Текст книги "Аритмия любви, или Как спасти спасателя (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 11. Ринат

Глава 11. Ринат

Больница без нее – это бетонный мешок, залитый мертвенно-белым светом люминесцентных ламп и пропитанный запахом хлорки и безысходности.

Идет третий день с тех пор, как Людмила Кожевникова вычеркнула меня из своей жизни.

Мое сердце бьется.

Физически оно восстанавливается феноменальными темпами, монитор выдает ровный, издевательски идеальный синусовый ритм.

Но внутри, под ребрами, зияет такая черная, сосущая пустота, что каждый вдох дается с болью.

Я словно снова там, под водой, накрытый перевернутым катером, только теперь у меня нет спасательного троса. И я тону. Медленно, страшно, в полном сознании.

Профессор Зарянцев, мой новый лечащий врач, – это ходячее снотворное. Человек-функция.

Он заходит ко мне на обход, смотрит не на меня, а исключительно в мою карту, монотонно бубнит что-то про «положительную динамику реполяризации миокарда», поправляет очки на костлявом носу и уходит.

Для него я – кусок мяса с интересной кардиограммой. Механизм, который нужно просто починить и выписать.

В нем нет жизни.

В нем нет огня.

В нем нет ее сарказма, от которого у меня кровь закипала в венах.

Без ее едких комментариев, без ее ямочек на щеках, без этого обжигающего взгляда темных глаз моя палата превратилась в тюремную камеру-одиночку.

На четвертый день у меня срывает крышу.

Утром в палату робко заходит Оленька, неся на подносе неизменный пластиковый стаканчик с горстью разноцветных таблеток и мерный стаканчик с каким-то сиропом.

– Ринат… э-э… больной Смирнов, ваше лекарство, – блеет она, не глядя мне в глаза.

Я сижу на краю кровати, одетый в спортивные штаны и футболку. Я больше не лежу. Меня трясет от переполняющей энергии и отчаяния.

– Забери это, Оля, – мой голос звучит глухо.

– Но вам нужно принять… Профессор Зарянцев назначил…

– Я плевать хотел на то, что назначил этот мумифицированный статист! – я резко поднимаюсь, нависая над перепуганной медсестрой. – Я не буду глотать эту химию. Я не пойду на ЛФК. Я не позволю брать у себя кровь. Я объявляю забастовку, Оля. Прямо сейчас.

– Вы… вы не можете! – Оля прижимает поднос к груди.

У нее на глаза наворачиваются слезы.

– У вас режим!

– У меня один режим – доктор Кожевникова! – рычу я, сжимая кулаки. – Иди и передай заведующему отделением, профессору, кому угодно: пока в эту дверь не войдет Людмила Павловна в качестве моего лечащего врача, я палец о палец не ударю для своего выздоровления. Пусть выписывают. Пусть выгоняют с охраной. Мне плевать!

Оля сдавленно фыркает, разворачивается и пулей вылетает из палаты, чуть не выронив поднос.

Я остаюсь один. Понимаю, что веду себя как истеричный подросток.

Что это шантаж, глупость, безумие.

Но мне нужна эта женщина.

Она въелась мне под кожу, просочилась в кровь, стала моим персональным кислородом.

Если она думает, что может просто передать меня другому врачу и исчезнуть, то она катастрофически недооценивает мою упертость.

Проходит час. Никто не приходит.

Я меряю палату шагами, как тигр в клетке. Пять шагов от окна к двери. Поворот. Пять шагов обратно.

К черту. Я не буду ждать.

Распахиваю дверь и выхожу в коридор.

Мой вид далек от идеального – бледный, небритый, похудевший, со злым, лихорадочным блеском в глазах.

Медсестры на посту испуганно замолкают, глядя на меня, но я не обращаю на них внимания.

Я иду по отделению, заглядывая в каждую открытую дверь.

Я должен ее найти.

Я замечаю ее возле процедурного кабинета.

Она стоит спиной ко мне, что-то объясняя старшей медсестре.

На ней ее привычный темно-синий хирургический костюм, волосы небрежно стянуты на затылке.

Ее плечи, обычно так гордо расправленные, сейчас кажутся напряженными и опущенными.

Мое сердце срывается с ритма.

Делаю шаг в ее сторону, но она, видимо, чувствует мой взгляд. И оборачивается. Наши глаза встречаются.

На долю секунды ее лицо дрогнуло, в темных зрачках мелькает паника, смешанная с тоской.

А потом на лицо возвращается маска безразличия.

Она резко отворачивается от медсестры, бросает короткое «Я позже подойду».

И быстрым шагом направляется в противоположную от меня сторону – к черной металлической двери запасного выхода на пожарную лестницу.

Она пытается сбежать.

Но от меня не сбежишь.

Я срываюсь с места.

Болезнь, слабость, одышка – всё это отходит на задний план.

Бегу по линолеуму, распахиваю тяжелую дверь на лестничную клетку ровно в тот момент, когда она собирается спуститься на пролет ниже.

– Стой! – мой голос грохочет в бетонной шахте, отражаясь от стен.

Она вздрагивает, останавливается на ступеньках, но не оборачивается.

Я сбегаю к ней в два прыжка, хватаю за локоть и разворачиваю к себе.

– Отпустите меня, Смирнов, – она вырывает руку. – Вы нарушаете больничный режим. Вернитесь в палату немедленно. Или я вызову охрану.

– Вызывай! – рявкаю я, делая шаг к ней и прижимая ее спиной к холодной бетонной стене.

Я не касаюсь ее, упираюсь ладонями в стену по обе стороны от ее плеч, запирая в ловушку.

– Вызывай кого хочешь, Люда. Полицию, спецназ, господа бога! Я не сдвинусь с места, пока ты не посмотришь мне в глаза и не выслушаешь меня.

Она вскидывает подбородок. Ее карие глаза полыхают яростью и давней болью.

– Что я должна выслушать?! – ее голос срывается с профессионального шепота на крик. – Очередную порцию извинений? Очередные оправдания? «Ой, Люда, мои друзья такие придурки, они не то имели в виду»? Избавь меня от этого, Ринат! Мне тридцать два года. Я слышу шутки про свои габариты с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать! Меня этим не удивить. Мне просто…

Она осекается, судорожно сглатывая.

– Тебе просто противно, – тихо заканчиваю я за нее, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

– Да! Мне противно! – выплевывает она мне в лицо, и ее глаза наполняются слезами. – Но не от них. А от себя. От того, что я, взрослая, умная женщина, врач, позволила себе на секунду, на одну крошечную, жалкую секунду поверить, что ты видишь во мне что-то другое! Что ты не такой, как они. Ты из их мира, Ринат. Что ты забыл рядом со мной? Ты защищал меня? Спасибо, рыцарь. А теперь возвращайся в свой мир и оставь меня в покое!

Ее слова режут по живому. Она не верит мне. Она замуровала себя в своей неуверенности, и эта стена кажется прочнее бетона за ее спиной.

– Мой мир? – хриплю я.

Делаю еще один шаг, вторгаясь в ее личное пространство так близко, что чувствую тепло ее дыхания на своих губах.

– Ты хочешь знать, где мой идеальный мир, Люда?

Она пытается отвернуться, зажмуриться, но я поднимаю руки и осторожно беру ее лицо в свои ладони. Она вздрагивает, но не отстраняется.

– Открой глаза, – шепчу я, умоляюще. – Пожалуйста. Посмотри на меня.

Медленно, неохотно она смотрит прямо на меня. В ее глазах плещется целый океан боли и страха.

– Мой мир, – говорю я, – рухнул месяц назад. Когда я валялся на полу в палате. И знаешь, кто построил новый? Ты.

Я глажу большими пальцами ее скулы. Она замерла, почти не дышит.

– Мои друзья – тупые, одноклеточные животные. Они идиоты с промытыми мозгами, которые измеряют ценность человека сантиметровой лентой. Я был таким же. Я был слепым, высокомерным кретином, пока ты не вытащила меня с того света.

– Ринат… – ее голос дрожит, она пытается прервать меня, но я не даю.

– Нет, ты послушаешь! – я сбиваюсь на отчаянный, хриплый шепот. – Ты думаешь, мне есть дело до твоих габаритов? Люда, леший тебя дери, я смотрю на тебя и слепну! Ты самая роскошная, самая потрясающая женщина из всех, кого я когда-либо знал! Твой ум сводит меня с ума. Твой сарказм заводит меня так, что я готов лезть на стену. Твоя улыбка… когда ты смеешься, от твоих ямочек у меня сносит крышу.

Слеза срывается с ее ресниц и катится по щеке, обжигая мой палец. Я стираю ее, не в силах оторвать взгляд от ее губ.

– Я задыхаюсь без тебя, – с надрывом, искренне признаюсь я. – В этой больнице без тебя нечем дышать. Профессор, таблетки, режим – это всё бессмысленно, если ты не зайдешь в палату и не скажешь мне какую-нибудь колкость. Ты мне нужна. Не как врач. Я люблю тебя.

В бетонной шахте повисает оглушительная тишина. Слышны только мое сбитое дыхание и ее судорожные вдохи.

Она смотрит на меня. Она ищет в моем лице ложь, насмешку, жалость – и не находит. Потому что в них только абсолютная правда.

– Ты ненормальный, спасатель, – шепчет она, и ее губы вдруг дрожат от неуверенной, надломленной улыбки. Слезы текут по ее щекам безудержным потоком, но это уже не слезы боли.

– Я знаю, – выдыхаю я, чувствуя, как стальные тиски, сжимавшие сердце все эти дни, лопаются. – Я больной мерзавец. Но я твой больной мерзавец. Вернись ко мне, Люда. Вылечи меня.

Она издает тихий, сдавленный всхлип.

Ее руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, вдруг взмывают вверх.

Она вцепляется пальцами в мою футболку на груди, притягивает меня к себе и с силой утыкается лбом мне в ключицу.

Я обхватываю ее, сгребаю в охапку, прижимая к себе так крепко, словно пытаюсь вдавить ее в свои собственные ребра.

Она мягкая, теплая, пахнущая ванилью и медициной. Моя.

– Ты сорвал мне весь график, Смирнов, – бормочет она куда-то мне в шею, обжигая кожу влажным дыханием.

Ее голос еще дрожит от слез, но в нем уже слышится та самая, неповторимая интонация доктора Кожевниковой. – Зарянцев меня убьет.

– Еще чего, – хрипло смеюсь я, зарываясь лицом в ее волосы. – Пусть только сунется. Ты мой врач. Навсегда.

– Идиот, – ласково выдыхает она, поднимая голову.

Ее лицо так близко, и я больше не спрашиваю разрешения. Я наклоняюсь и накрываю ее губы своими.

Глава 12. Ринат

Глава 12. Ринат

Фойе кардиологического центра залито слепящим майским солнцем. Оно бьет сквозь огромные панорамные окна, высвечивая каждую пылинку в воздухе, и от этого света мне хочется зажмуриться.

Я стою у стойки регистрации, сжимая в руке спортивную сумку.

В ней – мои вещи, пахнущие домом, свободой и почему-то безнадежностью.

В другой руке – плотная папка с выпиской. В которой мой приговор, распечатанный на бумаге с синими печатями.

«Отстранен от работы на воде. Нуждается в длительной реабилитации. Рекомендован перевод на легкий труд».

Легкий труд. Диспетчерская вышка. Наушники с микрофоном вместо рева штормового прибоя.

Теперь я просто парень с рацией, прикованный к стулу, который будет смотреть в бинокль, как другие бросаются в кипящую бездну.

Мои крылья обрубили по самое основание.

Но я держался.

Всю эту неделю, пока длилась подготовка к выписке, я убеждал себя, что смогу это пережить.

Потому что у меня есть она. Та, чьи губы со вкусом ванили и кофе вернули меня к жизни на холодной пожарной лестнице.

Слышу знакомый перестук каблуков. Мое сердце мгновенно ускоряет ритм, привычно откликаясь на ее шаги.

Оборачиваюсь.

Люда идет по фойе.

И с каждым ее шагом в моей груди расползается страх.

На ней снова этот наглухо застегнутый белый халат.

Волосы стянуты в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди.

Никаких ямочек на щеках. Никакого тепла.

На меня надвигается не моя отчаянная, страстная Люда. На меня надвигается доктор Людмила Павловна Кожевникова. Застегнутая на все пуговицы. Неприступная. Чужая.

Она останавливается в метре от меня. Эта дистанция – всего два шага, но прямо сейчас она кажется мне непреодолимой пропастью.

– Выписку забрали, Смирнов? – ее голос звучит ровно, профессионально, с той самой отстраненной вежливостью, от которой у меня сводит скулы.

– Забрал, – хрипло отвечаю я, впиваясь взглядом в ее лицо.

Пытаюсь поймать ее взгляд, пытаюсь найти там хоть отблеск того пожара, что был между нами. Но она смотрит куда-то на уровень моего подбородка.

– Отлично. В папке расписан ваш график приема препаратов. Игнорировать нельзя. ЛФК три раза в неделю, прогулки на свежем воздухе. Никаких нагрузок. Никаких стрессов. На контрольное ЭКГ придете через месяц к профессору Зарянцеву.

Она произносит эти фразы слишком отстраненно.

– Люда… – я делаю полшага к ней, моя рука непроизвольно тянется к ее локтю. – Что ты делаешь? Зачем ты надела эту маску?

Она вздрагивает. Мое прикосновение обжигает ее, и она делает резкий, панический шаг назад. Этот ее шаг бьет меня под дых сильнее, чем удар о перевернутый катер.

– Не надо, Ринат. Мы в фойе. Здесь люди, – она нервно поправляет воротник халата, наконец-то поднимая на меня глаза.

И то, что я в них вижу, разрушает мой мир окончательно.

В них плещется непреодолимый страх. И глухая, безысходная тоска.

– В чем дело? – мой голос садится, превращаясь в надломленный шепот.

Я сжимаю ручку спортивной сумки так, что белеют костяшки.

– Это из-за диспетчерской? Ты думаешь, я сломаюсь? Я справлюсь, Люда. Я пересижу этот год на вышке. У меня есть ты, и ради тебя я…

– Дело не в вышке, Ринат! – вдруг с надрывом, болезненно выдыхает она, перебивая меня. – Дело в этих дверях!

Она резко оборачивается и указывает рукой на панорамные окна, за которыми шумит проспект, сигналят машины и спешат куда-то люди.

– Посмотри туда, – ее голос дрожит, она обхватывает себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от холода. – Там – реальный мир, Смирнов. Здесь, в этих стенах, мы жили в иллюзии. В безопасном, стерильном пузыре. Здесь я была богом в белом халате, твоим спасителем, единственным светом в окне. А ты был уязвимым, сломанным пациентом, зависящим от моего каждого слова. Эта больница уравняла нас.

– Что ты несешь? – я мотаю головой, отказываясь верить в то, что слышу. – При чем тут больница?! Я люблю тебя, Люда!

– А ты полюбишь меня там?! – отчаянно, горько бросает она, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде столько боли, что я физически задыхаюсь. – Ты выйдешь за эти двери, Ринат. Твое тело восстановится. Ты вернешься на свой пляж, к своим спортивным друзьям-спасателям с их тупыми шутками, к адреналину, к спорту. Это твоя орбита! Это твоя стихия! А кто там я?

Она судорожно сглатывает, по ее щеке скользит одинокая слеза, которую она тут же зло смахивает.

– Я – домашняя клуша. Я женщина, которая проводит вечера с медицинскими справочниками, а выходные – на диване с сериалами. Я не прыгаю с парашютом, не покоряю волны, и я не влезаю в нулевой размер! В моем мире пахнет валокордином и выпечкой, в твоем – солью и риском. Мы из разных галактик, Ринат. И то, что случилось на лестнице… это был просто выброс адреналина. И ничего больше.

Каждое ее слово убивает меня.

Она не верит мне. И что еще страшнее – она не верит в себя.

Вся ее уверенность, весь ее колючий сарказм рассыпались в прах перед страхом не вписаться в мою жизнь. Жизнь, которую я сам теперь ненавижу всем сердцем.

– Ты сама-то веришь в этот бред? – я делаю рывок к ней, игнорируя ее попытку отстраниться, и хватаю ее за плечи.

Мои пальцы впиваются в плотную ткань халата.

– Посмотри на меня! Да я дышать без тебя не могу! Мой мир – это не пляж, Люда. Мой мир теперь – это ты!

– Отпусти меня, Ринат, – произносит она безжизненно.

Ее руки безвольно опущены. Она не сопротивляется, и это пугает меня до ужаса. Она уже сдалась. Она уже всё решила за нас двоих.

– Не заставляй меня жалеть о том, что я вытащила тебя с того света.

Эта фраза убивает меня. Мои руки сами разжимаются. Я отступаю на шаг, чувствуя, как внутри обрывается последняя нить.

Люда делает глубокий вдох, натягивая на лицо ту самую непроницаемую, ледяную маску доктора Кожевниковой. Выпрямляет спину.

– Берегите свое сердце, больной Смирнов, – чеканит она. – Счастливой реабилитации.

Она разворачивается на каблуках.

Стук. Стук. Стук. Звук ее шагов удаляется, смешиваясь с гулом больничного фойе.

Она не оборачивается. Заходит в лифт, двери плавно закрываются, скрывая ее от меня. Навсегда.

Медленно, на негнущихся ногах, я поворачиваюсь к стеклянным дверям.

Фотоэлемент срабатывает с тихим шипением, выпуская меня наружу.

В лицо бьет горячий майский ветер, доносящий запахи бензина, пыли и далекого, ненавистного теперь моря.

Делаю вдох. Мои легкие работают идеально. Мой пульс в норме.

Но я стою на залитой солнцем улице и понимаю, что там, в штормовой, ледяной воде мне было в тысячу раз теплее, чем сейчас. Потому что мое сердце осталось там, за этими стеклянными дверями, в руках женщины, которая так и не рискнула в него поверить.

Глава 13. Людмила

Глава 13. Людмила

Прошел ровно месяц.

Тридцать один день, семьсот сорок четыре часа с того момента, как закрылись двери лифта, отсекая от меня Рината Смирнова.

Говорят, время лечит.

Чушь.

Моя жизнь вернулась в привычную колею: утренние обходы, ЭКГ, истории болезней, благодарные пациенты и вечно недовольный Аркадий Эдуардович.

Предсказуемый мир, который я сама же и выбрала.

Мир, в котором больше не пахнет морем. Мир, в котором никто не сводит меня с ума своими выходками.

Чтобы не одичать от одиночества в собственной квартире, я совершила акт отчаяния – скачала приложение для знакомств.

Я убедила себя, что мне просто нужно переключиться. Доказать себе, что я привлекательная, востребованная женщина, а не просто «доктор Кожевникова», которая влюбилась в своего пациента, как малолетняя дурочка.

Если бы я знала, во что это выльется, я бы лучше взяла десять ночных дежурств подряд.

Мое первое свидание, Артур, тридцать пять лет. В профиле он значился как «криптоинвестор и биохакер».

Он пригласил меня в модное сыроедческое кафе, где пахло сеном.

Первые двадцать минут он рассказывал мне о своих чакрах и фазах глубокого сна.

А потом, когда я, не выдержав, заказала себе единственный нормальный десерт в этом заведении – что-то похожее на брауни из фиников, – он посмотрел на меня с таким искренним ужасом, словно я собиралась съесть кусок урана.

– Людмила, – доверительно наклонился он ко мне, понизив голос. – Ты невероятно красивая женщина. У тебя потрясающая база. Но сахар – это яд. Я могу составить тебе кето-программу. Буквально минус десять килограммов, и у тебя появятся скулы.

Я посмотрела на его впалые, бледные щеки, на его тонкие, нервные пальцы, перебирающие четки. И перед моими глазами внезапно вспыхнуло лицо Рината. То, как он с аппетитом, по-мужски жадно уплетал больничную еду. То, как он смотрел на мои бедра – не с брезгливостью диетолога, а с искренним восхищением.

– Знаешь, Артур, – я встала, бросив на стол купюру. – Мои скулы в порядке. А тебе не хватает тактичности. Прощай.

Второе свидание было с Валерием. Сорок два года, «ищу серьезные отношения».

Мы встретились в парке. Всё шло неплохо, пока из-за кустов не появилась сухонькая, поджатая женщина с глазами-рентгенами.

– Людочка, познакомьтесь, это моя мама, Антонина Сергеевна, – радостно возвестил Валерий, которому пошел пятый десяток. – Она как раз гуляла рядом.

Антонина Сергеевна обошла меня по кругу, как лошадь на ярмарке.

– Ну-с, таз широкий, рожать будет легко, – вынесла она вердикт, поджав губы. – Но за весом следить надо, Валера у меня любит стройных, чтобы на руках носить. Вы, Людочка, на диетку-то сядьте.

Я сбежала от них через кусты сирени, чувствуя, как внутри меня поднимается истерический смех, пополам со слезами.

Третье свидание добило меня окончательно. Олег, тридцать восемь.

В профиле – фотографии из спортзала и подпись «Альфа».

У него были широкие плечи – почти такие же, как у Рината.

На секунду, когда он подошел к столику ресторана, у меня перехватило дыхание. Но как только он открыл рот, иллюзия разбилась вдребезги.

Когда подошел официант, я открыла меню, чтобы заказать стейк – после суточного дежурства я была голодна, как волк. Но Олег властно накрыл мою руку своей тяжелой, потной ладонью.

– Девушке легкий салат с креветками. Без заправки. И воду без газа. Мы следим за фигурой, – заявил он официанту с самодовольной улыбкой.

Я замерла.

– Я врач-кардиолог, Олег, – мой голос прозвучал так тихо и угрожающе, что официант отшатнулся. – И я знаю анатомию человека лучше, чем ты знаешь, как качать свой бицепс. Если ты сейчас же не уберешь свою руку и не позволишь мне заказать мой стейк средней прожарки, я проведу тебе лекцию о том, как именно холестерин забивает твои перекачанные стероидами сосуды.

Я ушла, даже не дождавшись воды.

Сейчас я сижу в своей машине на парковке ресторана. Дождь барабанит по лобовому стеклу, размывая огни ночного города в грязные, цветные пятна.

Мои руки вцепились в руль так, что побелели суставы.

Я опускаю голову и начинаю плакать.

Это не смешно. Это совсем не комично. Это страшно. Потому что я смотрю в лица всех этих мужчин и ищу в них только одного.

Я ищу его штормовые, невыносимо-серые глаза. Я жду его язвительных шуток. Я хочу, чтобы меня назвали «доктор Садистка» его хриплым, низким голосом.

Я сама, своими собственными руками, оттолкнула мужчину, который любил меня всю, без остатка. Я испугалась своих комплексов. Я испугалась, что не впишусь в его жизнь.

И что в итоге? Я осталась одна.