учеными в мире! Так что разведки начинают сотрудничать с нами все активнее. От единичных акций, которые никогда не афишировались, до постоянного тесного сотрудничества…

– …которое тоже не будет афишироваться, – кивнул Кречет. – Да-да, понимаю. Но основную тяжесть этой войны, как и во Вторую мировую, нести нам, России. А остальные присоседятся потом.

– Поделимся славой, – предложил Сказбуш.

– Поделимся… И пусть нам общим памятником будет… разрушенная до основания Империя Зла. Черт бы ее побрал! Моя мать до сих пор не понимает, как этим… ну, этим!.. можно заниматься днем, да еще при свете. Она всегда просила погасить свет. Как и все женщины ее возраста. Для них секс – это было таинство. Да какой, к черту, секс! Секса не было, было некое исполнение супружеских обязанностей… Ни больше ни меньше.

– Сексуальная революция, – сказал Коган со сладким подвыванием.

– И они, – продолжил Кречет, будто не слыша, – не могут понять, как все это в одночасье рухнуло. Для старшего поколения эта катастрофа намного значительнее, чем Вторая мировая война. Это… это другой мир, в который они до сих пор всматриваются с потрясенным непониманием. Раньше было «Не давай поцелуя до свадьбы», а теперь после траханья: «Мальчик, а как тебя зовут?» или: «Ну и что, если вчера трахались? Разве это повод для знакомства?»

Коломиец с готовностью хохотнул, но затем насторожился, голос президента был предельно серьезным и даже мрачно торжественным.

– Вы это к чему?

– Многое меняется, – ответил Кречет. – Только одна глупость еще держится. Но мы начинаем рушить и ее.

– Какая?

– Права человека, – ответил Кречет. – Права человека над правами общества.

Море, сверкающее и немыслимо прозрачное, тянулось от горизонта до горизонта. Слева по борту показались далекие, как призрачные, как мечты студентов, острова. В бинокль можно было различить высокие пальмы, стройные, как женские ноги, что поднимались прямо из золотого песка. На острове, как водится в урбанизированном перенаселенном мире, от туземцев ни следа, а стайками бродят, наслаждаясь сказочной природой, беспечные белые люди, смеются и бегают по набегающим на берег волнам.

Танкер двигался белый и сверкающий, как айсберг под солнцем. Он был немыслимо огромен, сказочно огромен, но на самом деле он был намного огромнее, чем видел даже самый зоркий глаз. Ведь то, что видимо глазу, всего лишь надстройка любого корабля, что невеждами принимается за сам корабль. Девять десятых любого корабля, как и айсберга, находится под водой.

В этой чудовищной емкости по поверхности прозрачного тропического моря передвигалось пятьсот тысяч тонн черной зловонной нефти. Той самой, из которой делается чистейший бензин – кровь для машин, и в то же время той самой, от прикосновения которой гибнут птицы, рыба, дельфины, а берега превращаются в зловонные клоаки.

Пятьсот тысяч тонн… Много это или мало, можно было понять по тому, что, когда танкер двигался по вращению планеты, Земля ускоряла обороты вокруг оси: хоть не на часы, понятно, но все же заметно для не таких уж и совершенных приборов, а когда груженный нефтью танкер двигался против вращения, то планета настолько же замедляла вращение.

Это был уже шестой танкер такого нефтеизмещения, так что они взаимно ускоряли и тормозили планету, а на верфи в Осаке уже началось строительство танкера в полтора раза крупнее.

Над морем полыхал сказочной красоты закат: пурпур на всю западную половину неба, багровое море, пылающее облачко, край даже искрился, словно раскаленное в горне железо…

Однако экипаж, который эти закаты наблюдал каждый вечер, посматривал больше на часы: через полчаса соревнование с чемпионата мира по боксу среди тяжеловесов! Уже все телевизоры на танкере переключены на тот канал, уже заключены пари, на Мурмадана три к одному, уже в холодильнике дожидается коллекционная бутылка виски для угадавшего счет…

Двое остались в рубке, архаизм: все приборы работают на авто, могучая и чувствительная электроника просчитывает массу и гребень каждой волны на сотни миль вперед.

Наконец солнце опустилось, некоторое время багровые краски сползали с небосвода, затем наступила настоящая непроглядная тропическая ночь.

В этой тьме по волнам несся крохотный катер. Он догонял танкер с кормы. Огни потушены, четыре человека скорчились, напряженно всматривались в черную громаду, что уже заслонила половину звездного неба.

– Прибавь, – послышался негромкий голос. – Такая громада, а прет, как линкор!

– Мотор гремит, – ответил второй. – Услышат.

– Филипп, это у тебя в голове гремит. Над нами восемнадцать этажей! Много бы ты услышал с такой крыши? Готовься, первому тебе.

– Слава, не каркай под руку…

Черная громада наплывала медленно, уже две трети неба стало угольно-черным. Катерок подбрасывало, Филипп стиснул зубы, повел плечами, их оттягивал тяжелый автомат с запасными дисками. Сзади шумно дышал Борис, тоже катакомбник, единственный из всей пятерки, кто не только служил в армии, но даже одно время побывал в спецчастях, принимал участие в настоящих боевых действиях.

Темные фигуры вскарабкались на борт танкера незамеченными. Первый патрульный, тоскующий и до глубины души несчастный, что его оставили наверху в такое время, уже второй раунд, ощутил, как в спину уперся холодный ствол автомата. Суровый голос сказал негромко с сильным славянским акцентом:

– Сколько вас?

– Только не стреляйте, – прошептал охранник умоляюще. – Только не стреляйте… Там трое. Оружие во второй комнате, у нас его никто даже не носит…

– Почему? Оружие должно находиться там, где вы спите. Если вы охрана, а не…

– Только не стреляйте!.. Жарко… Натирает.

– Зови, – велел голос за спиной. – Иначе всех просто убьем. Понял?

– Да-да, только не стреляйте!

Он позвал вполне искренне, оправдывая себя тем, что не просто из трусости и желания спасти жизнь любой ценой, а спасает жизни напарникам, иначе эти террористы… явно же террористы начнут стрелять, у них нет никакого уважения к человеческим жизням…

Несколько фигур скользнули в тень. Когда вышел раздраженный помощник капитана – откуда могут взяться поломки? – послышался глухой стук. Его подхватили, мигом залепили рот, связали и бросили в укромное место. Охранник под дулом пистолета вызвал еще троих, за остальными пришлось спуститься в кают-компанию.

Это был роскошный зал, заполненный грохотом, воплями, смачными ударами перчаток о перчатки, по потным плечам, локтям. Оставшиеся члены команды не отрывали глаз от озверелых тяжеловесов, что месили друг друга с неподдельной жаждой убийства, ибо, когда перед юсовцем маячит приз в пять миллионов, он готов убить не только соперника, но и всю свою семью.

Орущие, озверелые, выкрикивавшие угрозы и сами стремящиеся на ринг, чтобы показать, как надо драться, они обмочились от ужаса, когда увидели нацеленные им в лица пистолеты и автоматы.

– Даже не дышать, – предупредил Филипп жестко. Он переводил прицел с одного на другого, с омерзением видел, как их трясет, как штанины темнеют, намокают, на полу растекаются лужи. – Это не ограбление, как вы могли подумать. Мы террористы, если до кого-то еще не дошло. И будем убивать, если кто-то даже не так посмотрит.

Слава придирчиво держал всю команду под прицелом, стоя в дверях. В его руках был новенький «узи», купленный на деньги Дмитрия. Как они тогда с Филиппом решили, они – самые новые русские. И ведут себя как самые новые.

Глава 5

Исполинская масса черной нефти двигалась через прозрачные воды, отделенная от нее лишь тонкой оболочкой корпуса. Гораздо более тонкой и хрупкой, чем яичная скорлупа. Из воды высовывался только самый краешек этого яйца, чистый и белоснежный, обманчиво благополучный, ползущий уверенно и неторопливо, в наиболее экономном режиме, хотя на самом деле Филипп велел гнать на форсаже, не жалея ни топлива, ни машин.

Эфир бурлил, Филипп подключился к Интернету, с растущим изумлением посмотрел на себя в темном костюме и в белой маске. Похоже, через спутник за ними наблюдают неотрывно, а уже сейчас сюда направляются отряды антитеррора. Первыми наверняка прибудут имперцы, их базы по всему миру, затем свита хвостозаносителей: британцы, немцы, турки…

Он поерзал, чтобы оказаться прямо перед телекамерой, включил экран и сказал громко:

– Говорит катакомбная церковь!.. Танкер не просто захвачен. Мы только что установили мощные заряды по всей длине корпуса. При первой же попытке высадки ваших коммандос все будет взорвано.

Замигали десятки огоньков, с ним пытались связаться со всего света, Филипп ткнул пальцем наугад, вспыхнуло жесткое лицо немолодого человека, привыкшего отдавать приказы чуть ли не с рождения. Злые глаза уставились в Филиппа с такой интенсивностью, что он ощутил толчок в грудь, словно о бронежилет расплющилась мелкая пулька.

– Говорит командор шестой авиадивизии, – произнес он. – Тогда у вас тоже не будет шансов…

Филипп нагло усмехнулся в лицо:

– А верно, что за всю историю вашей Империи ни один летчик не совершил тарана? Ни один не послал горящий самолет в колонну врага?

Лицо командующего авиадивизией дернулось, голос прозвучал раздраженнее:

– Что вы хотите? Какие ваши условия?

– Мы скоро сформулируем, – пообещал Филипп. – А пока подумайте о высадке десанта на танкер. Это так сладко: ухватить более сильного врага, впиться зубами в его горло, рвануться и утащить его с собой в пропасть…

Он выключил, не дожидаясь ответа. Его трясло, хотя внешне оставался все таким же, с неподвижным лицом. Внутри дергались все жилки, мышцы сокращались, по ним ходили узлы, в желудке стало холодно, но к голове поднимался нездоровый жар. Поверит ли командующий, что они готовы взорвать танкер с собой вместе? Ведь даже арабские террористы, что своей жертвенностью до недавнего времени держали карательные органы в страхе, теперь по-западному не приступают к акции, пока не обеспечат себе пути отхода?

– На сцену вышли новые силы, – произнес он вслух, сердце забилось чаще, а грудь раздалась в объеме. – Да узнает мир о катакомбниках… А потом, Дмитрий не прав, придут умные головы и создадут красивые теории. Наши, катакомбные.

В рубку спустился Слава, Филипп узнал его под маской и в непривычно мешковатом комбинезоне.

– Устанавливаем последние заряды, – доложил он. – Еще полчасика, а там можно перевести дух…

На пульте замигал огонек вызова. Филипп перевел дух, сосчитал до трех, медленно ткнул пальцем в зеленую кнопку:

– Слушаю, мать вашу!

Голос заставил дрожать, словно от ярости. Когда на экране проявилось лицо, Дмитрий заставил смотреть в него с ненавистью. Это был уже другой человек, немолодой, спокойный, с квадратным лицом и квадратной челюстью, над бровью белеет шрам, какой остается от пули. Глаза смотрели без злобы, пристально, как на человека, с которым привык общаться всю жизнь.

После тренировочных боев он снова стрелял из уникальной винтовки. Хотя разбитые в кровь пальцы подрагивали, но только три пули ушли в девятку, остальные настолько ровно высекли середку мишени, словно он туда засадил снарядом.

Когда возвращался, из головного здания вышел Ермаков, за ним двигался с огромной пустой сумкой Тарас. Он жизнерадостно помахал рукой, тут же забыл: стажер еще не человек, а Ермаков поинтересовался:

– Еще с ног не падаешь?

– А что, – ответил Дмитрий почти весело, – надо огород вскопать?

– Огород не огород… Пойдем, поможешь. Как стрелялось?

Взгляд его упал на ссадины на костяшках пальцев.

– Это не стрельба, – ответил Дмитрий. – Песня!

Сзади послышался быстро нарастающий шум. Повернул голову, мимо пронеслось зеленое, пахнущее бензином. Хлопающий по ветру край брезента задел по лицу. Он отскочил, невольно посмотрел на ботинки, ожидая увидеть следы протектора. Джип остановился как вкопанный в двух шагах впереди. За рулем Валентин, руки на баранке, глаза надменно и рассеянно устремлены вперед. Как только все забрались в машину, вывернул руль и понесся в северную часть лагеря.

Дмитрий сверлил взглядом затылок, чувствуя, как тяжелая злость поднимается из глубин души. Валентин невозмутимо вертел руль, на скорости проскакивал между казармами, миновал склады, стрельбище, остановился перед неприметной трансформаторной будкой. Рядом со старой проржавевшей дверью нелепо торчала вмурованная в цементную стену коробочка домофона, так показалось Дмитрию.

Пальцы Ермакова пробежали по кнопкам в таком быстром ритме, что все равно никто не успел бы запомнить длинный код, даже если бы полковник не загораживал спиной. Дверь легонько дрогнула. Ермаков потянул за ручку, дохнуло спертым воздухом.

Огромные трансформаторы заполняли все помещение от стены до стены и от пола до потолка. Воздух дрожал, Дмитрий физически чувствовал огромные мощности, что пронизывают воздух и стены, даже испугался: не чувствует ли он и электромагнитные волны, как жуки и муравьи, что никогда не селятся вблизи линий высоковольтной передачи.

Ермаков протиснулся между стеной и трансформатором, за ними пустое пространство. Дмитрий чувствовал по реакции Тараса, что он тоже впервые, по Валентину не понять, умеет держаться всегда, и, когда Ермаков сунул руку прямо во внутренности трансформатора, Дмитрий ощутил, как от страха на миг остановилось дыхание.

Щелкнуло, словно передернули огромный затвор. Плиты пола раздвинулись. Дмитрий ощутил сухой горячий воздух, в нем чувствовалось присутствие машинного масла и новенького железа.

Ермаков буркнул:

– Не отставайте, чижики!

Он прыгнул как в пропасть, Дмитрий едва сообразил, что полковник уже на лету ухватился за невидимые перекладины, слышно было, как спускается быстро-быстро, словно бежит по ровному паркетному полу.

Вторым метнулся Тарас, хоть и не так ловко, затем Валентин, а Дмитрий все-таки прыгать не рискнул, слез по-человечьи, из-за чего, когда спустился по этой слабо освещенной трубе, все трое уже нетерпеливо ждали.

Просторное помещение, перегороженное стеной из толстых стальных листьев, склепано небрежно, наспех, словно уже чувствовалась перестройка, когда всем на все станет наплевать.

Ермаков подошел к неприметной двери, снова набрал шифр. К удивлению Дмитрия, он вскоре услышал шаги, такие отчетливые в этом склепе, дверь распахнулась. Порог переступил коротенький толстый капитан, в очках и с розовым, как задница поросенка, лицом. В руке он держал огромный бутерброд из городской булки и тонкого ломтика сыра. Челюсти мерно двигались, маленькие глазки смерили Ермакова и десантников недружелюбным взглядом.

Прочавкав, он прохрипел набитым хлебом ртом:

– Капитан Мазуренко. Слушаю вас.

Как у многих низкорослых и тупых, но тщеславных придурков, фуражка у него была широкой, как сомбреро, и с лихо поднято-выгнутой тульей, как высокогорный трамплин в Медео. Дмитрий ощутил, как презрение в нем борется с брезгливой жалостью к этому недоноску, что так и не поймет, из-за чего половина населения ржет, глядя в его сторону.

Ермаков протянул бумагу. Мазуренко взглянул искоса, тут же замотал головой:

– У нас этого нет.

Ермаков напомнил:

– Это официальная заявка из штаба.

– На складе такого нет, – упрямо заявил капитан. – В штабе не знают, что у нас есть, а чего нет. Навыписывают!

Ермаков сказал значительнее:

– Бумага из Генерального штаба. Надо найти.

Капитан с явным удовольствием покачал головой:

– Да хоть от самого Яузова! Или даже от президента Кречета.

По мнению Дмитрия, уже пора бы двинуть прикладом в зубы, кто он такой, чтобы так разговаривать с элитными частями, но Ермаков сделал им знак отойти, наклонился к капитану, для этого пришлось перегнуться почти вдвое, что-то пошептал на ухо. Капитан отрицательно качал головой, разводил руками.

Тарас уловил какой-то знак от командира, подошел, по-хозяйски снимая тяжелую сумку. Ермаков принял, а Тарас тут же вернулся к Валентину и ничего не понимающему Дмитрию. Видно было, как Ермаков опустил на пол, раскрыл. Капитан присел на корточки. Лицо все еще было брезгливо недовольное, но одну руку запустил вовнутрь, в другой все еще держал половинку бутерброда.

Когда он поднялся, на его лице было совсем другое выражение. Ермаков снова подал ему бумагу, капитан взглянул бегло:

– Э, как это я мог так ошибиться?.. Да у вас бумаги в самом деле от самого Яузова. Мы просто обязаны вам выдать все в первую очередь.

Ермаков кивнул:

– Благодарю.

Капитан повел широко рукой:

– И вообще, берите все, что вам вздумается. Все равно, говорят, нас скоро закрывают.

– Кто говорит? – насторожился Ермаков.

– Просто слухи носятся в воздухе, – ответил капитан туманно. – Говорят, что Кречет хочет распустить элитные войска. Побаивается. Нас все побаиваются!

Обратно пробирались, нагруженные, как верблюды. Как понял Дмитрий, под землей располагались секретные лаборатории и мастерские, где именно и доводились до совершенства патроны и стрелковое оружие, но вход в них где-то на противоположном конце. Каждый знает только свой участок работы, а создатели оружия никогда не встречаются с теми, кто его забирает.

Дмитрий не знал, смеяться или плакать. На сверхсекретном объекте, где допуски и пропуски сверхвысшей сложности и надежности, по-прежнему, как и в захудалом колхозе, за бутылку водки можно получить любую вещь. А за полдюжины бутылок этот завхоз с погонами готов отдать весь склад…

Ермаков буркнул на обратном пути:

– И здесь под Кречета копают!.. Ишь, слушок пустили. Подготавливают настроения…

Валентин сказал осторожно:

– Но ведь Кречет в самом деле все под свой контроль?

– Потому что разболтались! – рыкнул Ермаков. – Потому что у Кречета рука твердая! А насчет самостоятельности… Он тебе любую самостоятельность даст, но чтоб ты и отвечал за свои действия! А то у нас хотят самостоятельности, но чтобы отвечал сосед, а не он, такой замечательный.

Странное совпадение: в тот же день и в тот же час, когда «Войну и мир» читал интеллектуал Никольский, футуролог и автор научных работ с заумными названиями, этот же шедевр классика мировой литературы, исполина цивилизации, держал в руках и простой боец спецназа Дмитрий Човен. Он впервые действительно читал книгу, которую трижды проходил в школе, дважды сдавал в вузе, по которой смотрел два фильма: юсовский и советский, а также знал массу анекдотов о Наташе Ростовой и поручике Ржевском.

Сейчас его глаза бежали по строкам…

«– Так вы думаете, что завтрашнее сражение будет выиграно? – сказал Пьер.

– Да, да, – рассеянно сказал князь Андрей. – Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, – начал он опять, – я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите.

– Да, да – проговорил Пьер, блестящими глазами глядя на князя Андрея, – я совершенно, совершенно согласен с вами!

Тот вопрос, который с Можайской горы и во весь этот день тревожил Пьера, теперь представился ему совершенно ясным и вполне разрешенным. Он понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения. Все, что он видел в этот день, все значительные, строгие выражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую, как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти.

– Не брать пленных, – продолжал князь Андрей. – Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокой. А то мы играли в войну – вот это скверно, мы великодушничаем и тому подобное. Это великодушничанье и чувствительность – вроде великодушия и чувствительности барыни, с которой делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и так далее. Все вздор. Я видел в 1805 году рыцарство, парламентерство: нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего – убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и идти на смерть! Кто дошел до этого так, как я, теми же страданиями… Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стоит того идти на верную смерть, как теперь…»

Дмитрий с трудом оторвал от книжки взгляд. По телу бегали мурашки. Так еще ж Толстой такое сказал!.. Что он сказал, что сказал?.. Как осмелился сказать такую страшную, но такую понятную правду?.. Ведь французы – это не туповатые скоты-юсовцы! Французы всегда были нацией высокой культуры. А в те времена вообще Франция была на взлете, вся просвещенная Россия говорила на французском, а русские офицеры, умирая на поле сражения, прощались с товарищами по-французски… Но если даже тогда считали, что, когда прижат к стене, имеешь полное право перед совестью и богом отбросить все красивые замашки вместе с изящной шпагой и ухватиться за дубину покрупнее, если сам Лев Толстой – тот самый! – оправдывает и благословляет такое поведение, то… то сейчас, когда на месте благородных французов тупые гогочущие жвачники, то он, Дмитрий, имеет полное моральное право перед совестью и Матерью-Природой убивать их всех без жалости и милосердия. Как тех, кто пришел в Россию, так и тех, кто, оставшись в Империи, дает деньги, посылает, голосует, одобряет действия своих коммандос, своих войск, своих агентов! Толстой сказал: пленных не брать. Сам Толстой сказал, а его слово выше, чем слово нынешнего президента страны… всех президентов, взятых вместе, или сраного мирового сообщества…