Текст книги "Аритмия любви, или Как спасти спасателя (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Аритмия любви, или Как спасти спасателя

Глава 1. Ринат

Глава 1. Ринат

Море сегодня не просто штормит. Оно сошло с ума.

Ветер срывает пену с гребней волн и швыряет ее в лицо, словно горсти мелкого, острого стекла.

Небо слилось с водой в одну сплошную, ревущую, свинцовую массу.

Я стою на линии прибоя, и этот звериный гул закладывает уши, вибрирует где-то глубоко в груди, пробирая до самых костей. Температура воды – едва ли пятнадцать градусов, но из-за ледяного ветра кажется, что океан превратился в жидкий азот.

– Ринат! Там! На рифах! – кричит мне в ухо напарник, и его голос тут же уносит шквалом.

Я щурюсь от соленых брызг и вижу это.

Метрах в ста от берега, прямо над каменной грядой, которую местные называют «Дьявольской пастью», пляшет в пене перевернутый белый корпус катера.

Волны методично, с садистской жестокостью бьют его о камни. И там, в этом кипящем котле, барахтаются люди.

Мозг отключает страх. Это профессиональное. Включается спасатель.

Бросаюсь в воду, пробивая телом первую стену прибоя.

Холод обрушивается мгновенно, перехватывает дыхание, сводит мышцы. Я гребу так, как не греб никогда в жизни.

Вода сопротивляется, тянет назад, накрывает с головой, забивается в нос и рот. Я глотаю эту горькую, ледяную соль, выныриваю, жадно хватаю ртом воздух и снова ухожу под очередную волну.

Мое тело – это просто машина. Механизм, который должен работать.

Но где-то глубоко внутри, под ребрами, рождается странное, тянущее чувство. Не от холода.

Оно другое. Словно внутри натягивается тугая, ржавая струна.

Добираюсь до катера.

Вокруг хаос, паника.

Замечаю кровь на белом пластике.

Мужчина, отец семейства, отчаянно пытается удержать над водой старшего сына-подростка. Мальчишка в шоке, он тянет отца на дно.

– Держу! – ору я, перехватывая пацана за спасжилет.

Волна швыряет нас прямо на корпус лодки. Я успеваю подставить плечо, принимая удар на себя. Вспышка боли в ключице. Плевать. Толкаю обоих к брошенному с подплывающего к нам катера страховочному тросу.

– За трос! Держитесь за трос, вас вытянут!

Мужчина вцепляется в канат. Они спасены. Но под перевернутым корпусом, в воздушном мешке, слышится срывающийся женский голос.

Я ныряю под лодку. Темнота, бензиновая пленка на воде, клаустрофобия давит на виски.

Воздушный карман крошечный. Женщина из последних сил держит на плаву двоих малышей – мальчика и девочку лет шести. Они плачут, захлебываются.

– Я здесь! Я вытащу вас! – кричу я, перекрывая грохот бьющихся о скалы волн.

Хватаю детей. По одному в каждую руку. Это нарушение всех инструкций, но времени нет – катер оседает, воздух уходит.

Нырок. Мы под водой. Я тащу их наверх, к свету, работая одними ногами.

Мышцы бедер горят огнем. Легкие разрываются. Выныриваем. Я передаю детей подоспевшему на гидроцикле коллеге. Он не может подойти ближе из-за скал.

Возвращаюсь за матерью. Она в панике, отбивается от меня, не понимая, кто я.

Ее рука бьет меня по лицу, я теряю ориентацию, глотаю огромный ком соленой воды. В горле спазм.

Я кашляю, задыхаюсь, но мертвой хваткой вцепляюсь в ее воротник и тащу к гидроциклу.

Мое сердце стучит так, что отдается в висках. Тук. Тук-тук. Тук. Сбой ритма. Странный, пугающий сбой. В груди разливается свинец.

– Все?! – орет напарник с гидроцикла, втаскивая женщину.

– Ричи! – вдруг вопит спасенная девочка, перевешиваясь через край сиденья. – Наш Ричи там! Собака! Мамочка, Ричи!

Они забыли собаку.

Смотрю на уходящий под воду корпус катера.

Мое тело орет: «Хватит! Ты труп! Уходи!».

Пальцы на руках уже не сгибаются от переохлаждения. Губы онемели. А в центре груди, прямо за грудиной, кто-то медленно, с наслаждением поворачивает раскаленный нож.

Боль отдает в левое плечо, сковывает челюсть. Это не мышцы. Я знаю, что это. Но я смотрю в глаза этой маленькой девочки.

– Я сейчас! – хриплю я и снова бросаюсь в кипящую бездну.

Подныриваю под тонущий катер. Воздушного мешка почти нет.

В мутной, зеленоватой воде я вижу золотистое пятно. Ретривер.

Он бьется в истерике, запутавшись поводком за какую-то железку. Собака захлебывается, пуская пузыри.

Я рвусь к нему. Воздуха в легких нет. Перед глазами пляшут черные точки.

Достаю нож из ножен на поясе – руки не слушаются, деревянные, чужие.

Одно движение. Второе. Поводок перерезан. Собака в панике бьет меня лапами по лицу, царапая кожу.

Обхватываю это тяжелое, мокрое, бьющееся тело, прижимаю к себе и отталкиваюсь от дна лодки.

Выныриваем.

Гидроцикла уже нет – он ушел к берегу с людьми. До земли метров пятьдесят. Всего пятьдесят метров ледяного кошмара.

Собака весит килограммов сорок. Намокшая шерсть тянет на дно гирей.

Я плыву на одной только силе воли. Точнее, на голом адреналине, который сейчас сжигает мои последние резервы.

Собака кладет морду мне на плечо, тяжело и хрипло дыша прямо в ухо. Она доверилась мне. Я не могу ее отпустить.

Боль в груди становится невыносимой. Мне не хватает кислорода. Я снова глотаю воду. Тошнит. В глазах темнеет, мир сужается до одной точки – серого песка на берегу.

– Давай… давай, Ринат… еще немного… – шепчу я сам себе побелевшими губами. Левая рука отнимается. Я гребу только правой и ногами.

Волна подхватывает нас и швыряет на мель. Колени бьются о камни и песок.

Пытаюсь встать, но ноги подкашиваются. Вода отступает, пытаясь утащить нас обратно в океан.

На четвереньках, хрипя и кашляя кровью пополам с морской водой, я ползу вперед. На моей спине – мокрый, дрожащий пес.

Чьи-то руки подхватывают ретривера. Собака радостно лает, бросаясь к плачущей семье.

Я поднимаю голову. Вижу их лица. Вижу серые тучи.

И тут адреналин заканчивается. Просто выключается рубильник.

Железные тиски в груди сжимаются окончательно.

Боль настолько ослепительная, настолько абсолютная, что из груди вырывается не крик, а жалкий, сдавленный хрип.

Хватаюсь здоровой рукой за гидрокостюм на груди, словно могу вырвать оттуда это раскаленное ядро.

Земля уходит из-под ног. Я падаю лицом в мокрый песок. Песок скрипит на зубах, но мне уже все равно. Холод исчез. Остался только огонь внутри и накрывающая меня, спасительная черная пелена.

Сквозь эту пелену пробиваются звуки. Они доносятся как из-под толщи воды.

Вой сирен. Резкий, истеричный, разрезающий шум прибоя. Визг тормозов скорой помощи прямо на пляже.

Чьи-то жесткие пальцы давят на сонную артерию на моей шее.

– Пульс нитевидный! Аритмия! Давление падает! – незнакомый искаженный голос бьет по барабанным перепонкам.

– Ринат! Ринат, слышишь меня?! Только не вздумай отрубиться! – это кричит кто-то из наших.

Меня переворачивают на спину. В лицо бьет красный свет мигалок. Ослепительно яркий на фоне серого штормового неба.

Кто-то разрезает мой неопреновый костюм на груди. Холодный воздух обжигает кожу, но я почти не чувствую этого.

– Готовьте дефибриллятор! Кислород! Быстрее! – слышится властный женский голос. – Экг! Что там?

– Элевация ST-сегмента! Предынфарктное состояние! Сильнейшая перегрузка и гипотермия!

– Грузим! Давай, спасатель, дыши! Дыши, черт тебя дери!

Меня поднимают на носилки. Мир качается и плывет. Лица людей, кусок серого неба, проблесковые маячки скорой – все сливается в один безумный калейдоскоп.

Сирена воет прямо над головой, ввинчиваясь в мозг.

Я хочу сказать им, что все в порядке. Что я сильный. Что я просто устал и немного наглотался воды.

Пытаюсь открыть рот, но вместо слов из горла вырывается только судорожный, болезненный вдох.

Тиски на сердце сжимаются еще сильнее, выдавливая из меня остатки жизни.

Двери скорой помощи с грохотом захлопываются, отрезая меня от шума океана.

Последнее, что я осознаю перед тем, как окончательно провалиться в абсолютную, гудящую темноту – это резкий запах медикаментов и отчаянный, непрерывный писк кардиомонитора.

Глава 2. Ринат

Глава 2. Ринат

Пип. Пип. Пип.

Этот мерный, синтетический звук ввинчивается в мой мозг, словно ржавое сверло. Монотонный и равнодушный он пульсирует где-то за правым ухом.

Пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло так, будто я жевал раскаленный песок.

Горло саднит от невидимых царапин.

Пробую пошевелить рукой, чтобы протереть глаза, но запястье натыкается на препятствие. Что-то тянет кожу. Иглы. Трубки.

Медленно, с огромным усилием, разлепляю веки.

В глаза мгновенно бьет безжалостный, стерильно-белый свет люминесцентных ламп.

Потолок. Квадратные панели.

Характерный, до тошноты резкий запах хлорки, спирта и озона – запах больницы.

Запах болезни. Запах слабости.

Опускаю взгляд ниже.

Моя грудь, привыкшая к тяжелым нагрузкам, сейчас облеплена круглыми липучками датчиков, от которых змеятся разноцветные провода.

В вену на левой руке вставлен катетер, прозрачная капельница монотонно отмеряет прозрачную жидкость.

Я в реанимации.

Воспоминания обрушиваются лавиной. Шторм. Ледяная вода. Катер. Перекошенное от ужаса лицо женщины. Собака.

И эта невыносимая, разрывающая грудину боль, от которой темнело в глазах.

Делаю глубокий вдох, и тут же морщусь – под ребрами, прямо в центре, отзывается тупая, ноющая тяжесть.

Мое тело, мой идеальный инструмент и моя гордость – предало меня.

Чувствую себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик, а потом то, что осталось, бросили под пресс.

Я, Ринат Смирнов, человек, который жмет от груди сто двадцать килограммов, вытаскивает людей из штормового океана и не знает слова «усталость», сейчас не могу даже приподнять голову от подушки.

Паника зарождается в животе и поднимается к горлу.

Нет. Нет, этого не может быть. Я просто переутомился. Я замерз. Сейчас я встану.

Я должен встать!

– Даже не думайте, Смирнов.

Голос звучит неожиданно. Низкий, бархатный, но с такими стальными нотками, что я невольно замираю.

Дверь палаты открыта. У изножья моей койки стоит женщина.

Мой затуманенный, бьющийся в истерике мозг фиксирует ее образ урывками.

Белый халат, накинутый поверх темно-вишневой блузки. В руках – планшет с медицинской картой.

И она… большая. Пышная. Округлые бедра, мягкие линии плеч, полноватые руки.

Темные волосы небрежно заколоты на затылке, несколько прядей выбились и падают на лицо.

На губах – легкая усмешка, в карих глазах – абсолютное спокойствие человека, который держит ситуацию под контролем.

Для моего воспаленного сознания сейчас, в эту секунду, она олицетворяет всё то, что я презираю.

Всю жизнь я боролся за идеальную форму. Я истязал себя тренировками, диетами, дисциплиной.

А она… она выглядит так, будто дисциплина для нее заканчивается там, где начинается витрина кондитерской.

И эта женщина смотрит на меня сверху вниз!

– Очнулись, супермен? – она делает шаг ближе, и я чувствую тонкий аромат хорошего парфюма, смешанный с запахом больничного антисептика. – Доброе утро. Хотя, глядя на ваши показатели, оно скорее чудом наступившее.

– Кто… вы? – мой голос звучит жалко. Хриплый, надломленный шепот. Я ненавижу себя за этот звук.

– Ваша новая реальность, Ринат, – она сверяет что-то в планшете, не глядя на меня. – Отделение интенсивной терапии. Я ваш лечащий врач-кардиолог, Людмила Кожевникова.

Она отрывает взгляд от планшета и смотрит на меня.

– Вы решили поиграть в бессмертного пони в шторм. Результат: острая ишемия, предынфарктное состояние на фоне тяжелейшего физического истощения и гипотермии. Ваш миокард, грубо говоря, послал вас к черту и едва не остановился.

Слово «предынфарктное» бьет меня под дых сильнее, чем океанская волна. Инфаркт? У меня? В тридцать четыре года?!

– Вы бредите, – я сглатываю вязкую слюну, пытаясь опереться на локти. Пальцы дрожат.

Аппарат ЭКГ у моей кровати начинает пикать быстрее, выдавая мой страх.

– Какая ишемия? У меня пульс в покое пятьдесят пять ударов. Я спортсмен. У меня отличное здоровье! Мне нужно встать. Мне нужно на базу…

Я делаю рывок, пытаясь сесть, и тут же перед глазами взрываются черные сверхновые.

Комната кренится вбок. Меня тошнит от слабости, и я с тяжелым стуком падаю обратно на подушки, хватая ртом воздух.

Кожевникова делает быстрый шаг вперед, ее рука жестко ложится мне на плечо, вдавливая в матрас. Хватка у нее неожиданно сильная и уверенная.

– Лежать, Смирнов! – командует она. – Вы сейчас никуда не пойдете. Если вы дернете катетер или попытаетесь встать, у вас сорвется ритм, и мы будем откачивать вас дефибриллятором. Вы поняли меня? Ваше «отличное здоровье» закончилось вчера на пляже.

Ее спокойное превосходство сводит меня с ума.

Мой мир рушится.

Моя карьера, моя жизнь, всё, что я из себя представляю – всё летит в пропасть.

Я загнанный в угол зверь, калека, прикованный к койке, и эта женщина, этот символ физической лени, смеет мной командовать!

Страх мутирует в слепую ярость.

Я должен защититься, должен разрушить ее спокойствие, чтобы не чувствовать себя таким ничтожным. И я бью по самому очевидному.

– Вы?! – я выплевываю это слово, задыхаясь от злобы и отчаяния.

Моя грудь ходуном ходит. Кардиомонитор заходится истеричным писком.

– Вы собираетесь лечить мое сердце?! Да вы на себя посмотрите! Как врач, который не может отказаться от булочек и не следит за своим телом, может спасти мое?!

Повисает тяжелая тишина, нарушаемая только писком аппаратуры.

Я жду, что она покраснеет, смутится, опустит глаза. А может быть, даже выскочит из палаты в слезах. Я жду хоть какой-то реакции уязвленной женской гордости.

Но Людмила Кожевникова даже не моргает.

Она очень медленно убирает руку с моего плеча. Выпрямляется.

Ее лицо не выражает ни боли, ни обиды. Только презрительное снисхождение.

Она смотрит на меня так, как энтомолог смотрит на бьющегося в агонии, но довольно глупого жука.

Затем она небрежно поправляет воротник халата, достает ручку из кармана и делает пометку в моей карте.

– Мои булочки, Смирнов, – ее голос звучит тихо, но в этой тишине столько яда, что им можно парализовать слона, – к счастью, никак не мешают мне читать вашу кардиограмму. Которая сейчас, к слову, выглядит хуже, чем карьера актера провинциальной массовки.

Она склоняется надо мной, опираясь руками о края кровати. Ее лицо оказывается неожиданно близко к моему.

Я вижу гладкую кожу, острый блеск темных глаз и глубокие ямочки на щеках.

– Вы правы в одном, – чеканит она, глядя мне прямо в глаза. – Я люблю вкусно поесть. И у меня есть лишний вес. Но знаете, в чем между нами разница, «супермен»? Я не пытаюсь компенсировать свои скрытые комплексы, убивая себя в ледяной воде ради того, чтобы кому-то доказать свою значимость. Вы думаете, ваши кубики пресса и бицепсы делают вас бессмертным богом?

Открываю рот, чтобы огрызнуться, но она не дает мне вставить ни слова.

– Ваша отличная физическая форма сейчас лежит здесь, привязанная проводами к розетке, и не может самостоятельно даже доползти до утки! – она бьет по больному месту. – А моя «неидеальная» форма, как вы изволили выразиться, сейчас стоит над вами. И именно моя рука будет вводить вам гепарин, чтобы ваш отличный, спортивный тромб не оторвался и не отправил вас прямиком в морг до конца этих суток.

Я задыхаюсь. Не от боли в сердце. От ее слов. Они разрывают на куски жалкие остатки моего эго.

Я хочу отвести взгляд, но не могу.

Она выпрямляется, ее лицо снова становится непроницаемым.

– Так что слушайте сюда, спасатель, и запоминайте, – Кожевникова чеканит каждое слово. – В стенах этой палаты ваши спортивные достижения не стоят ни копейки. Здесь все решает моя голова и мои знания.

Она на миг замолкает и переводит дыхание.

– И если вы хотите когда-нибудь снова натянуть свои дурацкие красные плавки и побежать по пляжу, играя мускулами перед девочками, вы будете слушаться каждого моего слова. Вы будете принимать таблетки, лежать смирно, не сметь повышать голос и отвечать только тогда, когда я задаю вопросы. Вам это ясно?

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

Ненависть к ней смешивается с ужасающим пониманием собственной беспомощности. Она права. Леший меня побери, она абсолютно права. Я полностью в ее власти.

– Идите к лешему, доктор, – цежу я сквозь зубы, отворачиваясь к стене.

– Уже пришла, – блестяще парирует она, и я спиной чувствую ее победную, саркастичную улыбку. – К вашим услугам, Смирнов. А теперь медсестра принесет вам ваши первые таблетки. И поверьте мне на слово…

Я слышу, как ее каблуки стучат по линолеуму, направляясь к выходу из палаты.

– …они очень, очень горькие. Прямо как правда о вашей уязвимости.

Дверь за ней закрывается.

Я остаюсь один на один с писком монитора, мерным капанием раствора в вену и осознанием того, что моя жизнь только что разбилась вдребезги.

И собирать эти осколки будет женщина, которую я уже ненавижу всем своим больным, разбитым сердцем.

Глава 3. Людмила

Глава 3. Людмила

Я ненавижу дежурства по вторникам, но сегодня вторник ненавидит меня в ответ с особой, изощренной жестокостью. И имя этой жестокости – Ринат Смирнов.

Господи, дай мне сил не придушить этого человека его же собственным катетером!

Он в моем отделении всего вторые сутки, но кардиология уже стонет.

Этот «Аполлон с побережья» оказался худшим пациентом за всю мою десятилетнюю практику.

Он отрицает всё.

Он отрицает свой диагноз, он отрицает законы физики, он отрицает здравый смысл.

Мужчины с синдромом супергероя всегда ломаются именно так: с оглушительным треском, круша всё вокруг себя, чтобы никто, не дай бог, не увидел их слабости.

Под этой горой рельефных мышц сейчас бьется в истерике маленький, перепуганный насмерть мальчик, у которого отобрали его единственную суперсилу – его неуязвимость.

Я всё это понимаю.

Как врач, я должна быть снисходительной.

Но как женщина, которую этот наглец вчера облил презрением, проехавшись танком по моей внешности… О, моя снисходительность сейчас находится в коме.

Я сижу в ординаторской, пытаясь расшифровать холтеровский мониторинг бабушки из пятой палаты, когда дверь распахивается так, словно в нее ударили тараном.

На пороге стоит Оленька – наша самая молоденькая и самая впечатлительная медсестра.

Ее губы дрожат, огромные голубые глаза полны слез, а накрахмаленный чепчик съехал набок.

– Людмила Павловна… – всхлипывает она, прижимая к груди металлический лоток с медикаментами. – Он… он опять!

– Что на этот раз? – я со вздохом откладываю ручку, массируя пульсирующие виски. – Выплюнул бета-блокаторы в фикус? Отказался от капельницы? Обозвал тебя палачом в юбке?

– Он встал! – выпаливает Оля, и по ее щеке катится слеза. – Он оторвал электроды, послал меня к черту, сказал, что выписывается, и сейчас же требует свои штаны! Грозится пойти домой в одной больничной сорочке, если я не отдам ему джинсы!

Моя челюсть непроизвольно сжимается. Встал. С острой ишемией. В предынфарктном состоянии.

– Штаны ему, значит… – тихо произношу я.

Внутри меня закипает холодная, профессиональная ярость. Та самая, от которой у интернов обычно седеют волосы.

– Я сейчас устрою ему такие штаны, что он до конца жизни будет носить только смирительные рубашки.

Срываюсь с места, и по коридору, словно валькирия мщения, распахивая двери интенсивной терапии.

То, что я вижу, заставляет мое сердце – здоровое, заметьте, сердце! – пропустить удар.

Смирнов стоит около кровати. Точнее, пытается стоять.

Одной рукой он судорожно цепляется за металлическую спинку койки, побелев до синевы в костяшках.

Кардиомонитор надрывается истеричным, непрерывным визгом – электроды сорваны, провода болтаются.

На нем только тонкая больничная сорочка, которая едва сходится на его широких плечах.

Он тяжело, со свистом втягивает воздух, его лицо покрыто крупными каплями холодного пота, а под глазами залегли такие черные тени, что он похож на ожившего мертвеца.

Ему безумно больно, но его упрямство сильнее инстинкта самосохранения.

– Далеко собрались, Смирнов? – мой голос звучит даже слишком грозно. – На дискотеку? Или сразу в морг? Отсюда до него как раз метров двести по коридору, боюсь, своими ногами не дойдете.

Он медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах сверкает звериная загнанность, смешанная с яростью.

– Я… ухожу, – хрипит он, и каждое слово дается ему с явным трудом. Грудь ходуном ходит под тонкой тканью. – Я в порядке. Мне нужен свежий воздух. И моя одежда. Вы не имеете права меня здесь удерживать! Это незаконно!

– Законно, Смирнов! – я подлетаю к нему, не церемонясь, хватаю его за ледяное, дрожащее плечо и с силой толкаю обратно на матрас.

От неожиданности и слабости он падает на койку, тяжело откидываясь на подушки.

– Не трогайте меня! – рычит он, пытаясь отмахнуться, но сил у него хватает только на то, чтобы бессильно сжать кулаки.

– А то что? – я нависаю над ним, упираясь руками в бортики кровати.

Мое лицо оказывается в двадцати сантиметрах от его потного лба.

– Ударите меня? Давайте. С вашим текущим давлением и пульсом под сто сорок вы умрете ровно через минуту после замаха. Великолепный конец для героя! Спас собаку, утонул в собственной глупости и умер от инфаркта, пытаясь сбежать от толстой врачихи! Как эпично!

Смирнов вздрагивает. Мои слова бьют прямо по его больному самолюбию.

Он тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх.

В его взгляде столько искрящейся ненависти, что о нее можно обжечься. Но я вижу, как под этой яростью пульсирует животный страх.

Он боится своего тела, которое его предало.

– Вы получаете от этого удовольствие, да? – цедит он сквозь зубы, морщась от боли в груди. – Вам нравится издеваться надо мной, доктор? Нравится чувствовать власть над тем, кто не может ответить?

– Мне нравится, когда мои пациенты выписываются и выходят через главные двери, а не через подвал в черном мешке, – ледяным тоном чеканю я. – Оля!

Медсестра пугливо выглядывает из-за моей спины.

– Да, Людмила Павловна?

– Таблетки. Сюда. Быстро.

Оля протягивает мне пластиковый стаканчик с горстью разноцветных капсул и стакан воды. Я беру их и поворачиваюсь к Ринату.

– Пейте. Сейчас же.

– Я не буду глотать эту химию, – он упрямо сжимает челюсти, отворачиваясь к стене. – Мой организм сам восстановится. Мне просто нужен белок и сон.

Я смотрю на его упрямый профиль, на жесткую линию подбородка, на напряженные скулы. Обычные уговоры тут не сработают.

Медицинские угрозы он пропускает мимо ушей. Значит, будем бить по самому святому. По его имиджу мачо.