Текст книги "Аритмия любви, или Как спасти спасателя (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 4. Людмила

Глава 4. Людмила

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и улыбаюсь. Это не добрая улыбка.

– Значит так, Смирнов, – мой голос внезапно становится мягким, бархатным, сочащимся приторным медом, от которого у нормальных людей сводит желудок. – Если через десять секунд эти препараты не окажутся внутри вас, я применю протокол нетрадиционной терапии.

Он скашивает на меня недоверчивый взгляд.

– Чего? Клизму мне поставите, что ли? Валяйте. Я боли не боюсь.

– О нет, Ринат. Физическая боль – это для слабаков. Я уничтожу вас морально.

Делаю эффектную паузу, наклоняясь еще ближе, так, что он вынужден смотреть мне прямо в глаза.

– Вы знаете, что сегодня у нас в меню на завтрак? – вкрадчиво шепчу я. – Больничная овсянка. Это даже не еда, Смирнов. Это философская субстанция. Серая, склизкая, холодная биомасса, пахнущая унынием, хлоркой и бюджетным дефицитом. Так вот. Если вы сейчас же не откроете рот, я лично пойду на пищеблок. Я возьму самую большую, самую помятую алюминиевую миску. Я вернусь сюда.

Я вижу, как у него дергается кадык. Он слушает.

– И это еще не всё, – продолжаю я, наслаждаясь моментом. – Я позову сюда весь сестринский пост. Вон Оленьку, Леночку из процедурного, Катю со второго поста. Они ведь все тайно по вам вздыхают, я же знаю. Они пялятся на ваши бицепсы, когда меняют вам капельницы. Я соберу их всех вокруг вашей кровати. Я повяжу вам на вашу роскошную, волосатую, героическую грудь слюнявчик. Желательно розовый. И я буду кормить вас этой ледяной слизью с ложечки.

Ринат округляет глаза. Его лицо, до этого бледное, начинает наливаться краской.

– Вы не посмеете… – выдыхает он.

– Я? – я театрально прижимаю руку к груди. – Смирнов, вы оскорбили мою фигуру, растоптали мои профессиональные чувства и сорвали мне работу отделения. У меня нет совести. Я сделаю это с наслаждением. Я буду сопровождать каждую ложку звуками. Я буду гудеть, как самолетик: «Вжжжж! Летит ложечка! Открывай ротик, Ринатик, а то за маму, за папу, за спасенную собачку!».

За моей спиной раздается сдавленный писк – это Оля пытается зажать рот руками, чтобы не заржать в голос.

В коридоре уже топчутся еще две медсестры, привлеченные шумом, и с интересом заглядывают в палату.

Смирнов переводит взгляд с меня на хихикающих в дверях девчонок.

Его глаза расширяются от неподдельного, хтонического ужаса.

Представить себя в роли беспомощного младенца со слюнявчиком перед армией влюбленных в него медсестер – для его тестостеронового эго это страшнее остановки сердца.

– Вы… вы просто психопатка, – хрипит он, но в его тоне больше нет агрессии. Только обезоруженная растерянность.

– Я кардиолог, – поправляю я, лучезарно улыбаясь. – Мы все здесь немного того. Специфика работы с разбитыми сердцами. Время пошло, Смирнов. Десять. Девять. Оля, неси слюнявчик!

– Нет! – он резко дергается, выхватывая у меня из рук пластиковый стаканчик с таблетками.

Он закидывает горсть пилюль в рот, запивает их водой так жадно, будто это дорогой напиток, и со стуком ставит пустой стакан на тумбочку.

– Довольны, доктор Садистка? – он откидывается на подушки, тяжело дыша.

Молча беру стакан. На мгновение наши взгляды встречаются.

Я жду привычного хамства, жду нового витка агрессии. Но внезапно происходит то, чего я никак не ожидаю.

Уголок его губ, сухих и обветренных, вдруг едва заметно дергается вверх.

В его глазах – там, на самом дне, за пеленой боли и усталости – мелькает искра искреннего, неподдельного удивления.

Он смотрит на меня не как на «тучную женщину в халате», а как на равноценного противника.

Словно он впервые видит меня, мой мозг, и мою реакцию.

– Самолетик, значит? – тихо, с хрипотцой переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает смешок. – «За спасенную собачку»? Вы хоть понимаете, что нарушаете Женевскую конвенцию, пытая пленных такой жестокостью?

Я чувствую, как внутри меня что-то екает.

Какая-то струна натягивается между нами, электризуя спертый больничный воздух.

Это от его шутки. От того, что он ответил на мой юмор. Этот накачанный индюк оказался способен на самоиронию?

– Женевская конвенция не распространяется на пациентов, которые срывают мне холтер, – парирую я, но мой голос звучит уже не так враждебно.

Я позволяю себе легкую, саркастичную полуулыбку.

– Считайте, что вы отделались легким испугом. В следующий раз я принесу манную кашу с комочками. И это будет уже оружие массового поражения.

Он закрывает глаза, его грудная клетка вздымается в тихом, болезненном смешке. Он тут же морщится, хватаясь здоровой рукой за ребра.

– Вы чудовище, Людмила Павловна.

– Я ваш ангел-хранитель, Ринат, – я забираю с тумбочки карту, разворачиваясь к выходу. – Просто я очень, очень хорошо замаскировалась. Оля, подключи ему электроды заново.

Выхожу из палаты, оставляя его под опекой медсестер. Дверь закрывается за моей спиной.

Я иду по коридору к ординаторской, чувствуя, как горят щеки.

Мое сердце бьется чуть быстрее обычного. Сжимаю в руках медицинскую карту, пытаясь убедить себя, что это просто адреналин после конфликта с трудным пациентом.

Но я знаю, что лгу себе.

Там, в палате, в ту секунду, когда он засмеялся, сквозь его броню из мускулов и грубости проглянул живой, чертовски обаятельный мужчина.

И этот мужчина только что впервые посмотрел мне в глаза с искренним восхищением.

Боже, Кожевникова, во что ты ввязываешься?

Делаю глубокий вдох, натягивая на лицо привычную маску строгого врача, и толкаю дверь ординаторской.

В конце концов, у меня еще целое отделение пациентов.

Но почему-то все мои мысли сейчас крутятся вокруг одного-единственного спасателя, которому срочно нужно спасти его собственное сердце.

Глава 5. Ринат

Глава 5. Ринат

Третий час ночи.

Тишина реанимации – это не отсутствие звука.

Это густая, липкая, вибрирующая субстанция, сотканная из шипения кислородных трубок, монотонного гудения компрессоров и издевательски ровного писка кардиомониторов.

Этот писк сводит меня с ума. Он словно насмехается надо мной: «Смотри, ты жив только потому, что я разрешаю. Ты привязан к розетке, супермен».

Я лежу, уставившись в серый потолок, и чувствую, как под кожей закипает нестерпимое бешенство.

Мое тело, этот безупречный механизм, который я ковал годами, тренировал на пределе человеческих возможностей, сейчас ощущается как чужой, гниющий скафандр.

Меня бесит эта больничная рубашка, пахнущая хлоркой.

Меня бесит мягкий матрас, в котором я утопаю, как в трясине.

Но больше всего меня бесит собственная слабость.

Днем она смотрела на меня сверху вниз. Людмила Кожевникова.

Эта женщина с мягкими формами, округлой фигурой и глазами, полными превосходства, отчитала меня, как нашкодившего щенка.

«Ваша отличная форма не может доползти до утки».

Ее слова прожгли во мне дыру.

Она не имеет права быть правой!

Я не инвалид. Я Ринат Смирнов. Я вытаскиваю людей с того света.

Я не могу быть куском сломанного мяса.

Это просто переутомление. Спазм.

Врачи всегда перестраховываются, чтобы выкачать побольше денег или прикрыть свои задницы.

Я должен доказать себе, что я в норме. Прямо сейчас. Иначе я просто сойду с ума в этой палате.

Медленно, стараясь не шуметь, я откидываю тонкое одеяло.

Пальцы нащупывают провода на груди.

Отлепить датчики – дело одной секунды. Аппарат мгновенно меняет тон, начиная истошно верещать, но я уже глух к этому.

Одним рывком выдираю иглу капельницы из вены. На сгибе локтя тут же выступает крупная капля крови, ползет по коже, но мне плевать.

Спускаю ноги с кровати. Голые ступни касаются ледяного линолеума.

Холод отрезвляет, бьет по нервам. Я встаю.

Комната на секунду кренится, перед глазами пляшут черные мошки, но я упрямо трясу головой и делаю шаг.

Я опускаюсь на колени. Ладони ложатся на гладкий пол. Привычная позиция. Планка. Тело натягивается, как тетива. Мышцы отзываются знакомой дрожью.

Да! Вот оно. Я всё контролирую.

Я сгибаю локти. Грудь почти касается пола. Раз.

Выпрямляюсь. Тяжело. Чертовски тяжело, словно на спине лежит бетонный блок, но я делаю это.

Вниз. Два.

Плечи горят. Дыхание срывается в хрип.

Вниз. Три…

На третьем отжимании происходит это. Внутри, где-то за грудиной, словно взрывается осколочная граната.

Удар настолько мощный, что меня подбрасывает. Я рушусь лицом прямо на линолеум, сдирая кожу на скуле.

Мое сердце больше не бьется. Оно… оно трепещет. Заходится в безумном, незнакомом мне ритме.

Двести? Триста ударов в минуту?

В груди мечется обезумевшая птица, разрывая легкие в клочья.

Боль. Ослепительная боль накрывает меня с головой.

Она вливается в вены вместо крови, сжигает нервные окончания, парализует челюсть.

Левая рука мгновенно отнимается, становясь чужой, мертвой колодой.

Я пытаюсь вдохнуть, но горло сковывает стальной спазм. Воздуха нет.

Пространство сужается до размеров замочной скважины.

Я скребу пальцами по гладкому полу, пытаясь зацепиться хоть за что-то, пытаюсь подтянуть колени к животу. Из моего открытого рта вырывается только жалкий, булькающий сип.

Я умираю. Вот и всё.

На холодном полу, в луже собственного пота, как жалкий, самоуверенный идиот.

Паника затапливает сознание. Страх смерти настолько животный, что я мысленно вою, умоляя кого угодно остановить эту агонию.

Дверь в палату с грохотом распахивается. Свет из коридора бьет по глазам.

– Какого… – обрывается женский крик.

Кожевникова. Она влетает с неожиданной для ее комплекции скоростью. Никакой медлительности, никакой вальяжности. Я вижу только мелькание ее белого халата.

– Оля, реанимационный набор, быстро! Дефибриллятор на готовность! – ее голос звучит очень резко.

Она падает на колени рядом со мной.

Никакого брезгливого отношения к валяющемуся на полу потному, бьющемуся в судорогах мужику.

Ее руки, те самые, над которыми я насмехался, перехватывают меня с невероятной силой.

Она переворачивает мое девяностокилограммовое тело на спину одним отточенным, жестким движением.

– Смирнов! Глаза на меня! Смотри на меня! – кричит она, и ее пальцы с силой впиваются в мою сонную артерию. – Пульс нитевидный!

Я смотрю на нее сквозь пелену слез и боли. Ее лицо искажено от предельной концентрации.

В карих глазах – ни капли паники. Только холодный, расчетливый интеллект, работающий на запредельных скоростях.

В палату влетает медсестра с тележкой.

– Кордарон, сто пятьдесят миллиграммов внутривенно, струйно! – командует Люда, не отрывая от меня взгляда. – И готовь разряд!

Она рвет на моей груди больничную пижаму. Пуговицы со звоном разлетаются по палате. Ее ладони с силой ложатся мне на грудину.

– Ринат, держись. Ты меня слышишь?! Не смей отключаться! Дыши!

Глава 6. Людмила

Глава 6. Людмила

Вену на руке пронзает игла. Я дергаюсь, как от удара током. В кровь вливается огонь, ледяной и обжигающий одновременно.

– Давай, давай, давай… – шепчет Кожевникова, нависая надо мной.

В ее глазах сейчас отражается вся моя жалкая жизнь. И она держит эту жизнь голыми руками, не давая ей соскользнуть во мрак.

Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасательный трос. В этом взгляде нет насмешки. В нем – бешеная жажда вытащить меня любой ценой.

Проходит вечность. А может, всего минута.

Препарат бьет по организму.

Бешеный стук сердца в груди вдруг спотыкается. Замирает.

Меня накрывает ледяной ужас – всё, остановка. Но тут же следует тяжелый, мощный удар. И еще один. Медленнее. Ритмичнее.

Тиски на груди слегка ослабляют хватку. Я судорожно, со свистом втягиваю воздух, закашливаясь.

Люда тяжело выдыхает. Капли пота катятся по ее лбу. Она оседает на пятки прямо на грязный пол, прикрывая глаза на секунду.

– Ритм восстановился, – глухо бросает она медсестре. – Синусовый. Тащи каталку. Будем поднимать этого идиота.

Она смотрит на меня. В ее взгляде нет ни грамма жалости, но и нет осуждения. Только смертельная усталость человека, который только что голыми руками отогнал костлявую от моей койки.

Рассвет пробивается сквозь жалюзи тонкими, серыми полосами.

Я открываю глаза. Тело гудит от медикаментов, во рту привкус железа и химии. Я лежу в той же кровати, снова облепленный датчиками, словно рождественская елка.

В углу палаты, скорчившись в неудобном пластиковом кресле, сидит Люда.

Она не ушла.

Она дежурила возле меня остаток ночи.

Ее белый халат помят, волосы растрепались, под глазами залегли глубокие, темные тени.

Она спит, уронив голову на сложенные на коленях руки, в которых зажат мой планшет с историей болезни.

Я долго, не отрываясь смотрю на нее.

Пытаюсь найти в ней ту «толстую, некомпетентную тетку», которую видел позавчера.

И не могу. Иллюзия рухнула.

Сейчас, в утреннем полумраке, я вижу перед собой воина. Ангела в помятом халате, который вырвал меня из темноты.

Каждая складочка на ее одежде, каждая прядь волос, каждая линия ее тела теперь вызывают у меня лишь благоговейный трепет.

Она – жизнь. Уверенная, сильная, настоящая.

А я обыкновенный болван возомнивший себя божеством.

Я тихо шевелюсь. Аппарат издает мягкий писк.

Люда мгновенно вздрагивает и поднимает голову.

Сон слетает с нее за долю секунды.

Она бросает быстрый, профессиональный взгляд на монитор, затем переводит его на меня.

– Очнулся, экстремал, – голос хриплый после сна, без привычного сарказма.

Она поднимается, подходит к кровати, берет меня за запястье, нащупывая пульс.

– Как грудь? Давит?

– Нет, – мой голос звучит как скрип ржавой петли. – Не давит.

Ее пальцы на моем запястье теплые и уверенные. Я не хочу, чтобы она их убирала.

Она кивает, делает пометку в планшете и собирается отвернуться.

– Доктор Кожевникова… Люда. Подождите.

Она останавливается, вопросительно подняв бровь.

– Простите меня, – слова даются мне тяжело. – За всё. За то, что я сказал позавчера. Про… про ваш вес. Про булочки. Про плохого врача. Я был… я просто кусок дерьма. Вы спасли мне жизнь. Дважды. Вы не просто хороший врач, вы… вы феноменальный врач.

Она смотрит на меня удивленно.

Маска строгой кардиологини дает трещину.

Люда тяжело вздыхает и садится на край моей кровати.

– Смирнов, – тихо говорит она. – Я привыкла к хамству. Но я не понимаю этой тяги к смерти. Зачем? Зачем ты полез на пол? Ты же не идиот, ты должен был понимать, чем это грозит при твоей ишемии.

Я закрываю глаза. В горле встает удушливая горечь.

Защитные стены рушатся, оголяя оголенные, кровоточащие нервы. Мне плевать на то, что она обо мне подумает. Плевать на всё.

– Потому что я трус, Люда, – шепчу я, и мой голос ломается.

Открываю глаза и смотрю прямо на нее.

– Я животное, загнанное в угол. Вся моя жизнь – это мое тело. Я вырос на побережье, я плавал раньше, чем научился ходить. Я спасатель. Это не просто работа, это моя суть, понимаешь? Если я не могу вытащить человека из шторма – кто я такой? Пустое место.

Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, комкая простыню.

– Вчера, когда я лежал здесь… я понял, что могу стать инвалидом. Что меня спишут на берег. Посадят перебирать бумажки в диспетчерской. Я не смогу поднимать тяжести, не смогу бегать, не смогу чувствовать эту силу внутри. Для меня это хуже, чем умереть в той воде. Я впал в панику. Слепую, безумную панику.

Я смотрю на нее, ища понимания, и вижу, как смягчается ее взгляд.

– И поэтому я набросился на вас, – с надрывом продолжаю я. – Мне было так страшно, что я захотел ударить того, кто сильнее меня морально. Я увидел, что вы не стесняетесь себя. Вы уверены в себе. А я… я разваливался на куски. Я пытался унизить вас, чтобы возвысить свои жалкие, разрушенные амбиции.

На миг замираю прежде чем сказать самое важное.

– Я хотел доказать, что я всё еще мужик. А в итоге… доказал только то, что я без вас – ноль.

В палате повисает тишина. Только тихо шелестит кислород под маской на тумбочке.

Люда сидит молча. Ее глаза блестят. Она медленно, очень бережно протягивает руку и накрывает мой сжатый кулак своей теплой, мягкой ладонью.

– Ты не пустое место, Ринат, – ее голос звучит низко и успокаивающе, словно она гладит испуганного зверя. – Твое тело сломалось, потому что ты потребовал от него невозможного ради других. И оно имеет право на отдых. Это не делает тебя инвалидом. Это делает тебя человеком. И если ты перестанешь с нами воевать, мы его починим.

Она слегка сжимает мои пальцы.

– А что касается моей уверенности… – она грустно улыбается. – Я тоже не железная. Но я научилась не судить о людях по их обертке. Чего и тебе желаю, Смирнов.

Я смотрю в ее глаза – глубокие, умные, полные какого-то неземного света, и понимаю одну простую вещь.

Мое сердце сейчас бьется только потому, что она так решила. И, кажется, оно уже начинает биться немного по-другому, когда она рядом.

– Я буду слушаться, Людмила Павловна, – хрипло выдыхаю я, не отнимая руки. – Каждого вашего слова. Клянусь.

Она усмехается, поднимаясь с кровати.

– Посмотрим, супермен. Посмотрим, как ты запоешь, когда я принесу тебе на завтрак больничную овсянку.

Она разворачивается и идет к выходу.

А я смотрю ей вслед, впитывая каждый изгиб ее фигуры, и понимаю, что это самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал в своей жизни.

И что ради нее я готов не только жрать эту чертову овсянку, но и заново научиться дышать.

Глава 7. Людмила

Глава 7. Людмила

Мое дежурство катится к чертям со скоростью сорвавшегося в пропасть лифта.

Пятница. Время близится к тихому часу.

В кардиологии воцаряется та самая обманчивая, хрупкая тишина, которую может разрушить только одно явление природы – обход главврача.

Аркадий Эдуардович, человек с лицом римского патриция и характером голодного бультерьера, терпеть не может две вещи: пыль на подоконниках и нарушение больничного режима.

И если за пыль он просто сжигает взглядом старшую медсестру, то за нарушение режима – расстреливает врачей на месте без суда и следствия.

Я иду по коридору, гипнотизируя взглядом планшет с историями болезней, когда из палаты номер четыре – той самой, где лежит мой персональный ночной кошмар по фамилии Смирнов, – раздается звук, от которого у меня леденеет спина.

Сдавленный смех. Детский писк. И отчетливое, влажное, ритмичное шлепанье по линолеуму, подозрительно напоминающее…

Я распахиваю дверь. И замираю.

Мой мозг, натренированный на чтение сложных ЭКГ, отказывается обрабатывать визуальную информацию.

В стерильной палате интенсивной терапии, где воздух должен фильтроваться от любых бактерий, стоит толпа.

Мужчина, женщина, двое детей. Они облепили кровать Смирнова, протягивая ему какие-то пакеты с фруктами. Но это полбеды.

Пположив массивные передние лапы на грудь Рината – прямо поверх датчиков холтера! – стоит огромный, лохматый, рыжий золотистый ретривер.

Пес тянется, чтобы лизнуть лицо Рината, а тот даже не думает отворачиваться.

Но это еще не все!

Хвост-метелка собакена с глухим стуком колотит по стойке капельницы.

– Какого… дьявола здесь происходит?! – выдыхаю я, чувствуя, как у меня начинает дергаться левый глаз.

Семья дружно оборачивается. Мать бледнеет. Дети прячутся за отца.

Ринат, с растрепанными волосами и абсолютно счастливой, дурацкой улыбкой, пытается отпихнуть от себя собаку.

– Доктор Кожевникова, – хрипит он, отплевываясь от собачьей шерсти. – Это… это спасенные. Они пришли сказать спасибо. И Ричи привели.

– Ричи?! В кардиореанимацию?! Вы в своем уме, Смирнов?! Уберите это пушистое биологическое оружие немедленно! Если Аркадий Эдуардович это увидит, он вырежет мне сердце ржавым скальпелем, а вас отправит в морг! И не посмотрит, что вы еще дышите!

Делаю угрожающий шаг вперед. И это становится моей фатальной ошибкой.

Ричи, видимо, решает, что строгая тетя в белом халате хочет поиграть.

Он издает радостный, оглушительный «Гав!», спрыгивает на пол, путается в проводах, сносит тумбочку с лекарствами и пулей вылетает в приоткрытую дверь палаты. Прямо в коридор отделения.

– Собака! – визжит мать семейства.

– Ричи, стоять! – орет отец.

Я в ужасе поворачиваюсь к дверям. Из дальнего конца коридора доносится характерные глухие шаги главврача. Аркадий Эдуардович вышел на охоту. Вернее, на обход.

– Смирнов! – я поворачиваюсь к кровати, глаза горят безумием. – Твоя псина, ты и ловишь!

Ринат в одну секунду срывает с себя оставшиеся датчики, отшвыривает одеяло и пытается вскочить. Его ведет в сторону. Лицо сереет.

Я с ругательством подхватываю его под здоровую руку, не давая упасть.

– Инвалид хренов, – шиплю я, подтаскивая свободное кресло-каталку. – Садись! Быстро!

Он плюхается в кресло, тяжело дыша. Я хватаюсь за ручки каталки, и мы вылетаем в коридор.

Это похоже на сюрреалистичный блокбастер.

Я, врач-кардиолог высшей категории, толкаю перед собой коляску с полуголым спасателем в больничных штанах.

Мы несемся по коридору, скользя на свежевымытом линолеуме.

Впереди, радостно цокая когтями, мчится золотистый ретривер, время от времени оборачиваясь и подмигивая нам черным носом.

А навстречу всем нам надвигается Аркадий Эдуардович.

– Налево! – рычит Ринат, указывая рукой на поворот. – Ричи, ко мне, тварь пушистая!

Собака, услышав голос спасителя, тормозит всеми четырьмя лапами, смешно разъезжаясь на гладком полу, и виляет хвостом.

Я делаю резкий маневр, коляска встает на два колеса, Ринат инстинктивно вцепляется в подлокотники.

– Тихо! – шиплю я.

Подхватываю со стола медсестры какой-то недоеденный сухарик, кидаю его в приоткрытую дверь бельевой кладовки. Ричи с чавканьем бросается за добычей.

Я вталкиваю каталку с Ринатом следом, залетаю сама и с силой захлопываю дверь прямо перед носом проходящего мимо главврача.

Темнота. Но глаза быстро к ней привыкают, и я снова вижу.

Мы оказываемся в крошечном, пропахшем хлоркой и чистым постельным бельем помещении.

Места настолько мало, что колеса каталки упираются мне в голени, а мое лицо находится в опасной близости от лица Рината.

Между моими ногами, счастливо хрустя сухарем, сопит огромная рыжая собака.

Сквозь тонкую дверь слышны шаги главврача.

Топ-топ-топ. Они останавливаются прямо напротив нашей кладовки.