Текст книги "Аритмия любви, или Как спасти спасателя (СИ)"
Автор книги: Юлия Обручева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
Глава 14. Ринат
Глава 14. Ринат
Диспетчерская вышка номер четыре – это моя персональная, стеклянная преисподняя, поднятая на высоту пятнадцати метров над уровнем моря.
Солнце плавит панорамные окна так, что кондиционер справляется только на половину.
Внутри пахнет пластиком, нагретой электроникой и моим собственным отчаянием. Я сижу на крутящемся стуле, зажав между коленями бинокль, и смотрю на воду.
Море сегодня спокойное. Лазурное, искрящееся, живое.
Там, внизу, на желтом песке, кипит жизнь.
Мои парни – Владос, Дэн, Серега – патрулируют береговую линию, сверкая загорелыми торсами. Дети визжат в прибое. Девушки машут спасателям.
А я сижу здесь. Калека. «Отстранен от работы на воде».
Эта фраза выжжена у меня на подкорке.
Рядом со мной шипит рация.
– Четвертый, база, прием. У нас за буйками в третьем квадрате гидроцикл лихачит, проверь по оптике.
Я монотонно подношу бинокль к глазам.
– База, это четвертый. Вижу. Два пьяных идиота. Высылай катер на перехват.
– Принял, четвертый.
Бросаю тангенту рации на пульт. Мои пальцы дрожат. Я хочу быть там. Я хочу чувствовать, как соленый ветер бьет в лицо, как ревет мотор, как вода обжигает кожу.
Мое тело изнывает по нагрузке, по адреналину, по свободе.
Но еще сильнее, до рези в груди, до судорог в сведенных челюстях, я изнываю по ней.
Прошел месяц.
Месяц абсолютного, черного вакуума.
Я не звонил ей.
Она ясно дала понять, что я для нее – пройденный этап. Больничный эпизод. Она вернулась в свой мир, оставив меня в моем.
Я тру грудь ладонью.
Там, где раньше билось больное, срывающееся с ритма сердце, теперь ровно стучит здоровый, восстановленный мотор.
Но парадокс в том, что когда оно было больным, когда она приклеивала к нему датчики холтера своими прохладными пальцами – оно было живым.
А сейчас это просто кусок мяса, качающий кровь.
Завтра контрольная комиссия.
Независимая медэкспертиза в частной клинике, которую назначило руководство спасательной службы, чтобы решить мою судьбу окончательно: списать на берег навсегда или дать шанс.
Я не надеюсь ни на что. Моя жизнь уже закончилась там, в фойе кардиологии.
Клиника «Элит-Мед» пахнет молотым кофе. Здесь нет суеты государственных больниц.
Я сижу на кушетке в кабинете профессора Кауфмана – светила кардиологии, независимого эксперта, чье слово для медкомиссии является законом. Я раздет по пояс.
Кауфман, седой, сухой старик с цепким, пронзительным взглядом, сидит за огромным столом.
Перед ним – стопка моих распечаток. Он молчит уже десять минут.
Он изучает свежие снимки УЗИ моего сердца и сравнивает их с первыми выписками, которые я привез из реанимации.
Тишина давит на виски. Я готовлюсь к худшему.
Я готов услышать про рубцы, про запрет на нагрузки, про то, что мне до конца жизни прописано пить таблетки и гулять по парку с пенсионерами.
Наконец, Кауфман снимает очки. Протирает их шелковым платком. Поднимает на меня глаза.
– Вы феномен, Смирнов, – его голос звучит сухо, но в нем проскальзывает профессиональное изумление.
– В смысле? – я напрягаюсь, сжимая края кушетки. – Сердце не тянет?
– В смысле, что вы вообще сейчас дышите, – отрезает профессор, отбрасывая платок.
Он берет в руки мою самую первую выписку.
– Когда я читал ваш анамнез с места происшествия... Острая ишемия, гипотермия, физическое истощение, фибрилляция. Я ожидал увидеть на сегодняшнем УЗИ сердце глубокого инвалида. Обширные рубцы. Снижение фракции выброса. Потерю эластичности.
Он делает паузу, наклоняясь вперед.
– А я вижу абсолютно здоровый миокард. Ткани восстановились почти на сто процентов.
– Как это возможно? – я хриплю, чувствуя, как внутри всё сжимается.
– Это возможно только в одном случае, Ринат, – профессор Кауфман стучит узловатым пальцем по выписке с печатью доктора Кожевниковой. – Если врач, который принимал вас в первые, критические часы, оказался настоящим гением. Тот, кто подбирал вам стартовую терапию, пошел на колоссальный риск. Это была ювелирная работа. Одно неверное решение, одна ошибка в дозировке препаратов – и вы бы ушли. Или остались калекой. Ваш лечащий врач, эта... Людмила Павловна Кожевникова, буквально вытащила ваше сердце из могилы. Я не знаю эту женщину лично, но я бы снял перед ней шляпу.
Мир вокруг меня останавливается.
Я всегда знал, что она профессионал. Но только сейчас, сидя в кабинете независимого эксперта, я понимаю масштаб того, что она сделала.
Она не просто ставила мне капельницы. Она билась за меня. Она рисковала своей карьерой, своей репутацией, назначая агрессивное лечение, лишь бы вернуть меня в строй. Лишь бы вернуть мне мое море.
Она подарила мне жизнь, от которой сама же потом и отказалась.
Кауфман берет ручку и размашисто подписывает мое заключение.
Затем он берет печать и с глухим стуком ставит ее на бланк.
– Годен без ограничений, Смирнов, – произносит он, протягивая мне бумагу. – Можете возвращаться к своей работе на воде. Ваше сердце выдержит любой шторм.
Машинально беру лист.
«Годен».
Одно слово, которое возвращает мне всё. Мои крылья. Мое небо. Мою стихию.
Я должен ликовать. Я должен выскочить из кабинета, поехать на базу, сжечь к чертям свою диспетчерскую форму и прыгнуть в ледяные волны.
Но я выхожу из клиники на раскаленную улицу, сжимаю этот лист бумаги в кулаке и понимаю, что мне это не нужно.
Вокруг шумит город. Солнце слепит глаза. А я стою на тротуаре, и из моей груди вырывается рваный, отчаянный, болезненный смех.
Кауфман ошибся в одном.
Мое сердце не выдержит любой шторм.
Мое сердце сейчас разорвется на куски, потому что в нем нет ее.
Я получил обратно свое море, но без Людмилы оно превратилось в огромную, соленую, мертвую лужу.
Я не хочу спасать людей без нее. Я вообще ничего не хочу без нее.
Достаю телефон. Открываю приложение такси.
Мне плевать на ее комплексы. Мне плевать на ее страхи.
Мне плевать, что она там себе придумала про разные миры.
Она вылечила мое сердце, и теперь оно по праву принадлежит ей.
И я поеду к ней прямо сейчас.
Выбью двери ее больницы, упаду перед ней на колени в этом чертовом фойе, и заставлю ее выслушать до какой степени я ее люблю.
Глава 15. Людмила
Глава 15. Людмила
Восемь часов тридцать две минуты вечера.
Мое дежурство тянется так медленно, словно время увязло в густом, холодном сиропе.
За окном ординаторской хлещет июньский ливень, смывая с города дневную пыль и духоту.
А здесь, внутри, всё та же вымораживающая душу стерильность. Запах спирта, кварца и свежевыстиранного белья.
Я сижу за своим столом, тупо глядя в светящийся монитор компьютера, где зигзагами скачет чья-то кардиограмма. Чья-то, но не его.
Прошел месяц с того дня, как я своими собственными руками вытолкнула Рината Смирнова за стеклянные двери больницы.
Я убеждала себя, что поступила правильно.
Что хирургическое отсечение – это самый гуманный способ избежать гангрены.
Но правда в том, что вместе с ним я отсекла себе половину легких.
Я больше не дышу полной грудью. Я существую на автопилоте.
Я сбегаю с нелепых свиданий, я плачу в машине, я просыпаюсь по ночам от фантомного звука его голоса, зовущего меня «доктор Садистка».
Моя безопасная жизнь превратилась в безопасный склеп.
Делаю глоток остывшего, горького кофе, когда дверь ординаторской с силой распахивается.
На пороге стоит Оля, наша медсестра. Она бледная, как мел, ее глаза расширены, а грудь ходуном ходит под халатом.
– Людмила Павловна! – кричит она срывающимся, истеричным голосом, от которого у меня мгновенно леденеет кровь. – По скорой! Код красный! Мужчина, тридцать четыре года…
Мое сердце пропускает удар. Тридцать четыре.
– Острый коронарный синдром! Жалобы на невыносимую, разрывающую боль за грудиной. Пациент в полубреду, отбивается от бригады, орет матом и требует… требует только доктора Кожевникову! Никого не подпускает!
Кофейная чашка выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Фарфор разлетается вдребезги о линолеум, коричневая жижа брызгает на мои туфли, но я почти не замечаю этого.
Мир схлопывается.
Звук дождя за окном исчезает.
Воздух в комнате внезапно становится плотным, как кисель.
Ринат. Это Ринат. Рецидив. Тромб. Разрыв миокарда. Господи, нет! Только не это!
– Где он?! – мой голос звучит чуждо, как рык раненой волчицы.
Я срываюсь с места.
– В первой шоковой палате приемного! – кричит мне вслед Оля, но я уже не слышу.
Я лечу по коридорам клиники, не разбирая дороги.
Расталкиваю санитаров, чуть не сбиваю с ног какого-то интерна с подносом. Перед глазами стоит кроваво-красная пелена.
Только не умирай. Слышишь меня, Смирнов?! Не смей умирать! Я убью тебя сама, если ты сейчас закроешь глаза!
В голове пульсируют обрывки медицинских протоколов. Адреналин. Кордарон. Дефибриллятор. Интубация.
Но сквозь эту профессиональную логику прорывается сдирающий кожу страх.
Я снова та шестнадцатилетняя девчонка, которая стоит на коленях перед отцом и смотрит, как из него уходит жизнь.
Только теперь на этом полу лежит мужчина, без которого моя собственная жизнь не имеет ни малейшего смысла.
Влетаю на первый этаж, перепрыгивая через три ступеньки.
Дыхание с хрипом вырывается из горящих легких. Волосы выбились из пучка, халат распахнулся. Я плечом вышибаю тяжелые двустворчатые двери приемного покоя.
– Тележку с дефибриллятором сюда! Катетер в центральную вену, живо! – ору я во все горло, врываясь в первую шоковую палату, готовая к крови, к хаосу, к запаху смерти.
И замираю.
Словно на полном ходу влетаю в невидимую стену.
Мой мозг, настроенный на спасение умирающего, отказывается обрабатывать картинку, которую выдает зрение.
В палате нет хаоса. Нет криков. Две медсестры жмутся к стене, зажимая рты ладонями, и их плечи подозрительно трясутся. Охранник на входе давится кашлем, отворачиваясь к окну.
А в самом центре стерильной, ослепительно-белой комнаты, прямо на реанимационной кушетке, сидит он.
Ринат.
На нем нет больничной сорочки. На нем нет крови. Он одет в обтягивающее черное поло и светлые джинсы.
Его кожа покрыта ровным, густым, золотистым загаром.
Его плечи развернуты, грудь мощно вздымается, а на лице сияет такая наглая, обезоруживающая улыбка, что от нее моя голова идет кругом.
Он выглядит как греческий бог, только что сошедший с Олимпа, чтобы поиздеваться над простыми смертными.
В одной его руке зажат букет. Нет, это не букет. Это клумба. Необъятный, возмутительно огромный сноп алых роз, перевязанный грубой бечевкой.
А у его ног, прямо на стерильном полу шоковой палаты, сидит огромный золотистый ретривер. Ричи. Пес радостно бьет хвостом-метелкой по металлической ножке кушетки, а из его широкого кожаного ошейника торчит плотный белый конверт.
Секунду я просто не дышу.
Мое сердце, разогнанное страхом до двухсот ударов в минуту, делает судорожный кульбит и с размаху падает в район желудка.
Адреналин, который только что толкал меня на спасение жизни, мгновенно трансформируется в термоядерную, ослепляющую ярость.
– Что… – мой голос срывается на сипение.
Я делаю шаг вперед. Меня трясет так, что стучат зубы.
– Что у вас болит, Смирнов?! – кричу я, задыхаясь от бега, от страха и от захлестывающего меня бешенства.
Ринат легко спрыгивает с кушетки. Никакой одышки. Никакой слабости.
– Сердце, доктор, – его голос, низкий, хриплый, пробирающий до костей, заполняет всю палату.
Он делает шаг ко мне, глядя прямо в глаза. В его штормовых, серых радужках полыхает такой огонь, что он выжигает весь кислород вокруг.
– Вы его вылечили, а потом украли. Требуется срочная реанимация.
– Я тебя убью, – шепчу я, чувствуя, как из глаз льются слезы. – Я тебя клянусь, Смирнов, я прямо сейчас вскрою тебе грудную клетку тупым скальпелем! Ты скотина! Ты садист! Ты знаешь, что со мной было, пока я бежала сюда?! Я думала, ты умираешь! Я похоронила тебя по дороге с третьего этажа на первый!
Бросаюсь на него с кулаками.
Мне плевать на медсестер, на собаку, на свой статус врача.
Я бью его кулаками в эту широкую и твердую грудь. Мои удары слабые, истеричные, я плачу навзрыд, задыхаясь от переизбытка эмоций.
– Ненавижу тебя! – всхлипываю я, нанося еще один удар. – Ты чертов психопат!
Букет роз с глухим шуршанием падает на пол.
Ринат мягко, но непреклонно перехватывает мои запястья.
Его огромные, горячие ладони обхватывают мои руки, и он одним резким, сильным движением дергает меня на себя.
Я врезаюсь в его грудь. Мое лицо утыкается в его шею, и я вдыхаю этот невыносимо родной запах – запах соли, ветра и мужского одеколона.
– Прости, – шепчет он мне прямо в макушку, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы.
Его руки обвивают мою талию, прижимая к себе крепко-крепко. Но мне не больно. Мне впервые за этот месяц не больно.
– Прости меня, Люда. Но это был единственный способ вытащить тебя из твоей башни. Ты бы не ответила на звонок. Ты бы не вышла в холл. Мне пришлось устроить тебе инфаркт, чтобы ты прибежала ко мне сама.
– Ты идиот, – реву я ему в плечо, цепляясь побелевшими пальцами за его футболку, словно утопающий за спас-жилет.
Я не могу оторваться от него. Я врастаю в него каждой клеточкой.
– Меня уволят. У нас тут собака в реанимации.
– Пусть попробуют, – рычит он, и я чувствую, как вибрирует его грудь от смеха.
Он слегка отстраняет меня от себя, не выпуская из объятий.
Его большие пальцы бережно, с какой-то невыносимой нежностью стирают мокрые дорожки слез с моих пылающих щек.
– Ричи, апорт, – коротко бросает Ринат.
Пес радостно тявкает, подбегает к нам и утыкается мокрым носом мне в ладонь.
Дрожащими пальцами вытаскиваю из ошейника белый конверт. На нем размашистым почерком написано: «Доктору Кожевниковой. Лично в руки».
Открываю его.
Внутри – официальный медицинский бланк частной клиники.
Заключение экспертной комиссии профессора Кауфмана.
И в самом низу, жирным шрифтом, обведено красным маркером: «Миокард восстановлен полностью. Годен без ограничений к работе спасателем на воде».
А на обратной стороне бланка, тем же кривым, торопливым почерком Рината дописано:
«Годен только для того, чтобы любить Людмилу Кожевникову. Мой берег – это ты».
Мои колени подкашиваются.
Если бы он меня не держал, я бы рухнула прямо на этот кафель к лапам ретривера.
Поднимаю на него глаза, полные слез, не в силах вымолвить ни слова.
Все мои комплексы про тучную фигуру, про разные миры, про домашнюю клушу и супергероя – всё это сейчас рассыпается в пыль, сгорает дотла в огне его штормовых глаз.
Он здоров. Он получил обратно свое море. Ему больше не нужна моя опека.
Он пришел сюда не как сломанный пациент к спасителю. Он пришел сюда как мужчина, который выбрал свою женщину.
– Ты свободен, Ринат, – шепчу я, глотая слезы. – Ты можешь вернуться в воду. Зачем тебе я?
– Потому что без тебя мне там нечем дышать, – просто и честно отвечает он.
Он не дает мне шанса на возражения. Наклоняется, его рука зарывается в мои волосы на затылке, и он накрывает мои губы своими.
Это поцелуй-землетрясение. Он голодный, отчаянный, собственнический. Он целует меня так, словно пытается выпить всю мою боль за этот месяц, словно хочет заклеймить меня, присвоить, растворить в себе. Я отвечаю ему с такой же первобытной, дикой страстью, приоткрывая губы, впиваясь ногтями в его плечи. Я забываю, где мы находимся. Я забываю про медсестер, про камеры, про стерильность. Я пью его дыхание, чувствуя вкус соли на его губах и безумный, идеальный, самый прекрасный на свете ритм его здорового сердца, бьющегося в унисон с моим.
Где-то на заднем фоне раздаются аплодисменты медсестер. Ричи радостно гавкает, прыгая вокруг нас.
Ринат с неохотой отрывается от моих губ, тяжело дыша, но его лоб всё еще прижат к моему. Его глаза сияют торжеством.
– Ну что, Людмила Павловна? – хрипло мурлычет он, дразняще проводя большим пальцем по моей нижней губе. – Оформляйте меня в стационар. У меня хроническая зависимость. И лечиться я собираюсь всю оставшуюся жизнь. Исключительно у вас дома.
Я смотрю в его наглые, счастливые глаза, и чувствую, как мои собственные губы растягиваются в счастливой улыбке.
– В палату, больной Смирнов, – шепчу я, снова притягивая его к себе. – Я выпишу вам такой рецепт, от которого вы уже никогда не оправитесь.
Эпилог
Эпилог
Людмила
Августовская жара плавит побережье, превращая горизонт в дрожащее, раскаленное марево.
Океан сегодня спокойный. Словно огромный, умиротворенный зверь, он лениво облизывает кромку желтого песка бирюзовыми языками.
Я иду по линии прибоя, и теплые волны приятно щекочут босые ступни.
На мне легкое, почти невесомое летнее платье небесно-голубого цвета, которое ветер то и дело норовит задрать выше колен.
В одной руке я сжимаю плетеную корзинку для пикника, отягощенную свежей выпечкой и ледяным лимонадом, а другой пытаюсь удержать поводок, на конце которого беснуется ураган золотистой шерсти.
– Ричи, фу! Оставь медузу в покое, кому сказала! – кричу я, перекрывая шум волн и визг отдыхающих детей.
Ретривер обиженно фыркает, выплевывает из пасти какую-то водоросль и тут же переключается на чайку, с радостным лаем бросаясь за ней в воду. И обдавая меня снопом соленых брызг.
Я только смеюсь, утирая мокрое лицо.
Год назад я бы в ужасе отшатнулась от этого неконтролируемого хаоса.
Год назад моя жизнь была расписанной по минутам, где не было места ни собакам, ни песку в туфлях, ни сумасшедшим эмоциям.
А потом в нее ворвался один наглый, самоуверенный спасатель с остановившимся сердцем и перевернул всё вверх дном.
Семья, которую Ринат вытащил из-под катера, месяц назад переехала в другую страну. В съемную квартиру с жесткими правилами собак брать было категорически запрещено.
Узнав об этом, мой муж (Боже, это слово до сих пор перекатывается на языке вкусом самого дорогого напитка – муж) молча встал, взял ключи от машины, проехал пятьсот километров и привез это пушистое, слюнявое недоразумение в нашу квартиру.
«Он тоже часть моего спасенного сердца, Люда, – сказал он тогда, глядя на меня своими невыносимо-серыми глазами. – И теперь он наш».
И вот мы здесь.
Я поднимаю глаза. Впереди, возвышаясь над пестрым морем зонтиков и полотенец, стоит деревянная вышка номер четыре.
Это моя персональная дозорная башня.
На ней, опершись загорелыми, мощными руками о деревянные перила, стоит он.
Ринат Смирнов.
На нем только красные форменные шорты спасателя и солнцезащитные очки-авиаторы.
Его широкая спина, с литыми мышцами, блестит от пота и соленых брызг. Он внимательно, по-хищному сканирует взглядом воду.
Мой супермен.
Смотрю на его грудную клетку – здоровую, ровно вздымающуюся, – и непроизвольно касаюсь безымянного пальца правой руки.
Гладкий ободок золотого кольца нагрелся на солнце.
Людмила Павловна Смирнова.
Я взяла его фамилию без единого сомнения, сменив бейджик в клинике под шепотки любопытных медсестер.
– Ринат! – кричу я, подходя к основанию вышки.
Он вздрагивает, и опускает взгляд вниз. И я вижу, как на его лице вспыхивает та самая, предназначенная только для меня улыбка.
– Гражданка в голубом платье, – его низкий, хрипловатый голос, усиленный акустикой, заставляет волоски на моих руках встать дыбом. – Доступ на вышку посторонним категорически воспрещен. Вы нарушаете технику безопасности.
– Я с проверкой из Минздрава, Смирнов, – парирую я, ставя ногу на первую деревянную ступеньку.
Ричи, тяжело дыша, плюхается в тень под вышкой, моментально засыпая.
– И у проверяющей есть сырные булочки и ледяной лимонад.
– Взятка должностному лицу? – он картинно качает головой, но уже сам тянется вниз, чтобы перехватить у меня корзинку. – За это положен арест. С конфискацией.
Я поднимаюсь на верхнюю площадку, под навес, где царит спасительная тень.
Не успеваю я даже выпрямиться, как Ринат отставляет корзинку в сторону, делает ко мне шаг, обхватывает мои бедра своими огромными, жесткими ладонями и одним движением притягивает меня к себе.
Я ахаю, когда мое тело впечатывается в его твердый, горячий торс.
– Ты абсолютно возмутительна в этом платье, доктор Смирнова, – рычит он мне прямо в губы, сдвигая авиаторы на макушку.
В его серых глазах плещется такой откровенный голод, что у меня перехватывает дыхание.
– Я последние полчаса следил не за буйками, а за тем, как ветер облепляет этой тонкой тряпочкой твою роскошную задницу.
И я половину пляжа готов был поубивать за то, что они на тебя пялятся.
– Это паранойя, спасатель, – выдыхаю я, зарываясь пальцами в его влажные, выгоревшие на солнце волосы. – И вообще, отпусти меня, мы на работе.
– Плевать, – шепчет он и накрывает мои губы поцелуем.
Это не легкий, супружеский чмок.
Он целует меня так, словно мы не виделись год, словно он всё еще умирает от жажды на том кафельном полу в приемном покое.
Его язык властно и жадно сминает мои губы, его руки собственнически скользят по моей спине, сминая ткань платья, прижимая меня к себе с такой силой, что я слышу гулкие удары его сердца. Здорового сердца.
Я отвечаю ему с не меньшей яростью.
Я растворяюсь в нем, пью его вкус – смесь соли, кофе и мяты, цепляясь за его широкие плечи, чтобы не упасть.
Меня трясет.
Каждый раз, когда он дотрагивается до меня, внутри всё взрывается сверхновыми звездами.
Мы отрываемся друг от друга с тяжелым, сбитым дыханием. Я прижимаюсь лбом к его груди, пытаясь успокоить сумасшедший пульс.
Под моей щекой мерно, как мощный двигатель, бьется его миокард. Тот самый миокард, который я когда-то по кусочкам, по крупицам собирала в реанимации.
– Ты моя жизнь, – вдруг тихо и совершенно серьезно произносит Ринат, целуя меня в макушку.
Он проводит большим пальцем по моей скуле, очерчивая ямочку.
– Знаешь, я сегодня смотрел на воду и думал… Ровно год. Прошел год с того шторма.
Я вздрагиваю. Воспоминания о той ночи до сих пор иногда бьют меня под дых паническими атаками.
– Не надо, Ринат. Не вспоминай, – я поднимаю голову и смотрю в его глаза.
– Надо, Люда. Надо, – он берет мою ладонь и прижимает к левой стороне своей груди. – Потому что каждый удар здесь – твой. Ты вытащила меня из кошмара. И я иногда до чертиков боюсь проснуться и понять, что это был просто предсмертный бред в той холодной воде. Что нет ни этого пляжа, ни вышки, ни моего гениального кардиолога с самым острым языком и самым горячим телом на планете.
Его слова, произнесенные с таким надрывом и такой искренностью трогают меня до глубины души.
К горлу подкатывает колючий, горячий ком.
Слезы, от которых я так и не научилась защищаться, когда дело касается Рината, застилают обзор.
Это невыносимо.
Эта любовь настолько огромна, настолько физически осязаема, что она рвет меня изнутри на части.
Нам дали второй шанс, выцарапанный у смерти, и мы живем его так, словно каждый день – последний.
– Ты не проснешься, – шепчу я, смаргивая слезы, которые тут же катятся по щекам.
Я улыбаюсь ему самой светлой улыбкой, на которую способна.
– Ты здесь. И я здесь. И мы вместе.
Ринат бережно стирает влагу с моих щек, улыбаясь в ответ.
– Ну всё, доктор Садистка, не плачь, а то я сейчас брошу пост и увезу тебя домой, нарушив все контракты с муниципалитетом. Давай лучше сюда свои булочки, пока я не сошел с ума от голода.
Я делаю глубокий вдох. Воздух в легких дрожит. Мои руки, привыкшие с точностью вводить препараты в вены, сейчас предательски трясутся.
Момент настал.
Господи, я готовилась к этому всю неделю.
Я придумывала тысячу сценариев.
Хотела заказать торт с надписью, купить пинетки, устроить квест.
Но сейчас, стоя здесь, на продуваемой ветрами вышке, прижимаясь к его горячему телу, я понимаю, что всё это шелуха.
Нам не нужна мишура.
Я не тянусь к корзинке. Вместо этого я отступаю на полшага.
Беру его большую, сильную ладонь. Ту самую, которой он перерезал поводок тонущей собаки, ту самую, которой он гладил мое лицо, когда я плакала от бессилия в больнице.
И медленно, глядя ему прямо в расширившиеся зрачки, опускаю его руку себе на живот. Ниже талии.
Туда, где под тонкой тканью голубого платья пока еще нет никаких внешних изменений.
Ринат замирает. Его пальцы на моем животе вздрагивают. Брови сходятся на переносице в полном непонимании.
– Люда? У тебя что-то болит? – голос мгновенно садится, в нем вспыхивает тревога.
Мой муж готов прямо сейчас вызывать скорую, вертолет, и реанимацию.
– Нет, мой хороший, – мой голос дрожит так сильно, что я едва выговариваю слова.
Накрываю его руку своей, прижимая ее плотнее к себе.
– У меня ничего не болит. Просто… как кардиолог, я обязана сообщить тебе о новой патологии в нашей семье.
– Какой патологии? – он бледнеет под загаром. – Люда, не пугай меня… Что с тобой?
– Со мной всё в порядке, Р нат, – я смеюсь сквозь слезы, которые снова катятся по лицу безудержным, счастливым потоком. – Со мной всё отлично. Просто… внутри меня теперь бьется еще одно сердце.
Океан продолжает реветь. Чайки продолжают кричать. Дети на пляже продолжают смеяться. Но на нашей вышке время останавливается.
Я вижу, как смысл моих слов мучительно долго пробирается сквозь его панику к сознанию.
Его рот приоткрывается. Серые глаза распахиваются так, что радужка кажется огромной.
Секунду он не дышит. Вообще. Я как врач почти готова проверить его пульс.
А потом его лицо искажается.
В нем смешивается такой шквал эмоций, что описать это невозможно.
Это шок, это абсолютное, оглушительное недоверие, это невероятная радость, пробивающаяся сквозь слезы, которые внезапно появляются в его глазах.
– Что?.. – выдыхает он одним губами. – Люда… Люда, ты серьезно?
Я киваю, не в силах больше говорить из-за рыданий, сжимающих горло.
– Девять недель, Смирнов.
Из его груди вырывается звук, похожий на рычание раненого, но запредельно счастливого зверя.
– Господи! Да ладно! Да ты… Да я!..
Он не находит слов. Он хватает меня в охапку, отрывает от дощатого пола вышки, как пушинку, и начинает кружить.
Мои ноги болтаются в воздухе, я визжу сквозь смех и слезы, вцепляясь в его шею.
– Ринат! Поставь на место, уронишь! Сумасшедший!
– Моя! – орет он так, что, кажется, его слышит весь пляж.
Он зарывается лицом в мой живот, целуя его через тонкую ткань платья, потом судорожно целует мои руки, шею, лицо, смешивая наши слезы.
– Женушка моя!
Наконец он ставит меня на пол, но не выпускает из кольца своих стальных рук.
Его лоб упирается в мой лоб.
Он дышит так тяжело, словно только что пробежал марафон.
Его глаза красные, мокрые, и он этого совершенно не стесняется.
– Я так счастлив, – шепчет он, и его голос вибрирует от такого запредельного, физического обожания, что у меня подкашиваются колени. – Я самый счастливый человек на этой планете. Спасла. Вылечила. Вышла замуж. А теперь еще и это…
Ринат опускается на одно колено, и осторожно, с трепетом прижимается губами к моему животу.
– Привет, малек, – хрипит он нежно-нежно, поглаживая мой живот своими огромными ручищами. – Это папа. Я тут… я тут всё для тебя подготовлю. И океан, и песок, и самую лучшую в мире маму. Только расти там здоровым, слышишь?
Я смотрю на него сверху вниз, перебирая пальцами его выгоревшие на солнце, жесткие волосы, и понимаю, что моя грудная клетка сейчас просто разорвется от этой любви.
Мой спасатель. Мой пациент. Мой муж. Отец моего ребенка.
Внизу, под вышкой, проснувшись от нашего крика, радостно и оглушительно лает Ричи.
Море накатывает на берег с мерным, мощным гулом.
А я стою в кольце рук самого сильного мужчины на земле, слушаю биение двух самых важных сердец и знаю абсолютно точно: теперь мой личный ритм жизни больше никогда не собьется.
