Текст книги "Хроника смертельного лета"

Автор книги: Юлия Терехова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

28 июня 2010 года, Москва, 32°C

Было ли это одним из счастливых совпадений, на которые так скупа оперативная работа в уголовном розыске, или же знаком судьбы, но в тот день и час, когда в дежурную часть поступил звонок от соседей Вероники Муфтяк, именно капитан Виктор Глинский оказался в оперативно-следственной бригаде, высланной по ее адресу.

Они мчались по раскаленной Москве, объезжая бесконечные пробки по разделительной полосе – следователь Фоменко, эксперт Лена Астафьева и он сам. Жара стояла такая, что даже ворочать языком не хотелось. Виктор лениво смотрел в окно и отгонял неприятную мысль о том, что после окончания дежурства ему еще придется ехать опрашивать свидетелей по делу об этих жестоких убийствах…

– Что там произошло? – лениво поинтересовался он.

– Женщина утонула в ванне, – откликнулся Василий Фоменко, молодой следователь, не так давно окончивший юрфак.

– Ну а мы здесь при чем? – но ответа Виктор не получил, да он и сам прекрасно знал, при чем тут они.

Около дома – «хрущобы» в одном из переулков в районе Ленинского проспекта – стояла «скорая помощь», и несколько старушек топтались около подъезда.

– Какой этаж? – спросил Виктор у водителя «скорой».

– Пятый, – равнодушно ответил тот и выбросил в открытое окно машины изжеванный окурок.

Лифт в доме, по закону подлости, отсутствовал, и группа из трех человек, матерясь – кто вслух, кто про себя – обливаясь потом, взобралась на пятый этаж. Дверь была открыта, около нее стоял врач «скорой» – немолодой небритый мужик – и нетерпеливо курил.

– Ну, слава Богу, – обрадовался он, – не прошло и года.

– Где тело? – не очень-то вежливо поинтересовался Фоменко.

– В ванне, где же еще? – ответил врач.

– Вы уже осмотрели ее?

– Я констатировал смерть – а что я еще могу? Дальше уж пусть ваши медэксперты ее смотрят… Там, кстати, еще и парализованный старик в комнате. Но – полный овощ. Ничего не говорит, мычит что-то невнятное.

Виктор заглянул в ванную. Тело плавало в воде и представляло собой крайне неприятное зрелище. Вонь стояла страшная.

– Кто обнаружил труп? – спросил он приглашенную в качестве понятой соседку. Она испуганно жалась к стенке.

– Дочка ее, Верка. Возвратилась от отца, сутки ее не было, а тут такое с матерью! Господи, – заголосила она, – что же это делается-то! Как же дети теперь! Ксюха в лагере пока, а когда вернется!

– Хватит тебе, Сергеевна! – сердито оборвала ее женщина помоложе, тоже понятая. – Чай, не одни на свете, отец у них есть!

– Вот напасть-то на семью! – продолжала голосить первая. – То сын, то мать… А теперь вот и дочка…

– Как фамилия погибшей? – спросил Фоменко, боком пробираясь мимо них на кухню.

– Ой! – воскликнула Сергеевна. – А я и не знаю Вероникину фамилию по мужу. Ее девичья фамилия Смолина.

– Как-как?.. – повернулся к ней Виктор, и голос у него удивительным образом сорвался с крика на хриплый шепот так, что он сам испугался, и вся бригада уставилась на него, как на сумасшедшего. – Это – Вероника Смолина? А ее брата Юрием звали?

– Точно, точно, – закивала женщина и на всякий случай отодвинулась от него подальше.

– Понятые, пройдите на лестницу, мы вас пригласим через пять минут, – скомандовал Виктор, и когда те вышли из квартиры, сказал следователю: – Это моя фигурантка по делу о маньяке-меломане. То, что это убийство – девяносто девять процентов.

Фоменко задумался.

– Тогда есть смысл позвонить следователю, который это дело ведет, – в итоге решил он. – Пусть сам на все и посмотрит.

– И нашим из отдела, – добавил Глинский и пошел на лестницу, чтобы связаться с коллегами. Сначала он сообщил об убийстве Зубову, а потом позвонил Сергееву. Тот без особого восторга, даже, пожалуй, уныло, пообещал, что приедет через полчаса и чтоб без него осмотр не начинали.

Когда Глинский вернулся в квартиру Смолиных, тело уже вытащили из воды и над несчастной Вероникой склонился медэксперт, приехавший к тому времени.

– У нее сломаны шейные позвонки, – констатировал он, – такое повреждение – не редкость при несчастных случаях в ванне.

– А то, что женщина принимает ванну с накрашенными глазами и помадой на губах – тоже не редкость? – ехидно спросил Глинский. Медэксперт обиделся.

– Я лишь констатирую факты, – резко ответил он, – а остальное – не моя епархия. Я сделаю вскрытие и сообщу вам его результаты, а уж выводы из этих результатов делать – увольте!

Глинский пожалел, что нагрубил ему. Следовало извиниться.

– Извините, я сказал ерунду.

– Не такую уж ерунду ты и сказал, – вставила Лена, – действительно, надо быть полной дурой, чтобы принимать ванну с косметикой на лице. И зачем она красилась? Я даже ресницы не крашу в такую жарищу. А у нее еще и тени, и подводка…

– Тогда простите меня за тон, – еще раз извинился Глинский.

Он вышел из ванной и увидел, что дверь в одну из комнат чуть приоткрыта. Он заглянул в нее и увидел старика, недвижимо лежащего на постели. В комнате пахло болезнью и страданием. Виктор понял, что это и есть Вероникин отец, разбитый параличом. Несчастный старик! Он повернулся к врачу скорой помощи, все еще смолившего у открытой двери в квартиру.

– Этот человек – ваш, – заявил он.

– Еще чего! – злорадно осклабился тот. – Нас не для этого сюда вызвали. Меня, вообще, считай, здесь нет. Уехал.

– Значит, так, – у Виктора внутри все заклокотало от гнева, – или ты, урод, заберешь старика с собой и отвезешь его в больницу, а потом мне лично доложишь номер этой больницы, или я тебе такую веселую жизнь устрою, что мало не покажется!

Что Глинский мог сделать этому равнодушному и малоприятному человеку – непонятно, но тот испугался. С ментами лучше не связываться.

– Ладно, ладно, – пошел он на попятную, – но носилки-то поможешь вниз спустить?

– Помогу, – с облегчением ответил Виктор. – Без проблем. Тащи носилки.

В коридоре он столкнулся с медэкспертом. Тот хмуро буркнул:

– Похоже, ты прав. За исключением сломанной шеи – никаких видимых повреждений. Без вскрытия трудно говорить наверняка, но если б она поскользнулась, то, прежде всего, ударилась бы. А на ней – ни одной гематомы…

Виктор выслушал медэксперта без комментариев. Выводы того только подтверждали его уверенность в том, что Веронику прикончили, и сделал это не кто иной, как безжалостный «поклонник» Екатерины Астаховой. А тот факт, что не соблюден ритуал, говорит о том, что Веронику просто убрали, как ненужного свидетеля.

Получив сообщение от Виктора, Зубов с досадой вспомнил чью-то мать и отправился по знакомому адресу. Он побродил по квартире Вероники, с грустью проследил за тем, как небритый врач и Виктор, переругиваясь, разворачивают тяжелые носилки в узком коридоре. На глаза ему попалась сумка на вешалке в коридоре – дешевая сумка из протертой до ткани искусственной кожи. Он заглянул внутрь и достал тощий кошелек с парой сотен, пустой полиэтиленовый пакет, аккуратно сложенный, ключи от квартиры и – паспорт. Майор раскрыл его – паспорт на имя Вероники Муфтяк. Если принять как данность, что это не несчастный случай, а убийство, то чем же она помешала убийце? Ведь она так никого и не опознала, а проведенная проверка показала, что ни она, ни ее брат никак не пересекались ни с одним из свидетелей по делу о кровавом любителе оперы, за исключением того, что Смолин и Булгаков работали в одном месте – весьма, надо сказать, недолгое время. Бросив взгляд на часы, майор понял, что если он хочет попасть к Астаховой, то нужно отправляться немедленно. Или отложить на завтра. Но кто знает, что несет с собой это «завтра»? И будет ли оно у этой несчастной женщины?

– Простите, что так поздно… – Перед ним стояла высокая женщина, с темными, без намека на седину, коротко стрижеными волосами, идеально гладкой кожей и карими глазами, большими, как у Бемби. Понятно, это мать Катрин. Зубов сам ее еще не видел. Может, разговор с ней что-нибудь даст?

– Проходите, – мимолетная улыбка сделала ее похожей на дочь.

– Я пришел поговорить с Катей, – сказал Зубов, переступая порог. – Но с вами тоже с удовольствием бы пообщался.

– Думаю, знаю, о чем, – кивнула она. – Так с кем сначала – со мной или с ней?

– А Катя не спит?

– Нет, она занята переводом. Летом курсы закрываются, и она берет переводы. Не представляю себе, чего она там сейчас напереводит…

– А что с ней? – нахмурился Зубов.

– Сами увидите, – Астахова пригласила майора пройти на кухню и пошла звать Катрин.

Увидев ту, Зубов был шокирован. Он помнил ее как цветущую молодую женщину, смотреть на которую – одно удовольствие, несмотря на синяки и ссадины. Сейчас перед ним стояло измученное существо с заплаканными глазами, впалыми щеками, бледная тень той Катрин.

– Катрин, – произнес он и сам опешил от того, что назвал ее так. Он тут же извинился.

– Ничего, – равнодушно ответила она. – Я привыкла, что меня так называют. Если иначе – даже как-то некомфортно.

– Вы не в лучшем состоянии. Если хотите, отложим разговор. Хотя лучше бы нам поговорить сейчас…

– Тогда поговорим, – обреченно кивнула она. – Вы специально ехали. Но спасибо, что вы так добры ко мне…

– Произошло несчастье, Катрин.

Она подняла на него наполненные тоской глаза.

– Что еще?..

– Погибла Ольга Вешнякова, – коротко ответил майор.

Катрин опустилась на стул так, словно ей отказали ноги. Она сидела прямо, уставившись куда-то в одну точку.

– Когда? – ее губы еле шевелились.

– В ночь с двадцать второго на двадцать третье июня.

Губы Катрин побледнели. Потом она заговорила чуть слышно:

– Она была такая…

– Какая?..

– Темная… – Катрин опустила глаза и уставилась на свои колени. – С одной стороны – самоуверенности выше головы, а с другой – вопиющая необразованность… Мы подшучивали над ней – иногда жестоко. Однажды…

Июнь 1996 года, Москва, МГУ

…Это случилось на втором курсе, в летнюю сессию. Предстоял сложный экзамен по истории искусства. Катя совсем не волновалась – это был один из ее любимых предметов. А вот Олечка Вешнякова почему-то стояла бледная и нервно прижимала к себе толстый учебник.

– Послушай, что ты дергаешься? – одна из сокурсниц щедрой рукой отсыпала ей несколько таблеток валерьянки. Олечка одним махом отправила их в рот и проглотила.

– Успокойся, мир не без добрых людей, – хмыкнула Катя, – если совсем будешь зашиваться, подскажем!

– Правда? – беспомощно посмотрела на нее Ольга. – Я вообще ничего не знаю…

– Поразительно, – удивилась Катя, – ты много где была, всю Европу с предками объездила – какого черта ты ничего не знаешь?

– Я что, по-твоему, там по музеям ходила? – презрительно фыркнула Олечка, – Делать больше нечего! Мне и без музеев было чем заняться!

– Это чем, например? – усмехнулась Астахова.

– Например, в Париже больше всего я люблю улицу Монтень – там лучшие магазины, – Ольга явно издевалась. – Но если денег нет, только музеи и остаются, – и Вешнякова высокомерно оглядела Катю с головы до ног.

…И вот они сидят на экзамене, и Олечка мается перед преподавателем, что-то нечленораздельно блея, попеременно краснея и бледнея… Катя то и дело отрывается от билета и вслушивается в то, что там происходит.

– Деточка, ну нельзя же так! – воскликнул преподаватель – старенький профессор, добрый и терпеливый, но видно, Олечка довела таки его до белого каления – у него даже лысина взмокла, и он постоянно протирал ее платочком. – Что вы несете! Эль Греко никак не мог построить Парфенон!

– Ну, он же был грек? – недоуменно спросила Олечка.

– Несомненно! – воскликнул старичок. – Эль Греко родился на Крите.

– Ну и почему тогда не мог?! – обрадовалась Олечка. – Очень даже мог!

Профессор схватился за сердце. Катя хихикнула.

– Кому это там смешно? – один из ассистентов поднял голову и постучал ручкой по столу. – Астахова! Сейчас пойдете отвечать вне очереди!

Катя пожала плечами – ей было все равно, она уже подготовилась. Но, как известно, преподов лучше не злить, и она снова уткнулась в бумажки.

– Я сейчас выйду, барышня, – вздохнул профессор, – а когда вернусь, вы назовете мне три крупнейших музея Парижа! И помните – это ваш последний шанс! Иначе – на пересдачу!

Все знали, что профессор Калинин – добрый дядька и всегда так делал, когда хотел дать возможность выпутаться из трудной ситуации какой-нибудь хорошенькой мордашке. Он вышел, и девушка сразу же повернулась к однокурсницам. Трое из них проигнорировали ее жалобный взгляд – Олечку, мягко говоря, никто не любил – и тогда она с надеждой посмотрела на Катю.

– Лувр, Д’Орсе и… Бастилия, – Катя понимала, что поступает некрасиво, но уж больно взбесил ее спесивый Олечкин выпад перед экзаменом. Народ замер. Аспиранты притворились глухими.

– Бастилия, Лувр и – что? – пискнула та, но тут дверь аудитории открылась и появился профессор.

– Д’Орсе… – успела прошептать Катя.

– Ну-с, барышня, – профессор поудобнее устроился на стуле и, взяв ручку, приготовился писать в Ольгиной зачетке, лежавшей перед ним…

– Лувр, Д’Орсе и Бастилия! – возгласила Олечка, и аудитория рухнула.

Ржали все, начиная от студентов, аспирантов-ассистентов и заканчивая самим профессором. Не смеялась только Олечка… Она повернулась к Кате и смерила ее злобным взглядом. «Чтоб ты сдохла!» – прочла в нем Катя.

Но самое забавное произошло, когда они вышли с экзамена. Оказалось, что Олечка даже не поняла, над чем все смеялись.

– Ты специально такой музей назвала, чтоб я его неправильно сказала! – напустилась она на Катю. – Такого музея нет!

– Ты что? – опешила Катя. – Д’Орсе – крупнейший музей импрессионистов в Европе!

– А почему тогда все ржали? – недоумевала Олечка.

– Дура! – одна из сокурсниц не стеснялась в выражениях. – Бастилию разрушили – в каком, Кать, году?

– В 1791-м, – машинально ответила Катя, но то, что последовало дальше, привело всех в полный восторг.

– Как это – разрушена? – возмутилась Олечка. – Я была в Париже! Там есть Площадь Бастилии.

– И что? – Катя уже предвкушала ответ, который услышит: – И что, Бастилия стоит?

– Стоит! – воскликнула Олечка торжествующе. – Я там была и видела!

Студентки хохотали так, что из аудитории вышел рассерженный профессор и всех разогнал. Но в узких коридорах университета еще долго раздавался девичий смех. А история про Бастилию вошла в анналы гуманитарных факультетов.

– Катрин, вы меня слышите? – окликнул ее Зубов. – Катрин, вам придется пережить неприятные минуты.

– Я готова, – коротко сказала она. – Говорите.

– Вы близко знали Ольгу?

– Не очень близко, – покачала она головой. – И отношения у нас были, прямо скажем, не очень… Она мне никогда не могла простить Андрея. Поэтому не буду делать вид, что ее смерть – трагедия для меня. Неприятная неожиданность – да, но не трагедия. И потом – мы давно не виделись.

Зубов подумал о том, что когда она узнает подробности этого дела, то это станет трагедией. Но сначала ему предстояло выяснить кое-что.

– Скажите, Катрин, что произошло между вами и Кортесом двадцать второго июня? – спросил он и поразился, как исказились точеные черты ее лица. Отвратительное воспоминание жгло ей память…

…Весь день стояла томительная духота, и Катрин изнывала в четырех стенах, в который раз проклиная тот день, когда они с мамой продали дачу, чтобы купить ей, Катрин, квартиру. Сейчас ничего так не хотелось, как вырваться из города… Она бродила по квартире почти голая, время от времени забираясь в душ. Перевод шел из рук вон плохо, в голову лезли гадкие мысли, и жить не хотелось вовсе… Орлов, оскорбленный ее пренебрежением, больше не появлялся, и единственный вывод, который напрашивался сам собой – их отношения рухнули окончательно и бесповоротно. От этого ей действительно хотелось лечь – и умереть.

Мигель позвонил часов в девять вечера и попросил разрешения зайти. Он говорил сдержанно, хотя голос его был сух и резок. Катрин разрешила, несмотря на то, что ей совершенно не хотелось никого видеть.

Ожидая его, Катрин накинула тонкое батистовое платье до пят и заглянула в зеркало. Ну и вид! Бледная, под глазами круги от бессонных ночей… Она взяла с туалетного столика блеск и нанесла немного на губы, пригладила щеткой длинные волосы и собрала их в узел – нечего патлами трясти перед Мигелем, что там он себе вообразит! Взяла со столика первый попавшийся флакон – это оказался «Белый Табак» Карон и немного брызнула на волосы… Бешеная гвоздика в руке, одетой в кожаную перчатку, пропахшую дорогим табаком… «То, что надо, – подумала она, – никакого обмана, мрачное торжество, почти похороны… да, самое оно…»

Однако, когда Мигель переступил порог квартиры, Катрин сразу заметила, как дернулись его тонко вырезанные ноздри. Он поднял широкие темные брови, но Катрин сделала вид, что не заметила его реакции и спросила:

– Кофе будешь? – и пошла в комнату, сделав приглашающий жест.

– Я коньяк принес, – сообщил хмуро Мигель, следуя за ней.

– Какой?

– Remi Martin. Даже ты не откажешься, – произнес он, зная, что Катрин привередлива.

– Не откажусь, хотя жарковато для коньяка, – согласилась Катрин и поставила на стол два круглых низких бокала, – ты решил меня напоить?

– Ну, когда-нибудь я должен тебя напоить, – усмехнулся Мигель, плюхаясь в кресло и вытягивая ноги.

Коньяк разлился по ее телу блаженством. Ей даже показалось, что в квартире стало менее жарко и душно… Она благодарно посмотрела на Мигеля. Хорошо, что он пришел, а то одиночество становится невыносимым.

– Куда ты исчезла? – спросил он, подходя к открытому окну и закуривая. – Чем ты занимаешься здесь одна целыми днями?

– Переводом, провались он, – махнула рукой Катрин. – Надоел, сил нет. А тут еще эта жара проклятая. Говорят, будет еще хуже. Хотя непонятно – куда хуже.

– Хуже, – повторил он, – есть кое-что похуже жары…

Катрин вздрогнула. Она прекрасно понимала, о чем он говорит. Да, есть вещи похуже жары.

– Хуже такой жары, пожалуй, только смерть… – ответила она с полувопросительным выражением.

– Да, принцесса, например – смерть, – кивнул он, глубоко затягиваясь.

– Ты об этом хотел поговорить? – она глотнула еще коньяка.

Он ответил ей долгим оценивающим взглядом. Красива, черт бы ее побрал, даже вот такая – ненакрашенная, кое-как причесанная, в мятом платье и босая… Похожа на Жанну Модильяни. Н-да… Еще пусть выпьет…

– Пей, принцесса, пей… Тебе нужны силы…

Катрин засмеялась.

– Напоить меня – не лучший способ придать мне силы.

– Да, пожалуй… И все же – мы с тобой так и не обсудили то, что произошло у Антона, – он продолжал пристально смотреть на нее, не сводя темных глаз. Катрин почему-то стало неуютно.

– А почему мы должны с тобой это обсуждать? – она старалась говорить спокойно, но чувствовала, что надолго ее не хватит.

– Почему должны обсуждать? Или почему со мной? Определись с вопросом, принцесса.

– Хорошо, – ответила Катрин, – почему с тобой? С какого бока это тебя касается?

– Ты что, шутишь? – удивился Мигель. – Ты серьезно? Ты действительно полагаешь, что это меня не касается?

– Не понимаю, – мотнула головой Катрин. – Объяснись!

– ¡De acuerdo! [34]34
  Ладно. (исп.)


[Закрыть], – Мигель щелчком отправил окурок в окно, от чего Катрин поморщилась, подошел к столу и плеснул еще коньяка им обоим. Он сделал большой глоток и дождался, пока Катрин пригубит из своего бокала.

– Все считают тебя разумной и порядочной женщиной, – начал он, – но я всегда знал, что в тебе сидит бес. А еще – что тебя мало кто интересует, кроме твоей драгоценной персоны. Ну, разве что еще Орлов. Больше никто. Тебе на всех плевать.

Катрин поперхнулась коньяком:

– Это ты обо мне?

– О тебе, о ком же еще… Но то, как ты повела себя в данной ситуации, даже меня неприятно поразило.

– Что именно тебя поразило? – не без сарказма спросила она.

– То, как ты отгородилась от всего, – ответил он, – словно тебе все равно. Хотя именно ты это спровоцировала.

– Я? Ты о чем? – Катрин побледнела.

– Как о чем? Ты с удовольствием повелась на мое предложение заставить Орлова ревновать, а все, что произошло далее – всего-навсего печальное следствие твоего распутного легкомыслия. Натворила дел.

– Ты сошел с ума…

– И самое отвратительное – тебе абсолютно безразлично, что происходит. Анна больше переживает, чем ты.

Катрин изумленно подняла бровь.

– А при чем тут Анна?

Мигель нервно дернул плечом и коньяк в его бокале колыхнулся с угрозой выплеснуться ему на рубашку.

– Ни при чем! – скривился он раздраженно. – Анна, без сомнения, здесь ни при чем. Только почему ты не желаешь с ней говорить? Она тебе звонит – а ты сбрасываешь ее звонки! Как ты смеешь?!

Катрин закусила губу – его обвинение задело ее. Но она не собиралась сдаваться.

– Не твое дело, – холодно произнесла она, – я не обязана отчитываться ни перед тобой, ни перед ней.

– Разумеется, принцесса, не обязана! – рявкнул он. – Ты вообще никому ничем не обязана! Для тебя сейчас главное – прикрыть Орлова. Что он должен сделать с тобой, дабы ты наконец прозрела? Убить?

– Это смешно, – прошептала Катрин, – если он меня убьет, то мне, как ты выразился, не прозреть…

– Тебе смешно? Тебе действительно смешно? Он тебя избил и изнасиловал, все об этом знают – и ты, вместо того, чтобы заставить его поплатиться – выгораживаешь эту скотину. Почему? Неужели ты не видишь связи между тем, что он сотворил с тобой и тем, что он сделал с этой… телкой?

– Это не он, – глухо произнесла Катрин, – я знаю. В чем еще ты меня обвиняешь?

– Ты – причина всех несчастий в нашей жизни! – произнес он твердо, смотря ей в глаза.

– Что? – прошептала она, завороженная, не в силах оторваться от этого взгляда кобры. Его ноздри снова дрогнули, а в черных глазах мелькнуло нечто, от чего Катрин стало страшно.

– Мне что-то нужно объяснять? – его брови вопросительно взлетели. – Все объяснила та надпись на стене. Ты ее видела?

– Нет, – ее губы тряслись. – Ты же знаешь, что нет!

– Ну да! – брезгливо фыркнул он. – Зачем тебе! Нашей принцессе это неинтересно…

– Я не принцесса, – жалобно шептала Катрин, – мне было плохо тогда… Ты же помнишь…

– Да, я помню, – процедил Мигель, сжимая зубы. – Я помню, как ты приползла на кухню, еле переставляя ноги. Я помню, как ты потом сидела, картинно роняя слезы в чашку. Только я тебе не поверил ни на одно мгновение. Меня тебе не обмануть.

И тут Катрин поняла, что так испугало ее в его взоре. Это был проблеск гнева – словно молния перед надвигающейся грозой, когда все вокруг чернеет, в воздухе ощущается гнетущая тяжесть и темные тучи пробивает мгновенный огненный сполох.

– Я знаю, что там было написано. Мне следователь показал. Но при чем тут я?

– При чем тут ты? – возмутился Мигель. – Ты действительно не понимаешь?

– Что ты от меня хочешь? – взмолилась она. – Чтобы я приняла вину за гибель той шлюхи на себя? В чем ты меня обвиняешь?

– Тебе по пунктам изложить? – жесткая гримаса искривила его рот, и он схватил ее за кисть. – Изволь! Я обвиняю тебя в том, что ты вольно или невольно довела кого-то из близких мне людей до помешательства и кровавого преступления! Я уверен, что это Орлов, но если не он – тем хуже!

– Это не он! – закричала Катрин. – Пусти меня!

Мигель с силой дернул ее к себе и, развернув, прижал спиной к своей груди. Катрин оказалась в капкане.

– Молчи! Только пикни! – прошипел он, для пущей убедительности зажимая ей рот. – Мы все по твоей милости оказались замешаны в эту мерзкую историю, а ты даже вины за собой не чувствуешь! Сидишь здесь, закрылась от всего света и думаешь так легко отделаться?

Рука Катрин, которую стиснул Мигель, не помнящий себя от гнева, совершенно онемела. Рот ее все еще был зажат, да так, что у Катрин заболели губы. Она чувствовала каждый удар его сердца, колотившегося с бешеной скоростью.

– Во что ты превратила нашу жизнь! – рычал он. – Ты даже не даешь себе труда задуматься об этом! Пятнадцать лет ты превращала Орлова в ту скотину, в которую он в конце концов превратился, ты сводила с ума Булгакова и флиртовала со мной!

Катрин трясла головой, пытаясь что-то сказать, но он по-прежнему зажимал ей рот. Ей стало трудно дышать, до нее еле доходил смысл его обвинений. Шпилька из волос вывалилась, и длинные темные пряди упали ей на лицо, перекрыв последний доступ воздуха. Она стала оседать в его руках, и Мигелю пришлось ослабить железную хватку. Он убрал ладонь с ее рта, но продолжал крепко сжимать ее запястье. Она жадно хватала ртом воздух…

– Отпусти… – слезы градом катились по ее щекам. – Ты сошел с ума…

– Я еще не все сказал, – хищно оскалился Мигель, – у меня есть еще к тебе вопросы…

– Убирайся вон со своими вопросами, – зарыдала Катрин. – Ты! Как ты можешь! Я всегда считала тебя другом!

– Другом? – хрипло произнес он. – О да! Я тоже считал себя твоим другом! До определенного момента. До того дикого случая в клубе! А теперь ты вызываешь у меня омерзение! Дьявол произвел тебя на свет, подлая, равнодушная сука…

Он отшвырнул ее от себя. Катрин упала в кресло и вжалась в него всем телом. «Господи, – стучало у нее в голове, – а дальше что?»

– Убирайся! – завизжала она. – Вон из моего дома!

– Ну уж нет, – он подошел к столу и опрокинул в себя коньяк. – Я еще с тобой не закончил.

– Чего тебе еще? – Катрин трясло. – Ты уже достаточно меня оскорбил… Друг.

– Нет, принцесса, – заявил он, – недостаточно… От Орлова точно не убудет, если я получу то, что мне давно причитается, – в черных глазах Мигеля разгорался недобрый огонь, – ты изрядно задолжала мне за пятнадцать лет.

– О чем ты говоришь? – прошептала она.

– А ты не понимаешь? – его губы дернулись в ироничной усмешке. – Девочка наивная! Глазками хлоп-хлоп…

– Я понимаю… Я понимаю… Но ты этого не сделаешь! – Катрин охватила паника.

– Не сделаю? – Мигель задумался. – Почему ты так уверена? Но да… вероятно, не сделаю. Не потому, что мне тебя жаль – просто не хочу уподобляться Орлову. Но преподать тебе урок я должен.

– Урок? – Катрин вздрогнула. – Какой еще урок?..

– Чего ты задергалась? – Мигель не отрывал от нее взгляда. – Страшно?

Катрин не ответила. Ей действительно стало не по себе. Она не верила, что он решится на насилие, но физически ощущала жар гнева и ярости, полыхавших в глазах испанца.

– Встань! – приказал он. Катрин не пошевелилась, а только еще больше вжалась в кресло.

– Встань! – в его тоне звучала угроза, но она по-прежнему оставалась неподвижной. Мигель сделал шаг вперед.

– Встань! – он протянул к ней руку, и Катрин, испугавшись, что он ударит ее, поднялась.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул Мигель. Она стояла перед ним, опустив руки, и у нее дрожали колени. Но он не должен понять, что она боится. Катрин дерзко посмотрела ему в лицо.

– Стерва длинноволосая, – хмыкнул Мигель. – Н-да, мать твою… Для эффектности зрелища чего-то не хватает…

Она не поняла, как все произошло и не успела испугаться. Молниеносным движением он разорвал платье на ее груди и оно повисло беспомощными лоскутами. Катрин ахнула и инстинктивно прикрыла руками грудь.

– Дурак! – это детское слово слетело с ее пересохших губ и слезы горькой обиды продолжали литься по ее щекам.

– Плачешь? – с чувством произнес он, смерив ее презрительным взглядом. – Это хорошо. Вот такой – жалкой и ничтожной – ты и должна быть.

Катрин закрыла глаза, затопленная стыдом и унижением. Через пару мгновений она услышала звук хлопнувшей двери – Мигель ушел, исполненный горечи и гнева.

Она осторожно опустилась в кресло. «Что это? – пронеслось у нее в голове. – Что это было?» Зачем-то она стала ощупывать себя судорожными, почти истеричными движениями. Произошедшее казалось ей ирреальным – Мигель, человек, в дружбе и хорошем отношении к себе которого она не сомневалась примерно так, как в том, что завтра наступит утро – совершил безумный поступок, недоступный ее пониманию. Ей было это еще тяжелее осознать, чем то, что сделал Орлов несколько недель назад – до такой степени случившееся не вязалось с его благородным и честным образом. Она стянула с себя разорванное платье. Еще одним меньше в ее гардеробе. Скоро, благодаря милым друзьям, ее гардероб совсем истощится, подумала она и нервно рассмеялась.

Потом она рыдала долго и безутешно. Может, ей стало бы легче, появись в это время Орлов. Но его не было. Он был неизвестно где…

… Все это Катрин рассказала Зубову тихим мертвенным голосом, от стыда еле шевеля языком. Он старался не смотреть на нее и слушал, не перебивая. Если б она знала тогда, где был Орлов в то время! И Зубову придется ей рассказать. Но пока он не произнес ни звука. Только когда она закончила, спросил:

– Он ушел, озлобившись на вас, как вы полагаете?

– Он был в ярости, – прошептала Катрин. – Больше всего я испугалась, когда осталась одна. Пока все это происходило, мне и в голову не пришло, что, быть может, именно он убил Полину.

– Этого никто не утверждает, – чуть улыбнулся Зубов, – мы пока выясняем обстоятельства. Из рассказанного вами следует, что психологически Кортес способен на насилие, но это не значит, что убил именно он.

– Каждый мужчина – потенциальный насильник, – произнесла Катрин, опустив глаза. – Любой может потерять человеческий облик, если его погладить против шерсти. Не дай Бог, мужчина не получит то, что хочет. Не дай Бог, если ему откажет женщина, которую он выбрал…

– Не говорите глупости, – резко бросил Зубов. – У вас печальный опыт, Катрин, и мне жаль вас. Но может, не следует обобщать?

Катрин усмехнулась:

– Да неужели? Человек, которого я люблю, жесток со мной до такой степени, что мне предлагают писать на него заявление в милицию, а друг, которого я ценила, обходится со мной, как с женщиной легкого поведения. Вы правы, опыт у меня печальный.

– И я до сих пор уверен, что вы совершили ошибку. Вероятно, именно после того, как вы пожалели Орлова, Кортес чувствовал безнаказанность, когда оскорблял вас.

– Наверно, вы правы, – прошептала Катрин, – но что ж теперь сделаешь?.. У вас есть еще вопросы ко мне? – добавила она устало.

– Есть. Когда вы в последний раз виделись с Андреем Орловым? – Зубову предстояло перейти к самой для нее болезненной теме, но он не стал ходить вокруг да около.

– Давно, я не помню числа… Сразу после того, как его выпустили, в тот же день он приходил ко мне, – ответила Катрин и подняла на Зубова почерневшие от ужасного предчувствия глаза.

– Что? – тихо спросила она. – Почему вы спрашиваете?

– Ольгу убили точно так же, как и Стрельникову – почти один к одному…

Катрин застонала.

– А надпись?

Зубов кивнул.

– О нет! – воскликнула она и опустила голову на руки.

– Опять он! – прошептала несчастная женщина в отчаянии. – Что же это!

– Мне неприятно говорить вам об этом, но, к сожалению, следствием установлено неопровержимо, что Андрей Орлов был у Ольги в ночь, когда ее убили.

– Этого не может быть, – Катрин задрожала. – Это какая-то ошибка! Он не мог быть у нее! Это ошибка!

– Никакой ошибки. Он провел у Вешняковой почти весь день и вечер, ушел от нее поздно ночью. Алиби у него нет.