Текст книги "Аритмия любви, или Как спасти спасателя (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 8. Людмила

Глава 8. Людмила

Я перестаю дышать. Я чувствую, как мое сердце колотится в горле. Если он откроет дверь – это конец.

Увольнение. Позор. Скандал.

Ринат тоже напряжен как струна.

Я слышу его сбитое, тяжелое дыхание.

В темноте его глаза блестят лихорадочным адреналиновым блеском.

Он вдруг поднимает руку и в предупреждающем жесте прижимает горячий, шершавый палец к моим губам.

Тшш.

От этого прикосновения меня прошибает током. Его кожа пахнет лекарствами и чем-то неуловимо морским, соленым.

Шаги главврача удаляются по коридору. Опасность миновала.

Я с шумом выдыхаю, приваливаясь спиной к холодным стеллажам с простынями.

Мои колени дрожат.

Из груди Рината вырывается нервный, тихий смешок.

Через секунду я уже смеюсь вместе с ним – беззвучно, до слез, до колик в животе, закрывая рот ладонью.

Ричи машет хвостом, ударяя им по металлическим спицам коляски.

Смех затихает так же внезапно, как и начался.

Адреналин отступает, оставляя после себя странную, звенящую тишину.

Воздух в кладовке становится густым.

Мы находимся слишком близко друг к другу. Непростительно близко.

Ринат опускает руку и начинает медленно зарываться пальцами в густую шерсть собаки.

Пес кладет морду ему на колени и замирает.

В тусклой полоске света, падающей из щели под дверью, я вижу, как меняется лицо Смирнова.

Ироничная маска спадает. Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим и очень уязвимым.

– Знаешь, – его голос звучит непривычно тихо, с хрипотцой, – когда я тащил его со дна… я думал, что это конец.

Я молчу, боясь разрушить этот момент. Он впервые говорит со мной не как с «доктором Садисткой», а как с человеком.

– Море… оно живое, Люда, – он поднимает на меня глаза.

В них сейчас плещется та самая холодная, штормовая бездна.

– Это не просто вода. Это огромный, дышащий зверь. Когда ты там, на глубине, один на один со стихией, ты понимаешь, насколько ты ничтожен. Но в этом и есть свобода. Я не могу жить на берегу. Я задыхаюсь в четырех стенах. А теперь…

Он сглатывает, его кадык дергается. Пальцы с силой сжимают собачий ошейник.

– А теперь этот ваш проклятый монитор пищит над моей головой, и я понимаю, что мое собственное тело стало для меня тюрьмой. Что один неверный удар сердца, и я больше никогда не почувствую, как соленая пена бьет в лицо. Я боюсь, Люда. Я до одури, до тошноты боюсь, что больше не смогу войти в воду.

Мое сердце сжимается так сильно, словно его сдавили стальными клещами.

Этот огромный, сильный мужчина, привыкший спасать других, сейчас сам тонет. В собственном отчаянии.

Я опускаюсь на корточки прямо перед его коляской, не обращая внимания на холодный линолеум. Я протягиваю руки и накрываю его подрагивающие, холодные пальцы своими.

– Ты вернешься в воду, Ринат, – мой голос звучит твердо, хотя внутри всё дрожит. – Я тебе обещаю. Ты будешь жить. И ты будешь плавать.

Он горько усмехается.

– Врачебная этика? Ободряющие сказки для тяжелых пациентов?

– Нет, – я качаю головой, глядя ему прямо в глаза. – Это личное обещание.

В повисшей тишине слышно только наше дыхание. Он смотрит на меня пытливо, словно пытаясь прочитать мои мысли.

– Почему кардиология, Люда? – вдруг спрашивает он. – Такая умная, саркастичная, живая… Почему ты выбрала профессию, где люди умирают от одного сбоя ритма? Почему ты возишься с такими поломанными идиотами, как я?

Вопрос бьет под дых. Я никогда не говорю об этом. Ни с коллегами, ни с пациентами, ни на свиданиях.

Это моя открытая рана. Но сейчас, в этой темной кладовке, глядя в его отчаянные глаза, я не могу лгать.

– Потому что я знаю, что такое терять близких от инфаркта, – шепчу я, и мой голос предательски ломается.

Я опускаю взгляд на наши сцепленные руки.

– Мне было шестнадцать, – начинаю я, и каждое слово дается мне с трудом. – Мой отец. Он был самым сильным человеком из всех, кого я знала. Военный. Никаких жалоб, никаких больниц. «Просто устал», «просто кольнуло». Мы сидели на кухне, пили чай. Он смеялся над какой-то моей шуткой. А потом… потом он просто схватился за грудь и упал.

Перед глазами вспыхивает та самая картина. Белая кафельная плитка. Разлитый чай.

– Я не понимала, что делать, Ринат. Я кричала, трясла его. Скорая ехала сорок минут. Сорок проклятых минут. Я делала непрямой массаж сердца, как учили на ОБЖ в школе, ломала ему ребра, но его губы синели на моих глазах. Под моими руками из него уходила жизнь. И я ничего, ничего не могла сделать!

Слеза срывается с ресниц и падает на бедро Рината. Я пытаюсь отвернуться, смахнуть ее, скрыть эту слабость.

– Я ненавижу эту беспомощность, – с надрывом, почти шепотом продолжаю я. – Я поклялась себе, что больше никогда не буду стоять и смотреть, как останавливается сердце. Я буду биться за каждый удар. За каждую кривую линию на мониторе. Я стала кардиологом не ради зарплаты или статуса. Я здесь, чтобы возвращать долг, который не смогла отдать тогда отцу.

Тишина становится оглушительной. Ричи тихо скулит, чувствуя мою боль, и тычется мокрым носом мне в щеку.

А потом происходит то, чего я никак не жду.

Ринат высвобождает свои руки из моих. Он наклоняется вперед, его широкие плечи закрывают свет, и он бережно, почти невесомо, обхватывает мое лицо своими ладонями. Его большие пальцы стирают влажные дорожки с моих щек.

– Ты не беспомощна, Людмила, – его голос звучит низко, вибрируя прямо у меня под кожей.

В нем столько нежности, что она сносит мои защитные барьеры подчистую.

– Ты самый сильный человек из всех, кого я встречал. Ты держишь мое сердце в своих руках. И, знаешь… я больше не боюсь тебе его доверить.

Он смотрит на меня так, как не смотрел никто и никогда. Без насмешки, без оценки моей фигуры.

Он видит меня. Мою душу, мою боль, мою силу. Между нами больше нет ни брони из сарказма, ни стен больничной палаты.

Только два израненных человека, нашедших друг друга в самом неподходящем месте на земле.

Мое дыхание перехватывает. Я тону в шторме его глаз, и впервые в жизни мне совершенно не хочется спасаться.

Глава 9. Ринат

Глава 9. Ринат

«Раз. Два. Три. Дышим, Смирнов. Не задерживаем дыхание, вы не под водой. Плавно опускаем руки».

Я сижу на гимнастическом коврике в зале ЛФК, сжимая в руках две ярко-розовые гантели по одному килограмму.

Я, Ринат Смирнов, человек, который месяц назад в одиночку вытягивал из штормового прибоя гидроцикл, сейчас покрываюсь липким потом от того, что поднимаю куски розового пластика весом с пакет молока.

Это унизительно. Это должно убивать мое мужское эго.

Но мне абсолютно плевать, потому что она сидит напротив.

Людмила Кожевникова сидит на фитнесболе, закинув ногу на ногу.

Поверх ее темно-синего хирургического костюма небрежно наброшен белоснежный халат. В руках неизменный планшет.

Она внимательно следит за каждым моим движением. И ее цепкий взгляд прожигает меня насквозь.

– Людмила Павловна, – хриплю я, делая очередное сгибание с розовым позором в руках. – Если мои парни с базы увидят меня с этим гламурным инвентарем, они спишут меня на берег чисто из эстетических соображений. Дайте мне хотя бы пятерки. Я не чувствую веса.

– Вы почувствуете его, Смирнов, когда ваш миокард снова решит устроить забастовку, – невозмутимо парирует она, не отрывая взгляда от записей. – А пока радуйтесь, что вы можете работать хотя бы с ними. Четыре. Пять. Спину держим ровно!

Я усмехаюсь, опуская гантели. Моя грудная клетка тяжело вздымается.

И в этот момент я ловлю себя на мысли, которая бьет по оголенным нервам круче любого дефибриллятора.

Я ждал этого утра.

Всю ночь, ворочаясь на жесткой больничной койке, отсчитывал часы до того момента, когда в коридоре раздастся этот четкий стук ее каблуков.

Моя жизнь сузилась до периметра этого отделения, а ритм моего сердца теперь задает график дежурств доктора Кожевниковой.

Мои стереотипы?

Мои железные, вдолбленные годами правила о том, как должна выглядеть идеальная женщина?

Они не просто разрушены. Они стерты в пыль, сожжены и развеяны над морем.

Вспоминаю тех фитоняшек, с которыми встречался раньше. Плоские животы, просветы между бедрами, кубики пресса, пустые глаза и разговоры о калорийности сельдерея.

А потом я смотрю на Риту.

Смотрю на мягкую, плавную, тяжелую линию ее бедра, обтянутую тканью хирургических брюк.

На ее полную, чувственную грудь, которая вздымается при каждом вдохе под тонкой блузкой.

На эти ямочки на щеках – глубокие, чертовски опасные ямочки, которые появляются, когда она пытается скрыть улыбку.

У нее темные, живые глаза, в которых плещется такой интеллект и такая энергия, что меня затягивает в них, как в водоворот.

Она – настоящая.

Она сочная, огненная, острая на язык, живая до кончиков пальцев.

Одно ее присутствие электризует воздух в комнате так, что у меня волоски на руках встают дыбом.

Я болен. И моя ишемия – это самая легкая из моих проблем.

– Смирнов, вы уснули с открытыми глазами? – ее насмешливый голос вырывает меня из оцепенения. – Или розовая гантель высосала из вас последние силы?

– Я просто любуюсь своим лечащим врачом, – нагло заявляю я, глядя ей прямо в глаза. – Пытаюсь понять, почему вы прячете такую потрясающую фигуру под этим бесформенным халатом.

Люда на секунду замирает. Я вижу, как вспыхивают кончики ее ушей.

Она не привыкла к таким комплиментам. Тем более от меня.

Но она мгновенно берет себя в руки, и на ее губах расцветает та самая фирменная, саркастичная улыбка.

– Пытаетесь спровоцировать тахикардию, чтобы продлить себе больничный, Ринат? Не выйдет. Поднимайтесь. У нас по плану прогулка.

Больничный парк залит послеполуденным светом. Весенний ветер приносит запахи цветущей сирени и мокрого асфальта.

Мы неторопливо идем по аллее.

Люда установила для меня ограничение по темпу, и сама идет рядом, подстраиваясь под мой шаг.

На ней нет халата – только строгие темные брюки и легкая белая рубашка, закатанная до локтей. Ветер треплет ее темные волосы, выбивая пряди из строгой прически.

– Значит, вареная курица и брокколи? – я с наигранным ужасом смотрю на выданный мне лист с диетой. – Людмила Павловна, это геноцид. Я спасатель, а не кролик. Мне нужно мясо. Кровь. Стейки средней прожарки.

– Вы получите стейк только в одном случае, Смирнов, – спокойно отзывается она, закладывая руки за спину. – Если я вырежу его из вас. А пока ваш рацион – это трава, злаки и святой дух. Холестериновые бляшки в ваших сосудах не рассосутся от ваших жалоб.

– Вы жестокая женщина, Люда. Вы разбиваете мне то самое сердце, которое должны лечить.

– Оно уже было разбито вашей собственной дуростью. Я лишь пытаюсь склеить осколки суперклеем из овсянки.

Я останавливаюсь. Она делает по инерции еще пару шагов и тоже замирает, оборачиваясь ко мне. Ветер бросает ей на лицо темную прядь. Люда раздраженно сдувает ее с лица, и в этот момент она смеется.

Этот смех… Это просто запрещенное оружие.

Бархатный, глубокий, искренний смех, от которого у нее в уголках глаз собираются крошечные, трогательные морщинки, а те самые ямочки на щеках становятся еще глубже.

В этот момент она выглядит такой беззащитной, такой нежной, что у меня перехватывает дыхание.

Мои руки непроизвольно дергаются. Я хочу шагнуть к ней. Хочу зарыться пальцами в эти растрепанные волосы, притянуть ее к себе, вжаться губами в эту теплую, пульсирующую венку на ее шее.

Я хочу стереть эту дистанцию между врачом и пациентом, потому что она убивает меня.

Но я стою на месте. Мои кулаки сжимаются в карманах больничных штанов. Рано.

Я всё еще слишком слаб, а она всё еще слишком закрыта.

Наш флирт – это ходьба по тонкому льду. Одно неверное движение – и она снова станет отстраненной и холодной.

– Идемте, Смирнов, – Люда откашливается, ее взгляд на секунду становится растерянным, словно она тоже почувствовала этот искрящийся высоковольтный разряд между нами. – Или вы превратились в статую?

Вечер того же дня.

В палате темно и тихо. За окном шумит город. Я лежу на кровати, уставившись в потолок. В моей крови бродит адреналин, смешанный с тоской.

До одури, до боли в стиснутых челюстях, я хочу ее видеть. Но ее обход окончен. По правилам, если у меня всё в норме, она зайдет только утром.

Правила.

Как же я ненавижу правила.

В моей голове рождается план.

Абсолютно детский, идиотский, безрассудный план, достойный трудного подростка, а не взрослого мужика. Но мне плевать. Мне нужна моя Кожевникова.

Я сажусь на кровати. На моей груди закреплен портативный холтер – небольшая коробочка с проводами, которая по Wi-Fi передает мою кардиограмму на пульт медсестры в коридоре.

Если показатели скачут или пропадает контакт, на посту раздается сигнал тревоги.

Подцепляю ногтем один из липких электродов под ключицей.

И срываю его.

Аппарат на поясе тихо пискает, фиксируя потерю контакта. На посту медсестры прямо сейчас загорелась красная лампочка.

Откидываюсь на подушки, закидываю руки за голову и начинаю отсчет.

Десять. Девять. Восемь… Я знаю, что Люда еще не ушла. Она заполняет карты в ординаторской. Оля с поста побежит к ней, потому что я – особый пациент.

Я ее личная проблема.

Пять. Четыре. Три…

В коридоре раздается знакомый, быстрый, разъяренный цокот каблуков.

Мое сердце – и без того больное – делает сумасшедший кульбит и начинает ухать в затылке.

Дверь в палату открывается. Вспыхивает резкий верхний свет.

Люда влетает в комнату. Ее глаза метают молнии, грудь тяжело вздымается.

Она уже успела переодеться в джинсы и свитер, готовясь уйти домой, и от этого выглядит еще более домашней и притягательной.

– Смирнов! – рычит она, подлетая к моей кровати. – Что случилось?! Боль? Приступ?! Я убью тебя собственными руками, если ты…

И замолкает на полуслове, видя мою абсолютно расслабленную, наглую физиономию.

Я лежу, поигрывая оторванным проводом с прилипшим к нему кругляшом электрода.

– Приступа нет, доктор, – мурлычу я, не скрывая самодовольной улыбки. – Просто, кажется, контакт отошел. Наверное, я слишком сильно ворочался. Кровать неудобная. И мне стало одиноко.

Секунду она не дышит. Ее взгляд перебегает с моего лица на провод в моих руках и обратно.

Осознание того, что я симулировал аварию просто для того, чтобы притащить ее сюда, накрывает ее медленно, как цунами.

На ее щеках вспыхивает румянец.

– Ты… – выдыхает она нависая надо мной. – Ты ненормальный манипулятор. Я думала, у тебя фибрилляция началась!

Она стоит так близко. Я чувствую запах ее кожи. Ее лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую крапинку в ее карих глазах. Я слышу, как сбилось ее дыхание.

– Прости, – шепчу я, и в моем голосе больше нет ни капли иронии.

Не отрывая взгляда от ее губ, я поднимаю руку и заправляю выбившуюся темную прядь ей за ухо.

– Но это был единственный способ заставить тебя прийти ко мне перед сном. Спокойной ночи, Люда.

Она вздрагивает от моего прикосновения.

Ее губы приоткрываются, она явно хочет сказать какую-то колкость, хочет отшить меня, поставить на место, защититься своим непробиваемым сарказмом.

Но слова застревают у нее в горле. В ее глазах вспыхивает ответное, неистовое пламя.

Она резко выпрямляется, вырывая провод из моих рук, и грубо, почти болезненно лепит электрод обратно мне на грудь.

– Еще раз устроишь мне ложную тревогу, Смирнов, – ее голос дрожит, она дышит тяжело, обжигая меня своим взглядом, – и я лично вколю тебе лошадиную дозу успокоительного. Я не шучу.

Она разворачивается и почти выбегает из палаты, захлопнув за собой дверь.

Свет гаснет.

Я остаюсь в темноте. Прибор на поясе ровно мигает, а я лежу, задыхаясь от накрывшей меня эйфории.

Мое лицо горит. Я прижимаю ладонь к груди, прямо поверх того места, где она приклеила датчик, и счастливо улыбаюсь в пустоту палаты.

Она волновалась.

Глава 10. Ринат

Глава 10. Ринат

Четверг.

Мое утро начинается не с боли в груди, а с дурацкой, абсолютно мальчишеской улыбки, которую я не могу, да и не хочу стирать с лица.

Я жду обхода. Я жду ее.

Мое сердце – этот потрепанный, заштопанный кусок мышцы – теперь работает по новому графику.

Оно ускоряется не от физических нагрузок, а от звука ее шагов в коридоре.

За последнюю неделю наши с Ритой словесные перепалки превратились в какой-то искрящийся, высоковольтный танец.

Я намеренно забываю выпить таблетки, чтобы она пришла ругаться.

Между нами такое напряжение, что, кажется, поднеси к нам спичку – и рванет так, что от больницы останется только фундамент.

Я сижу на кровати, листаю дурацкий журнал и прислушиваюсь.

Половина одиннадцатого. Скоро она должна зайти.

Но вместо знакомого, ритмичного стука каблучков дверь распахивается и в палату вваливается ураган из громких голосов, дезодоранта, и неконтролируемого тестостерона.

– Здорово, калека! – ревет Владос, двухметровый шкаф с нашей спасательной станции, протискиваясь в дверной проем.

За ним заваливаются Дэн и Серега. Мои коллеги. Мои парни.

Еще недавно мы пили пиво после смен и ржали над тупыми шутками, а сейчас они заполняют мою палату так плотно, что мне вдруг становится нечем дышать.

На них обтягивающие футболки, подчеркивающие бицепсы, на лицах – самоуверенные ухмылки людей, которые считают себя знатоками жизни.

– Ну и видок у тебя, Ринат! – ржет Дэн, хлопая меня по плечу с такой силой, что я едва не лязгаю зубами. – Мы думали, ты тут уже с медсестричками зажигаешь, а ты бледный, как моль в обмороке!

– Давай, завязывай прохлаждаться, – вторит Серега, сгружая на тумбочку пакет с какими-то соками и апельсинами. – На пляже сезон начинается, а ты тут на казенных харчах бока отъедаешь!

Они шумят. Они перебивают друг друга. Они смеются так громко, что у меня начинает пульсировать в висках.

Я смотрю на них и вдруг с ужасающей ясностью понимаю: я больше не один из них.

Их мир вдруг кажется мне картонной декорацией.

В этот момент дверь снова открывается.

На пороге появляется Люда. В своем безупречном, накрахмаленном белом халате, с планшетом в руках.

Она выглядит уставшей – видимо, тяжелая смена, – но при виде этой горилльей сходки в моей палате ее спина мгновенно выпрямляется, а в карих глазах вспыхивает ледяное предупреждение.

– Доброе утро, – строго произносит она.

Разговоры в палате мгновенно стихают.

Парни оборачиваются, оценивающе скользя взглядами по ее фигуре.

– Часы посещений строго регламентированы, молодые люди. И по правилам интенсивной кардиологии в палате может находиться не более двух посетителей.

– Ой, да ладно вам, доктор, – Владос расплывается в сальной улыбочке, пытаясь включить свое фирменное обаяние. – Мы же по-тихому. Наведались к боевому товарищу. Можем и вас кофе угостить, если вы с нами на пляж потом…

– Ваше кофе мне ни к чему, как и ваши пляжи, – обрезает Люда, даже не взглянув на него.

Она подходит к моей кровати, привычно, профессионально берет меня за запястье, нащупывая пульс. От прикосновения ее прохладных пальцев по моей коже бегут мурашки.

– Пульс учащен. Давление сто пятьдесят на девяносто. У вас ровно три минуты, господа, чтобы попрощаться. Иначе я вызову охрану.

Она не смотрит на меня. Только делает пометку в карте.

– Лекарства приняли, Смирнов?

– Да, Людмила Павловна, – отвечаю я, не отрывая взгляда от ее лица.

– Отлично. Медсестра зайдет через десять минут.

Она разворачивается и выходит. Дверь за ней плавно закрывается на доводчике, но не защелкивается до конца, оставляя узкую щель.

И тут воздух в палате взрывается гоготом.

– Твою ж, Ринат! – Владос присвистывает, закатывая глаза. – Ну и габариты у твоего доктора! Как она вообще в двери проходит?

Дэн истерично хрюкает, сползая по стене.

– Да уж, братан! Это ж танк на ножках! Реально, как она тебя лечит? Садится сверху и выдавливает болезнь? Ты там аккуратнее, а то споткнется – раздавит, и пикнуть не успеешь! Где ее такую вообще откопали? Ей не в кардиологии работать, а на мясокомбинате туши таскать!

Все трое задыхаются от смеха.

Кровь приливает к лицу, а потом мгновенно отливает.

Мое сердце, то самое, которое недавно отказывалось биться, сейчас бьет в ребра с такой злостью, что монитор над головой начинает истерично пищать.

Я смотрю на их лоснящиеся, тупые, ржущие лица. И вижу себя. Себя – месяц назад.

Такого же придурка, который измерял ценность человека шириной его талии.

Меня от них тошнит.

От того, как они грязными сапогами только что прошлись по самому светлому и важному, что есть сейчас в моей гребаной жизни.

– Заткнулись, – мой голос звучит тихо.

Они его не слышат сквозь собственный гогот.

– Я СКАЗАЛ, ПАСТИ СВОИ ЗАТКНУЛИ! – реву я так, что закладывает в ушах.

Смех обрывается. Владос тупо моргает, глядя на меня.

– Ринат, ты чего? Мы же просто…

– Просто что?! – я одним рывком скидываю одеяло и спускаю ноги на ледяной пол.

Меня шатает, в груди колет, но ярость работает лучше любого адреналина. Я наступаю на Владоса. Он здоровее меня, но сейчас мне плевать.

– Ты, кусок тупого мяса! – шиплю я, хватая его за воротник натянутой футболки и дергая на себя. – Эта женщина, которую ты только что назвал танком, двое суток не отходила от моей койки! Она голыми руками, вытащила меня с того света, когда вы все спали в своих теплых кроватях! В ней ума, чести и красоты столько, сколько в ваших трех пустых башках не наберется за всю жизнь!

– Ринат, полегче… – блеет Дэн, делая шаг назад.

– Пошли вон! – я толкаю Владоса в грудь с такой силой, что он отлетает к двери. – Пошли вон отсюда! Чтобы я больше никого из вас здесь не видел! Вы мне не друзья. Вы тупые, одноклеточные животные! Вон!

Они ошарашенно пятятся. Владос зло сплевывает на пол.

– Псих. Лечись дальше со своей жирухой, – бормочет он, и они выметаются в коридор.

Я остаюсь стоять посреди палаты. Грудь ходуном ходит. Дыхание со свистом вырывается из легких.

Сжимаю кулаки, пытаясь успокоить бешеный пульс. Поворачиваюсь к двери.

И мир останавливается.

В узкой полоске света, в приоткрытой двери, стоит Люда.

В одной руке у нее зажат оброненный парнями пластиковый стаканчик. А в глазах…

То, что я вижу в ее глазах, убивает меня мгновенно.

Это не слезы. Слезы – это слишком просто.

Она слышала всё. От первого до последнего слова. И их шутку. И то, как я ее защищал. Но моя защита – это как пластырь на оторванную ногу.

– Люда… – выдыхаю я, делая шаг к ней. Мой голос дрожит. – Люда, пожалуйста…

Ее лицо мгновенно, за долю секунды, застывает. Становится маской.

Она опускает стаканчик на столик в коридоре.

– Я забыла вашу карту, больной Смирнов, – ее голос звучит так, словно его синтезировал компьютер.

В нем нет ни обертонов, ни эмоций.

Она делает шаг в палату, берет карту с тумбочки. Ее движения механические. Она не смотрит на меня. Вообще. Словно меня здесь нет. Словно я пустое место.

– Людмила, посмотри на меня, – я тянусь к ней, пытаюсь перехватить ее руку, но она плавно, почти незаметно отступает на шаг, избегая моего прикосновения, как прокаженного.

– Вернитесь в постель, Смирнов. Вы нарушаете постельный режим. У вас скачок давления.

Она разворачивается.

– Не смей уходить! – в отчаянии кричу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Они мерзавцы! Они не стоят даже пыли на твоих туфлях! Люда, ты же знаешь, что я так не думаю! Ты же знаешь…

Она останавливается в дверях, поворачивает голову.

И ее взгляд – пустой, отстраненный, взгляд врача на безнадежного больного – вымораживает мне душу.

– Я знаю, Ринат, – роняет она. – Я знаю, кто вы. И кто я. Отдыхайте.

И уходит.

Я остаюсь один. Я бью кулаком в стену с такой силой, что сдираю кожу в кровь, но даже не чувствую боли.

Внутри меня всё воет от безысходного отчаяния.

Потому что я понимаю, это конец. Я потерял ее, даже не успев коснуться.

Ночь превращается в пытку. Я лежу с открытыми глазами, гипнотизируя дверь.

Я представляю ее лицо и жду утра с таким исступлением, словно от этого зависит моя жизнь.

Я скажу ей. Я всё объясню. Я заставлю ее слушать. Признаюсь ей во всем, выверну наизнанку свою душу, лишь бы вернуть ей улыбку.

Восемь утра. Время обхода.

Сажусь на кровати. Мои нервы натянуты до предела.

Слышатся шаги в коридоре. Дверь открывается.

Я вскидываю голову:

– Люда…

Слова застревают в горле.

На пороге стоит профессор Зарянцев. Пожилой, сухой старик в очках с толстыми линзами. Он близоруко щурится, листая мою карту. Ту самую карту, которую вчера держала она.

– Здравствуйте, больной Смирнов, – скрипучим, скучным голосом произносит он, поправляя очки на переносице. – Как наше самочувствие сегодня?

– Где она? – мой голос звучит как рык раненого животного. – Где доктор Кожевникова?!

Профессор удивленно моргает, не ожидая такой агрессии.

– Людмила Павловна? Ах, да. Людмила Павловна передала вас мне. У нее, знаете ли, сейчас огромная загруженность в отделении, очень много тяжелых пациентов. Она физически не справляется с объемом работы. А ваш случай стабилизирован, так что с сегодняшнего дня я ваш лечащий врач. Ну-с, давайте послушаем ваше сердце…

Я не слышу, что он говорит дальше. В ушах стоит белый шум.

Огромная загруженность.

Она отказалась от меня.

Она вычеркнула меня из своей жизни.

Я падаю обратно на подушки. Профессор прикладывает к моей груди холодный стетоскоп. Мое сердце работает. Монитор показывает ровный, синусовый ритм. Физически я иду на поправку.

Но внутри, под этими работающими мышцами, только пепелище.