Текст книги "Лекарство от скуки (СИ)"
Автор книги: Юлия Флёри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Глава 12
– А ты парень не промах! – Окликнула девчуля из секретариата и я остановился, давая понять, что наживку проглотил, предлагая ей продолжить.
В сторону секретарской стойки подошёл, локти на ней устроил, вопросительно выгибая брови, и она удовлетворённо ухмыльнулась.
– У тебя просто нет шансов. – Заговорщицки продолжила, выразительно округлив глаза. – Наталья Викторовна неровно к нашему шефу дышит. Нагло так дышит, даже скрывать это не считает нужным.
– Трахается с ним? – Резко отозвался я, позволяя подобной мысли и тысяче тематических картинок мелькнуть перед глазами. Тут же от подобного бреда отмахнулся, но слова вылетели, обратно не вернёшь. Девчонка напротив понятливо улыбнулась.
– Нет пока. Но это только пока. – Интонацией свою мысль выделила.
– Нет?! – Уточнил я с вызовом и девчонка плечами пожала. – Тогда о чём разговор?
– Не трать время зря. Если что и перепадёт, так только объедки с хозяйского стола. Она поманит, Громова тем самым подразнит и пнёт тебя, предлагая выметаться. Цену себе знает, по мелочам размениваться не захочет.
– А ты, значит, наблюдательная?
– Никто вернее меня не скажет. – Не стала девчуля скромничать.
– Тогда мы с тобой подружимся. – Подмигнул я и номерок телефона, что заранее на оборотной стороне фирменной визитки черкнула, в кулаке сжал.
«Анютка, значит…» – имя на карточке прочёл и пальцами по автомобильной панели побарабанил, размышляя, что мне с ней делать и куда эту самую Анютку приспособить. Что трахнуть её придётся – это к бабке не ходи. Так просто не слезет. Да и пользы в таком случае будет больше, чем вреда. Хрен знает, с кем ещё она своими наблюдениями поделиться успеет, если сразу не определиться. Да и с Измайловой пора паузу взять. Вот-вот соскочит. Чувствует, что расслабился, и бьёт наотмашь по больному месту. Независимой себя чувствовать хочет – дело понятное. Независимой, но при этом любовью не обделённой. На словах прогоняет, а на деле как сучка голодная жмётся. Хочет меня и никакой здравый смысл в этом деле не указ. Условные рефлексы делают своё дело, и течёт она задолго до того, как у подъезда появлюсь. Ждёт меня. Глазами ищет, если нельзя приблизиться. Сверкает ревностным взглядом, когда Анжелка рядом задницей крутит. Наверняка знает, что ревновать нужно, что повод есть. На днях буквально в институтском туалете с ней же и застукала. Какого хрена попёрлась туда, если уборная для преподавателей отдельно?.. Я как раз кончил, когда дверь хлопнула, и вода в умывальнике полилась. Сорока как обычно после траха трещать начала, а я просто не остановил. Она ещё трусы натягивала, когда дверь открыл и вышел. Измайлова смотрела на меня через отражение в зеркале и понимающе улыбалась. Удавить её за такое понимание хотелось, но вместо этого оскалился, тоже к умывальнику пошёл.
– Дверью ошиблись, Наталья Викторовна? – Так же старательно, как и она в тот момент, принялся мылить руки, а она не стала делать вид, будто овца, будто не поняла ничего.
Плечами безразлично пожала, прямо в глаза смотрела.
– Беспорядочные половые связи, Татарин, повышают риск возникновения венерических заболеваний, а также ведут к бесплодию. – Заметила холодно и руки сушить принялась, давая понять, что ответ мой услышать не желает.
Но намёк я уловил: при следующей встрече имей в кармане презерватив, Татарин! Примерно так это переводилось, примерно так бы прозвучало, если бы Сорока не пряталась в кабинке туалета, навострив уши. На этом ушла, а вечером, когда по привычке на квартиру к ней заявился, и словом не обмолвилась. Вроде так и надо, вроде это в порядке вещей. Измайлова молчала, а я боролся с желанием встряхнуть её и узнать, что думает в реале. Потом только понял, что взбесилась, что отомстить вздумает. Даже не сообразил сразу, что происходит, а она то ли таблетку какую приняла, то ли покурила… но запаха не было. Тогда и показала, какой может быть. Настоящая оторва. Так и не допёр, кто кого трахает. Профессионалка хренова! Вот тогда не зажималась. Хоть сзади бери, хоть спереди, хоть в рот имей! На всё довольно облизнётся, на любое предложение отзовётся с максимальной готовностью. Другой была. Шлюхой первоклассной. И такая она мне пришлась не по вкусу. Тоже взбесился, тоже на принцип пошёл. Имел её как хотел, как люблю, как нравится. А Измайлова после марафона сразу в душ соскочила, ни хрена не легла рядом, как делала обычно. А как из душа вышла, в кресле напротив кровати устроилась с сигаретой в руках, глянула насмешливо.
– Что ты из себя строишь, Татарин? Хреновый из тебя знаток человеческих душ! Такое же похотливое животное, как и все. – Выдала устало и ногой лежащие вблизи джинсы к кровати подтолкнула. – Свободен. – Скомандовала, а у меня всё упало. В буквальном смысле.
На первых эмоциях я даже в штаны заскочил. Потом только опомнился. Сигарету из её пальцев выдернул, переборол желание затянуться самому, в кулаке окурок смял, на боль наплевав. Как верный пёс у её ног на полу устроился, губами к коленям прижался.
– Прости. – Прорычал. На большее не хватило. За бёдра её руками придержал, ожидая, что с места сорвётся, но Измайлова осталась недвижима. Улыбнулась мягко, ласково, по голове раскрытой ладонью провела, короткие волосы перебирая.
– Всё пройдёт, Татарин, вот увидишь. – Прошептала с раздирающим нутро спокойствием, безразличием. – И страсть твоя, и влюблённость. – Добавила, хищно глазами сверкнув. – А я отпущу. Честно. Сейчас, наверно, не готова, но потом обязательно отпущу.
– Вы очень плохо обо мне думаете, Наталья Викторовна. – Высказаться попытался, а она покачала головой, останавливая.
– Не хочу, чтобы объяснялся. – Заявила категорично и улыбнулась, куда-то мимо меня глядя. – Если хочешь знать, то ждала, когда же предъявят претензию в совращении студента, но ты подчистил хвосты, не так ли? Всех умаслил, всех успокоил. Страшный ты человек. – Зашептала, будто тайну раскрыла, и поделиться ею со мной посмела. – В своей расчётливости опасный. Таких, как девочка твоя, обычно на коротком поводке и держат. Иначе они поднимают шум. А ты, значит, хочешь сохранить всё в тайне, да? – Заговорила азартно, губами к моим губам прижавшись. И знала ведь, что в волчью пасть голову засовывает, что в любой момент отхватить её могу, и всё равно рисковала. По спине пальцами водила, периодически впиваясь в неё ногтями.
– Не хочу, чтобы у тебя были проблемы. – Зубами скрипнул в ответ на её догадку, а Измайлова безразлично пожала плечами. И на этом всё. На этом всё…
И в этом была вся она. Отстранённо-холодная. Как ни извивался, как ни подстраивался, ни загонял в угол, а всё равно границу неприкосновенности удерживать умудрялась. Вроде как каждый сам по себе. Не качала права, не предъявляла претензии. И ведь в этом не обвинишь! В постели отдавалась полностью, без остатка. Хочешь, чтоб доверяла – пожалуйста! Хочешь, чтобы отзывалась – нет проблем! И знал, точно знал, что ни доли фальши в этом нет. Но это в постели. Что же касается жизни, отношений… тут Измайлова только лишь руками разводила. «Я тебе ничего не обещала» – укоряла взглядом, когда имел неосторожность гневно вспыхнуть и носом в такое её поведение ткнуть. У меня, значит, девки могли быть, каких только захочу, а у неё любовь всей жизни Громов. Она хотела, чтобы так думал. Не строила планов на общее будущее и мне подобного делать не позволяла. Давала понять, что разбежимся при первой же возможности. Как только вакантное место займёт тот, кого так долго ждала. И в один момент я согласился. Почему нет? Я согласился и Измайлова успокоилась.
В ней нравилось всё. Начиная от отношения к жизни и заканчивая тем, насколько легка на подъём. Любовница отличная, стоит только раскочегарить. Общественного мнения не признавала, знала наверняка, что чаще за высокими статусами и регалиями скрывается пустота, и признавать чужое величие не торопилась. В отношениях, опять же! Не включала режим «мамочки», вроде что поел, как поспал, подготовился к парам или нет. Умела разграничивать проблемы. То, что решаю я, её не касается. С одной стороны, такое положение задевало – это было одно из напоминаний о том, что чужие, по сути, друг другу люди, а с другой… А что, собственно, с другой… Разве что подчёркивала мою самостоятельность, свободу, право выбора и в этом была разница между ней и любой девкой, каких сменил не один десяток.
И вот сегодня Измайлова меня прогнала. Снова. Который, кстати, раз? Прогоняла, а сама боялась, что уйду. И это настораживало. До этого вроде успокоилась, присмирела, а сегодня вот опять. Выходит, упустил что-то. Выходит, Громова она планирует дожать. Зубы сцепил до боли, до судороги в челюсти, и номер, что перед глазами мелькнул, набрал.
– Анютка, детка, Олег Татарин беспокоит. – Оповестил и услышал, как та довольно улыбнулась, зачисляя маленькую победу на свой счёт.
– Уже соскучился? – Облизнулась, а я голову запрокинул, зная, что всё у нас с ней получится.
– Малыш, как подумаю о тебе, настроение неудержимо движется вверх, подпирая ремень. Что делаешь сегодня вечером?
– Вечером в пятницу? Ну, даже не знаю. Планировала идти в разгул, но раз твоё настроение требует внимания…
– Ох, как требует, детка… – Простонал, агрессивно обведя губы языком. Член и, правда, встал, отзываясь пульсирующей болью в паху. – Во сколько заканчиваешь?
– И что мы будем делать? – Отделалась она от вопроса. Задела. Вывела.
– Кататься на метро, есть мороженое на заснеженных улицах, и любоваться на ёлку центральной площади. А потом, на скамье в парке, я сниму твои трусы, и на этом вся романтика закончится. – Рыкнул, точно зная, как заводит этих сучек подобная откровенность.
– Как заманчиво! – Довольно взвизгнула Анютка, видимо, предвкушая, и на этом вопрос был решён.
Мы встретились около семи в кафе напротив работы. Она так захотела: ухаживания типа… Говорила о том, что в стенах офисных происходит, кто и с кем, как, зачем, почему. Про Громова и Измайлову щебетала с особым смаком. То ли просекла, что интересуюсь, то ли просто сливала инфу, чтобы мозг освободить. По всему выходило, что Громов давно на крючке и от Наташи только зависело, когда они в постель лягут. Или на рабочий стол… не суть важна! Громова на ней клинило. Говорила, что из кабинета её не вылезает, если никаких рабочих моментов на повестке дня нет. Чем занимаются – загадка, но Анютка утверждала, что Измайлова не даёт: Громов вроде так и ходит по офису со стояком, когда очередной раз его опрокинет. Малышка знает, что делать. На мелочи не разменивается, сразу в «дамки» метит.
Ублажать за информацию Анютку пришлось долго. До секса она была голодная. Бурная ночь плавно переросла в следующий вечер, а совсем скоро наступил и вечер воскресенья. И казалось бы, все соки выжала, а я только и думал о том, чтобы Измайлова позвонила. Просто так. Как делала раньше, если заскучает, или самоутвердиться захочет. По голосу понимала, что хочу её. По интонации угадывала, насколько сильно. А вот теперь затаилась, молчит, и ведь расстались не на весёлой ноте.
После того как в офисе меня прогнала, осталась безучастна и вечером, в институте. Встретились взглядами, перебросились привычными фразами и на этом всё. Тишина. Она решила, что так будет лучше. А хрена ей! Лучше, когда её вижу, когда контролирую, когда мягкие волосы в кулаке сжимаю, глядя прямо в глаза… а она силу мою признаёт.
Сама того не понимает, но любит быть слабой. Она рождена для того, чтобы слабой быть. Чтобы получать любовь и заботу. Чтобы кайф ловить от одной только мысли, что ничего в этой жизни решать не нужно. Иногда кажется, даже цвет и фасон платья кому другому бы выбирать доверила, ведь эти мелочи её утомляли. «Ты самая красивая» – слышать хотела. «Расслабься, я всё решу» – незамысловатое выражение, доводящее её до оргазма. Не с первого раза это понял, не со второго заметил. Узнавал и кайф ловил от этого понимания.
Измайлова любила цветы, подарки, банальные жесты внимания. Пожалуй, сама о себе этого не знала и в изумлении замирала, чувствуя, как сердце бьётся чаще, а по телу тепло разливается. Сперва на подобные вольности она лишь недовольно щурилась, не понимая, как себя вести. Потом скромно кивала, вроде как за внимание благодарила, а совсем скоро научилась раскрепощаться, улыбаться искренне и от души. А ещё важным был тот факт, что по воле случая, именно я был тем, кто сделал в ней эти открытия. И, хотела она того или нет, но мозг автоматически выдавал ассоциацию «Татарин – удовольствие», в чём бы это ни выражалось.
И сейчас я хотел к ней. Два дня не видел и наравне с бешенством, что игнорировать посмела, внутри разгоралось беспокойство: я отчаянно хотел быть ей нужен, а на деле выходило, что желания существенно отличались от реальности.
– Уходишь? – С сожалением потянула Анютка, бесстыдно откидывая с груди одеяло. Вызов бросала, выставляя себя напоказ. Широко разведёнными ногами заманить пыталась, пальчики правой руки облизнула и к промежности потянулась, со сладким стоном лаская клитор.
– Остынь, малыш. – Улыбнулся я. То, что она могла предложить, уже было неинтересно.
Аня по постели поползла, глянула на меня с догадкой.
– Не оставил идеи Измайлову поиметь? – Хмыкнула и получила короткий поцелуй за верное предположение.
– Не люблю останавливаться на достигнутом. Карабкаться к вершине хочется. И чем выше взбираюсь, тем сильнее это желание становится. Ты чудо, правда. – По линии подбородка большим пальцем провёл. Совсем не ласково. Перекрывая пульсацию. И девочка громко сглотнула, само это давление почувствовав, и силу, за ним скрытую. – Но она вкуснее. – Добавил, на её реакцию засмотревшись.
– Тётка уже. Что в ней нашёл? – Недовольно отозвалась Анюта, а я улыбнулся её наивности, губы языком обвёл.
– А так только интереснее. – Заверил и она рассмеялась. Только потому, что другого выхода не видела, когда тяжёлая ладонь на горло легла, уверенно на него надавив.
Домой заскочил, только чтобы душ принять и переодеться. А потом сразу к ней. Правда, дальше дворовой территории продвигаться не стал. Ничего не мог с собой поделать – с маниакальным вниманием наблюдал за тем, как мелькают тени в её окнах, как включается и выключается свет в комнатах, как двигается силуэт, если вдруг к окну приближалась. И член вставал, будто у долбанного психа, от одной только мысли, что из душа вышла, что шёлковый халат на голое тело накинула. Представлял, как сквозь тонкую ткань выпирают соски, потому что всё это уже знал, видел уже, изучил! И только когда мыслями своими насытился, смог следующий шаг сделать.
На улице наметилась глубокая ночь к тому моменту, как в подъезд вошёл, оставляя позади двадцатиградусный мороз, да сырой холодный ветер с его завываниями. Лифт с места тронулся, поднимая вверх, а в зеркальном отражении я себя увидел и не узнал. На бледной коже румянец какой-то неестественный, будто лихорадочный, зрачки сужены, губы плотно сжаты, и весь в напряжении, будто к бою готовлюсь. Под ледяной кожей пульсация сумасшедшая от одной только мысли, что Измайлову сейчас увижу, что дотронуться смогу, что голос её услышу. Снова. Скучал по ней. Высыхал, задыхался! Не выдержал и рубанул кулаком по панели с кнопками, потому что ждать дольше было невыносимо. На этаже выскочил и по лестнице вверх побежал, по две-три ступени за раз перемахивая. На кнопку дверного звонка нажал и так удерживал, пока не услышал, что Наташа подошла.
Открыла она не сразу. Сомневалась, что стоит. А потом дверь распахнула и встала на пороге, давая понять, что не впустит.
– Скажи, что ждала. – Выдохнул, чувствуя, что сдохну, если сейчас не ответит. Измайлова молчала и кислород в лёгких нещадно кончался. – Скажи, что ждала! – В лицо выкрикнул, уверенно на неё двинувшись.
Не сдержался, на затылок надавил, заставляя голову вверх запрокинуть, и так зафиксировал. Сдавил, на взгляд ответить вынуждая, и её губы дрогнули, выдавая нервную улыбку.
– Ждала. – Прошептала она, точно как и я задыхаясь. – Вот только ты ожиданий, как всегда, не оправдал. Всё по-своему сделал. – Обвинила, дёрнулась, пытаясь из захвата вывернуться, и меня отпустило: хочет, мается, сама себя за эту слабость оправдать не готова.
Хватка превратилась в прикосновение. Нежное, осторожное, едва уловимое. И Измайлова расслабилась, ему поддаваясь. Устало глаза закрыла, всем телом ко мне прижимаясь. И никакого теперь противостояния, полное отсутствие желания что-либо мне доказать. Полы куртки руками в стороны развела и ладонями по бокам прошлась. Совсем не так, как всегда. Сегодня жадно, но будто с опаской. Будто впервые изучала, трогала. И я понимал: своим признала. Именно сейчас!
– Уверен, что любого приму? – Прошептала куда-то в шею, а я нервно сглотнул, не желая задумываться, что имеет в виду. – Выгулянного, потасканного! – Рыкнула словно в отвращении. – А я как амёба бесхребетная… рада, что вернулся, что обо мне думал всё это время. Знаю, что думал. По взгляду бешеному вижу, по дыханию срывающемуся. Зависим… как и я. И больно так… до отвращения! Потому что неправильно, потому что даже начинать не стоило. А я, назло любому здравому смыслу каждой минутой упиваюсь.
– Не прогоняй меня. – Попросил, хотя, по сути, приказать должен был. Заставить принять такую истину, поверить заставить! Я попросил, а она отрицательно головой покачала, давая понять, что если и не сейчас… если не завтра, не через полгода… всё равно уйдёт, исчезнет, растворится!
За полы куртки напряжёнными кулаками удерживая, в квартиру втянула, дверь за спиной захлопнула и тут же к ней толкнула, а я поддался. Ей хотелось, чтобы поддался, и я это знал.
– Не прогонять? – Едва не со смешком выдала. – Зачем?! – Сказала, будто выплюнула, будто вызов одним этим словом бросила. – Кто ты такой, Татарин? Кто, откуда, что обо мне знаешь? Зачем тебе это всё… – Зло выговорила и руками взмахнула, что-то невообразимое описать пытаясь. – Решай свои проблемы, дорогой!
– Ты моя проблема. – Выговорил, тоном не позволяя возразить. – И я тебя решу. – Пообещал, видя, что едва не до истерики этими словами довести пытаюсь. – И когда я это сделаю, ты успокоишься. – Заверил, а Измайлова к противоположной стене спиной припала, ногами в пол упёрлась, чтобы не опасть, не осесть, лицо ладонями закрыла, нервную усмешку скрыть пытаясь, неуверенно повела плечами.
– Чёртов щенок… зачем влез в мою жизнь… – Жалобно прошептала, то ли обвинить, то ли что-то спросить пытаясь. Руки от лица убрала и они с какой-то неестественной тяжестью на бёдра упали. – Так странно… не зная твоих мотивов, полностью доверяю. Настолько сильно, что… будто люблю даже… порой мне так кажется. – Неуверенно этому признанию улыбнулась и тут же зажмурилась, как от боли скривившись. – А ещё очень хочется, чтобы всё оказалось просто игрой. С твоей стороны. – С усилием руку на весу удерживая, пальцем в меня ткнула. – Я не знаю, что сказать, что сделать должна, чтобы отступился. Что бы тобой ни двигало, ты должен уйти.
– Почему?
– Потому что молодой и красивый, потому что впереди у тебя большое будущее. Ты добьёшься успехов, под чем бы ни подписался. Точно это знаю. Такие как ты, не пропадают, а идут далеко вперёд.
– А я тебя хочу. Как думаешь, добьюсь? – Невесело усмехнулся, а она взгляд отвела, не желая правды в моих глазах видеть.
– Пала ниц у твоих ног, Татарин! – Рассмеялась Измайлова, разведя руки в стороны.
– Так не пойдёт. – Не одобрил я выпад и она понимающе поджала губы.
– Конечно, не пойдёт, разумеется! – Множественно кивнула. – Ты создаёшь вокруг меня иллюзию, Татарин.
Заговорила Измайлова предельно серьёзно и я подобрался, понимая, что сейчас будет бить. Словами, фактами, категоричными решениями. А принимать удары нужно стоя. Так учил отец, и эти уроки я запомнил. И она, будто тоже зная эту истину наверняка, выждала, пока плечи расправлю, пока подбородок вскину, пока челюсти сожму, чтобы собственный язык не откусить, когда первый удар прилетит.
– Иллюзию счастья, заботы, свободы. Мне это нравится, и я иду за тобой. Пока смотрю в глаза, пока голос слышу, я в эту иллюзию верю, а когда контакт потерян… остаюсь той, кто я есть. Следующая фраза глупо прозвучит… вроде не так давно это было, но иногда кажется, что в прошлой жизни… так выглядит всё из дня сегодняшнего. Словно через призму, словно на старинных снимках, словно и человек тогда был другой, а сейчас вот я… такая… поломанная… Так вот, – Измайлова, смеясь, выдохнула, – так вот, я в твоём возрасте была, когда влетела по-крупному. Казалось бы, последний курс, диплом на носу, не до приключений должно быть, а вот мне захотелось кому-то, что-то доказать. Кому-то…
Многозначительно хмыкнула и я кулаки сжал, понимая, что в этом её последнем слове весь смысл скрывался. Для меня только он был закрыт, недоступен.
– Я хороший программист. – Зачем-то, будто для себя самой проговорила. – Но быть просто хорошим, знать, что сможешь, что достоин, иногда оказывается недостаточным. И в таких случаях требуется слово власть имущих. Крепкое такое слово, которое вовсе не за спиной уверенности в себе придаёт, а широко распахивает дверь задолго до твоего приближения. Возможно, даже с размаха. Возможно, даже ногой. Один заказ, второй, третий… Меня хвалили, обо мне говорили, сулили высокие гонорары. Варьировать по острию закона, склоняясь то на одну, то на другую сторону, нравилось. Это затягивает. Порой сама выкручивалась, иногда мне требовалось прикрытие, и я его получала, а потом просто перестала фильтровать происходящее вокруг. Теперь я понимаю: было вполне естественным, что влезла в крупные финансовые махинации. Играючи. Для галочки. В первый момент решила: большие деньги – большие проблемы и только потом, запоздало поняла, что ни в деньгах дело, а в том, что привлекла ненужное внимание. Официально мне лет двадцать пять светило, пожалуй, но я согласилась на сотрудничество и приговор смягчился. Так казалось изначально. Только потом осознала, что находиться под колпаком без прав и с неограниченным набором обязанностей на удачу похоже мало. А ещё куратор попался такой… с пунктиком. Он никогда не рассказывал, но, думаю, имеет неплохую психологическую подготовку. Профессиональную, я имею в виду. И интерес тоже профессиональный. Вроде как подопытный поведёт себя в той или иной ситуации. Сломается – не беда, найдём следующего, а если выдержит… что же, тем интересней будет в дальнейшем. Я могла работать в команде. В большой команде специалистов. Были у меня и задатки, и таланты, и возможности, но он решил иначе. Ему больше нравилась идея сделать из меня… эм-м-м… куртизанку! Или гетеру! Кому как нравится. Звучит, конечно, красиво, а на деле профессиональная шлюха.
За пять лет объектов было много. Пожалуй, намного больше, чем готов выдержать нормальный человек. Наверно, судить о нормальности в моём положении уже один из клинических симптомов… Ближний бой. Так называл этот метод мой куратор. Когда информацию нужно было вытащить из компьютера, не подключённого к сети. Когда нужно было выудить информацию, которая и в компьютере-то не хранится. Всё просто вроде, только вот по нервам бьёт хорошо. Особенно если клиент найдётся несговорчивый. Ты, наверно, заметил, как я веду себя в постели, как до неё, как после?
– До и после ты чувствуешь себя совершенно свободно. Ты себя контролируешь.
– Молодец, Татарин, ты способный мальчик. Психи мне попадались, пожалуй, чаще, чем нормальные. Настолько часто, что возникла мысль, а есть ли в принципе в сфере больших денег и власти эти самые нормальные. Наверно, бывает страшнее, но я к такому повороту оказалась не готова. Я домашняя девочка. Мамина и папина дочка. Получала всё, не повторяя просьбу дважды. Я брала уроки фортепиано, учила языки и мечтала стать великим музыкантом, играть в знаменитом на весь мир оркестре, а в далёком будущем сделать сольную карьеру. Я влюбилась в шестнадцать лет и считала, будто это лучшее, что произошло со мной в жизни. Я хотела получить его себе и ни перед чем не остановилась, за что и поплатилась теперь. Дура, понятное дело, но я такая. Считала, что мне всё можно, всё позволено… Слабая, ранимая, нуждающаяся в защите! Я хочу быть такой, я быть такой привыкла! Вот только… больше не получается. Мне доходчиво растолковали, что жизнь непростая штука. Оговорили новые правила, и я научилась по ним играть. Приспособилась. Оказалось, привыкнуть можно к чему угодно… И в этих новых условиях всё время нужно что-то решать, справляться, преодолевать. И всё самой, всё в одиночку. – Измайлова воздухом, как сигаретным дымом затянулась, грустно улыбаясь. – Я устала, Татарин. – Призналась, голову в плечи втянув. – Не хочу ничего. Даже спокойствия уже не хочу. – Нервно губу прикусила. – Гнилая насквозь. Отвращение к самой себе любой эгоизм пересиливает. Я вот смотрю на тебя и больно! – Оскалилась и так застыла, будто с эмоциями не справляясь. – Прикасаюсь, а у самой кончики пальцев тысячи иголок словно насквозь колют. – Сдавленно рассмеялась, собственные руки в этот момент рассматривая, возможно, даже в реале эту боль ощущая. – Позволяю тебе остаться и сама себя проклинаю, за то, что… как тварь, как грязь липну! Такого сладкого мальчика замарать пытаясь. – Проговорила и тут же пояснить поторопилась. – Ты не идеал, я знаю. И есть в тебе что-то такое, позволяющее думать, что не чище меня, что мразь такая же, что псих. Чувствую это, об этом инстинкт самосохранения вопит, когда на меня смотришь. Спрятаться хочется от тебя, укрыться. Это понимаю и всё равно уберечь хочу! – В глаза посмотрела и хотела, чтобы услышал, чтобы понял, чтобы сам ушёл… – Чего-то ты от меня хочешь, это я знаю тоже. – Голову склонила, наблюдая за тем, как эту её правду проглочу, не подавлюсь ли. – Встречались? Знакомы? Дорогу тебе где-то перешла? – Варианты перечислять принялась и скривилась, ни на один из них отклика не приметив. – Ты не обижайся, но даже если и было что, вряд ли вспомню. Лучшие психологи память подчищают, чтобы раньше времени не загнулась, не сдохла. Гипноз, внушение, уколы какие-то, что как ластик карандаш на бумаге, память стирают. Однако всё не убрать. Ты это знаешь, ты сам это понял, когда в первый раз трахнуть меня попробовал. Организм помнит эту боль неосознанно, на бессознательном уровне. Ты столько раз говорил, что красивая, а я ненавижу себя, потому что на теле пластики столько, что, пожалуй, новую слепить было бы дешевле и проще. Эти шрамы… они практически невидны, незаметны, но они есть! Иногда сдохнуть казалось проще, чем очередную ночь пережить, но наша медицина поистине творит чудеса, Татарин! Ты прикасаешься ко мне, подстраиваясь, ласково, казалось бы, нежно, осторожно. Никто до тебя так не касался, а у меня внутри всё в узел закручивается в ожидании, что в этот раз ты будешь вести себя по-другому! Что снова приду в себя в гос. клинике, где каждая собака меня в лицо знает. И кровь засохшую буду ногтями отдирать, зубами отгрызать с кожи, потому что она словно впиталась, желая прорости, желая всем показать, какая я есть!
– Ты ни в чём не виновата.
– А никто не виноват! – Истерично рассмеялась она. – Но так случилось и то, что я чувствую, что понимаю, всё это уже есть. Я ненавижу мужиков, члены их вонючие ненавижу! Иногда, кажется, сорвусь и, точно маньяк, каждому, кто приблизится, отрубить эти причиндалы готова! Ты правильно сказал: я себя контролирую. Флирт, зазывные улыбки, откровенное соблазнение. Пересилить себя могу, могу со страхами справиться, потому что мозг на подобные штучки не вырабатывает эти болезненные ассоциации, не видит причинно-следственной связи между тем, что творю во время знакомства, и тем, что происходит после. А иногда чувство такое, что внимание привлекать нравится только лишь потому, что это делать привыкла, потому что очередного клиента завлечь должна. Я порой путаю. Свою жизнь с работой путаю. Сижу в баре и вдруг ловлю себя на мысли, что пришла туда, чтобы выпить. Просто выпить! А между тем, пока вино смакую, ищу очередной объект. А потом, словно током бьёт понимание, что нет этого больше. Ни работы, ни клиентов, ни объектов. Сама себе хозяйка. Куратор отпустил. Он так сказал. А я ещё не один месяц боялась оглянуться, боялась, что очередной эксперимент. Ведь не хотел отпускать, это я точно осознаю. – Взгляд на меня перевела и улыбнулась какой-то ужасающей улыбкой. – А теперь скажи, что ты всё это знал!
Измайлова обвинила, а мне нечего было на это её обвинение ответить, потому выдавил из себя слова.
– Я знал.
– Ты всё знал?! – С каким-то диким ужасом в глазах ахнула Измайлова. Не хотела ни уточнений, ни пояснений, скорее, слова непроизвольно стали отражением мысли, когда сдержаться не получается, а я повторил снова:
– Я всё знал. – Произнёс и Измайлова в досаде взвыла.
– Знал. – Убеждая себя в этой истине, утвердительно кивнула. – Тогда зачем… – Потерянно прошептала. – Зачем стоял сейчас, слушал. Не остановил почему… не сказал сразу, что знаешь, что…
– Потому что даже если бы я сказал, что знаю всё, ты бы боялась, будто кое-что всё же утаилось. Ты бы думала об этом, эти мысли съедали бы тебя изнутри, а сейчас мы оба понимаем, что я действительно знаю всё! – Спокойное внятное разъяснение закончилось громким эмоциональным выкриком. Измайлова зажмурилась и добела закусила губу, медленно сползая по стене вниз, оседая на пол.
Сидела так недвижимо минуту, может, больше, только тогда смог подойти. На корточки перед ней опустился, кончиками пальцев по коленям, что в разрезе халата обнажились, по бёдрам провёл. Едва уловимо. Лишь подчёркивая своё присутствие рядом.
– Я не хочу знать, кто ты такой. – Жалобно простонала она, пряча лицо в ладонях.
– А я тебе ничего и не говорю.
– И зачем пришёл больше спрашивать не буду. – Выдала сухо, эмоции попросту растеряв.
– Чтобы стать тем, кто защитит, убережёт и всё решит.
– А в остальном ничего не изменилось. – Головой качнула и меня, и себя в этом убеждая.
– Тебе так только кажется.
– Я соврала, Татарин. Когда сказала, что ты для меня такой же, как и все, соврала.
– И это тоже знаю.
– И отвращения нет, и мыслей этих неправильных. Рядом с тобой хорошо, спокойно.
– Бросай свою затею глупую, Наташ… – Устало простонал я, а она будто только этой моей слабости и ждала.
– Что бы ты понимал в жизни, мальчишка! – Некрасиво рассмеялась, глаза раскрыла и посмотрела на меня твёрдо и упрямо, будто родилась заново и нет, не было этой минутной слабости, признаний этих, откровений. Осторожно улыбнулась, ребром ладони по небритой щеке провела, лаская.
– И ведь иногда так хочется, чтобы всё было по-настоящему… – Смотрела так, будто ждёт чего. Вот, прямо сейчас – вынь, да положь!
