Текст книги "Голос ангела [сборник]"

Автор книги: Юлия Добровольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Кроме своей компании, мне нечего предлагать… здесь, во всяком случае. Вот когда вы приедете в Питер…

– А я приеду в Питер?

– Да. А вы не знали?

– Нет, я знаю, что я когда–нибудь туда приеду, у меня там подруга, я говорила вам…

– Вы приедете ко мне.

Что это – наглость? Нет, к Сурену это слово никак не относится. Как бы то ни было, я должна бросить трубку. Но я не могла и не хотела этого делать.

– Ну, об этом потом. А что насчет завтрашней зари? – добавил он.

Я была совершенно растеряна – с этим человеком я становилась другой. Я менялась, кажется, даже внешне. Я хотела быть завтра жаворонком ради того, чтобы провести с ним еще один день!

– Если вы разбудите меня, я готова полетать в вашей компании.

Он снова усмехнулся:

– Хорошо. Тогда, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

На часах около двенадцати. Нужно постараться заснуть, чтобы успеть выспаться.

Стоп! Мысли вернулись к прерванному звонком открытию… Я сказала: «Господи, если Ты со мной, дай мне знать», и тут же зазвонил телефон.

Мистика. Глупости… Чистое совпадение.

– Не бывает ничего случайного в этом мире, – говорит Ленка, – а то, что мы принимаем за случайные совпадения, это путеводные огни к счастью… это как стрелки на асфальте в казаках–разбойниках, которые указывают: твоя цель там.

– Ты что, хочешь сказать, что всем… каждому человеку вот так вот и нарисован его путь к счастью? – удивляюсь я.

– Не так все просто, но ответ – да. – Ленка задумывается, пытаясь перевести это «не все так просто» в удобоваримую форму. – Человек создан для счастья… Ты знаешь. И не верь, когда кто–то авторитетно заявляет, что у каждого своя судьба: кому–то счастье, кому–то несчастье. Это – ложь. Для одних эта ложь как вожжи, чтобы управлять другими, а для тех, кем управляют, – хорошая психотерапия. Наша жизнь только в наших руках.

– Почему же тогда…

– Не все счастливы?

– Да.

– Элементарно, Ватсон! Не все видят эти путеводные стрелки… – Ленка перебивает сама себя. – Смотри: маленький ребенок, младенец, сам знает, когда, сколько и чего ему нужно съесть, выпить, когда поспать… когда пукнуть… Его счастье, если родители не перечат природе, не заставляют питаться по графику и не впихивают в него то, чего он не хочет, даже если, по их мнению, это категорически полезно… если дают ему свободу самому познавать мир и примерять его на себя. Узнать самому, что острое больно колет, а огонь – это опасно… Такой ребенок растет в гармонии с природой. У такого ребенка не подавлен тот самый орган, который улавливает путеводные огни, эти вот стрелки, ведущие к счастью. Ребенок, растущий в любви и свободе, растет счастливым. А точнее – гармоничным. Ведь счастье – это гармония. Все другие определения счастья говорят лишь о замусоренности человеческого разума… о разделенности разума с духом. Счастье ведь у каждого свое. Это категория философская. А гармония… она и в Африке гармония. Счастье – духовное понятие.

– Хорошо… ясно. А почему большинство все же не видит этих маяков? – Мне хотелось закрепить пройденный материал.

– Если человеку с младенчества навязывают чуждые ему, его природе, правила… ставят его в накатанную колею и говорят, что это единственно верный путь, потому что он проверен и опробован предыдущими поколениями… да просто – потому что так и не иначе… потому что оканчивается на «у»… Тогда он забывает, для чего рожден на этот свет, ведь за него все решили родители, общество, государство. Он забывает свою цель и поэтому теряет способность видеть свой путь. Он уже слышит не свою душу, свой дух, а только ум, напичканный чужими правилами, стереотипами, предрассудками. Человек становится роботом, управляемым системой. Какая уж тут гармония?..

И мой разум, и моя душа с этим готовы согласиться.

Лена, я хочу поскорей к тебе, я хочу рассказать, что со мной происходит…

Но встретимся мы не раньше сентября. Они с Раджем сейчас в летних лагерях где–то на Оке, с детьми–сиротами.

Я подумала: они что, и в лагере умудряются… э-э… вступать в близость?.. Как? В брезентовой палатке? Ведь никакой звукоизоляции…

Что за глупости лезут в голову!..

А Сурен? Какой он… как любовник? Почему–то мне показалось, что он тоже… «шумный». Как наш принц белой кости.

Да, похоже. В его темно–серых глазах с рыжим обводом… как бы это сказать?.. В них читается страстность.

Я попыталась вспомнить глаза мужа. Светлые, стальные… нет, стеклянные. Нет – ледяные!

Как трудно оторваться от стереотипов и не читать подтекстов… Хотя какой подтекст может быть у слова «ледяные»?

У моего мужа светло–серые – почти прозрачные – блестящие глаза, похожие на кусочки того, что называется лед. Они совершенно не изменяются – как у птицы… Да, как у голубя. Когда он смеется или улыбается, они просто суживаются. Когда говорит: «До вечера, милая» или «Чем тебя сегодня порадовали твои оболтусы, дорогая?» – они не выражают ничего. Они словно вне лица. Вне содержимого человека, которому принадлежат. Словно два чисто вымытых окошка, за которыми – ничего. Даже неба. Пустота.

У Ленки отцовские глаза – светло–серые. Но до чего же они переменчивы! В точности как ее лицо. Они постоянно искрятся, лучатся, переливаются разными оттенками, подобно ограненному аквамарину.

Я зажгла лампу и взяла с тумбочки зеркало: а какие глаза у меня?

Тоже серые. Но с какими–то зеленоватыми вкраплениями. Интересно, а они лучатся, переливаются разными оттенками?..

Господи, чем я занимаюсь?!

Опять – Господи…

Господи, где Ты, что Ты?.. Можно ли с Тобой общаться? Как? Надо уйти в монастырь? Или просто прийти в церковь? А здесь и сейчас?..

Мне приснился сон. Один из очень немногих, какие западают в душу.

Снился семейный совет. Во главе него были Сурен и Радж. Они задавали нам вопросы вроде «готов ли ты?» и ставили перед нами задачи вселенского масштаба – о том, как мы будем распространять любовь по земле. В углах стояли саженцы и лопаты…

В подробностях я не смогла бы воспроизвести всего, но атмосфера была очень впечатляющей – все были преисполнены энтузиазма и ответственности.

* * *

Когда раздался тихий стук в дверь, за окном едва светало. Сурен сказал, что подождет меня на улице.

Я пошла в ванную. Передо мной в зеркале стояла обнаженная загорелая женщина сорока с небольшим лет. Вполне в форме: ничего лишнего – ни жиринки, ни складки. Заботясь о моем теле, муж купил мне домашний тренажер. Еще он покупал мне кремы для лица и тела. Я была ухоженной женщиной. Женщиной, ухоженной мужем. Ведь я была частью его имиджа – имиджа безупречного мужчины.

Волосы светлые и волнистые от природы он заставлял меня коротко стричь. Сколько раз, глядя на своих Ленок, я просила разрешения отрастить их. Но через пару месяцев муж выпроваживал меня в парикмахерскую. Конечно – где вы видели длинноволосую английскую леди?..

Глаза… Что в них?

Я попыталась всмотреться. Но, как и вчера вечером, мне стало неловко, словно я решила подглядеть чужую жизнь через замочную скважину. Странно… Если глаза – зеркало души, выходит, я смущаюсь заглянуть в свою собственную душу?..

Сурен! Меня же ждет Сурен…

Часть вторая

Однажды в середине октября раздался звонок.

Я подняла трубку и услышала знакомый голос:

– Здравствуйте, Наташа. Это…

– Сурен! Как я рада вас слышать. – Лишь на миг мелькнула мысль о неприличности подобного рода признаний, но я словно перенеслась из пасмурного осеннего вечера в солнечный летний день, где можно быть другой.

* * *

Все эти месяцы я не переставала думать о нем.

Я рассказала Ленке все: и о нашей дружбе, длившейся два с половиной дня, и о том, что, возможно, наши чувства были похожи на любовь.

– Любовь узнаешь сразу, – сказала она.

– Как?

– Да так – весь мир сходится в одной точке. И точка эта – любимый.

Сказать, что моя жизнь сошлась на Сурене, я не могла.

Может быть, я не умею любить?

– Не любила – это одно, а не умеешь – это другое, – сказала Ленка, – ты еще знать не знаешь, на что ты способна.

Это обнадежило меня. Как обнадеживало все, что говорила мне моя дочь.

Мне неодолимо захотелось испытать это чувство – чувство взаимной любви. Мне… – страшно признаться! – захотелось узнать, что такое настоящий… э-э… настоящая телесная любовь. Я все пристальней, преодолевая смущение перед самой собой, всматривалась… нет, смотрела я по–прежнему с чувством неловкости – вдумывалась в происходящее на экране между мужчиной и женщиной.

Я вглядывалась в мужа и в наши отношения с ним, ища, за что бы зацепиться, чтобы назвать это любовью. Но чем глубже я анализировала, тем больше понимала, что в том, что касается любви, мы – мертвецы. Мы – слаженный трудовой коллектив, безупречно справляющийся со всеми задачами, стоящими перед ним. Настолько слаженный, что стал походить на механизм…

* * *

– Я в Москве, – сказал Сурен.

– Надолго? – У меня перехватило горло.

– Дня на три–четыре, как дела пойдут.

Мы замолчали.

– Вы не хотели бы встретиться?..

– Конечно. Да, конечно. Очень…

Как–то разом мы стали косноязычны и с трудом договорились о месте встречи.

У меня было часа два на то, чтобы собраться с мыслями и силами.

Ленка!.. Хоть бы она была дома!

– Ты не занята?.. Можешь зайти?

– Сурен звонил? – спросила она на пороге.

– Откуда ты?..

– Мам!.. – Она посмотрела на меня выразительно. – У тебя ж на лице написано. Он в Москве?

– Да… – Я была на грани истерики. – Мы встречаемся в шесть. Что мне делать?..

– Сядь, – сказала Ленка.

Я подчинилась беспрекословно. Она села напротив.

– Может, мне коньяку выпить? – вспомнила я Ленкино средство от нервного напряжения.

– Нет. Твое нынешнее возбуждение вполне уместно. Волнуешься – волнуйся.

– Что мне делать?

– Идти на встречу.

– А потом?

– Потом – сердце подскажет.

– А если подскажет не сердце?..

– Мамуль! Если бы ты слушала не сердце, а какой–нибудь другой орган, разве ты бы спрашивала совета у меня?

Как ей удается так все разом оценить, во всем разобраться?.. Психолог…

Она зашла перед моим выходом.

– Все в порядке, – сказала дочь, окинув меня критическим взглядом.

– Лен… Тебе не смешно?

– Ты о чем?

– Сорокапятилетняя тетка, твоя родная мать… при живом муже, твоем отце, отправляется на свидание…

– Мать моя! Я желаю тебе счастья, любви и радости. А то, как ты жила… даже при том, что речь идет о моем родном отце, твоем муже, это не жизнь… Это недостойная тебя жизнь. Ну а что касается возраста… если бы твоему Суре ну нужна была молоденькая козочка…

– Какая ты у меня… замечательная.

Мы обнялись, и я ушла.

Я узнала его сразу. Хотя было совсем темно, шел дождь и на нем была не рубаха с синими пальмами, а длинное черное пальто. И стоял он ко мне спиной.

Наверно, он тоже почуял меня: когда я была шагах в десяти, он резко обернулся.

Мы смотрели друг на друга и молчали.

Я протянула ему руку. Он сжал ее. Его ладонь была холодной, просто ледяной. Может, он давно тут стоит?

Я неожиданно для себя прижала ее к своей пылающей щеке. Рефлекс… Когда окоченевшая Ленка возвращалась с улицы, я согревала ее ладошки на своих щеках, а нос – губами.

Он протянул вторую руку. Наши лица были так близко…

Сердце колотилось в гортани. Неужели это я?.. Неужели так бывает?

Мы вышли в дождь, словно не замечая его, и куда–то пошли.

– Я думал о вас непрестанно.

– Но вы не звонили…

– Я все время помнил о вашем муже, о вашем семейном очаге.

– А сегодня? Забыли? – Я улыбнулась.

– Нет, сегодня я обессилел в борьбе с собой. – Он тоже улыбался, я слышала. – К тому же я здесь. Разговаривать оттуда… Все, что мог, я вам уже сказал и рассказал. Осталось только одно. – Он замолчал. – А это одно лучше говорить в глаза… не по телефону.

Он остановился и взял меня за локоть. Мы стояли под одним большим – его – зонтом. Я знала, что услышу от Сурена.

– Я вас люблю, Наташа.

– Сурен… Я не знаю, что ответить.

– Вот и хорошо. Не отвечайте ничего, я вас умоляю.

– Ладно, – сказала я.

Он привел меня в ресторан в переулке рядом с Тверской.

– Это наше с подругой любимое место, – сказала я, когда мы спускались по лестнице в подвал.

– Правда? – Сурен остановился. – Может, пойдем туда, где вы не были?

– Что вы! Наоборот, мне очень приятно… Это даже символично.

Оказалось, что Сурен приехал на крупную полиграфическую выставку как представитель издательства, в котором работал.

– Что вы делаете завтра? – спросил он, когда мы расставались.

– У меня три урока, а в час я свободна.

– Хотите со мной на выставку?

– Очень!

Это было сущей правдой: я неравнодушна ко всему, что напечатано на бумаге… Кроме газет.

– Прекрасно. До часу у меня семинары, а потом мы можем с вами пообедать и посмотреть выставку.

Сурен записал мои отчество и фамилию – для пропуска – и представился в ответ. У него была короткая и такая же звучная, как и его имя, фамилия, а вот отчество… оно напоминало протяжную песню гор и долин, полную солнца и вековой печали…

Его мама эстонка, папа – армянин, из Еревана. Они познакомились на строительстве Магнитки. В Ленинград попали после войны, где и родился Сурен.

Это я узнала еще там, в нашей лагуне. Как и все, что я узнала о нем.

Я узнала, что его сестра – ученый–биохимик – после какого–то эксперимента тяжело заболела и теперь продолжает эксперимент на самой себе. Ставка, что называется, жизнь.

Родители уехали в Эстонию еще до распада страны и сейчас живут в Тарту. Живут хорошо, но с одной кручиной – не могут навестить родные места отца, слишком это дорогое удовольствие для пенсионеров. О беде, произошедшей с их дочерью, они не знают – Милена запретила брату даже думать о том, чтобы сообщить им. В периоды ремиссии она навещает мать с отцом, а те и заподозрить не могут, что что–то не так с их жизнерадостной и энергичной дочерью. Они не знают и о том, что с мужем она уже не живет, он бросил ее после того, как узнал о диагнозе – испугался, что это какая–нибудь разновидность СПИДа.

Брак Сурена распался сам собой, без трагедий и даже драм. Возможно, поэтому и с сыном, и с женой он в теплых отношениях.

– Я волк–одиночка, – сказал он, – меня не то чтобы не тяготит одиночество, я просто не замечаю его, это мое естественное состояние.

Я не решилась спросить его, почему же он тогда вздумал приударить за мной.

* * *

Вместо того чтобы войти в свою дверь, я позвонила в Ленкину.

Открыл Радж в белой тунике… или как там это у них называется.

До чего же иногда природе удается ее творение, думала я каждый раз, глядя на своего зятя.

– Аленушка! Наша мама пришла! – крикнул Радж в глубину квартиры. Русский фольклор – его конек.

– Вот только молочка не принесла, – сказала я.

– Ничего, у нас есть чай.

Он помог мне раздеться, а Ленка сразу утащила в кухню.

– Первым делом доложимся… – сказала она, набирая номер телефона. – Папулька, мама у меня, я подкараулила ее у лифта. Мне очень нужен ее совет. Чмок!

– Помнится, я с детства учила тебя говорить только правду…

– А я и не сказала ничего, кроме правды: ты у меня, остальное – детали. – Она порхала вокруг меня, готовя чай. – То, что ты пришла со свидания с другим мужчиной, еще не вся правда. Всей правды ты не знаешь даже сама. Она еще не случилась. А зачем папе полправды? Что он с ней делать будет? Додумывать остальное? Прогнозировать будущее? Изведется только и тебя изведет.

– Что бы я без тебя делала?

Ленка прижала мою голову к груди и чмокнула в макушку – совсем как когда–то это делала я.

– Жила бы себе как жила, в полной уверенности, что счастлива… Да ты и была по–своему счастлива.

– Что значит по–своему счастлива?

– Помнишь Жванецкого: когда другого не видел, наше во какое. Ну, прожила бы ты нынешнюю жизнь без любви… без чувственной ее составляющей, в следующей, возможно, подошла бы и к этой стороне.

– А что вы с Раджем будете делать в следующей жизни?

– Ну, ты думаешь, чувственная любовь – это предел роста? Познание любви – только самое начало. Чтобы выйти на духовные высоты, нужно начать с любви. А вершина любви – это абсолютно безусловная любовь.

– Что это значит?

– Когда любишь не за что–то… не за то, что мама, папа, брат… друг… не за то, что тебя любят, а просто – чтобы любить, чтобы насыщать другого любовью…

Я еще долго слушала дочь.

Надо же! Когда–то она нуждалась во мне, теперь – я в ней…

– Так что сказать папе?

– Что была в кино с Серафимой.

– Но это же… вранье.

– Нет, в данном случае это милосердие. Не терзай других, пока сама не разберешься в происходящем.

* * *

Выставка была очень интересной, несмотря на узкую профессиональную специализацию.

Сурен заметил, как заблестели мои глаза у стенда, на котором было представлено оборудование для многоцветной печати, и тут же – огромные фолианты, выполненные на нем, с репродукциями моих любимых импрессионистов.

Мы перекусили здесь же, на выставке, в уютном кафе, и Сурен спросил:

– Будет приличным, если я приглашу вас к себе в гостиницу? Это в двух шагах.

– Почему вы спрашиваете? Ведь сейчас это ваш дом. Разве вы не пригласили бы меня к себе домой?

Вместо ответа, он благодарно улыбнулся.

Гостиница была совершенно советской. Темные полированные поверхности шкафов, панелей, столов и спинок производили гнетущее ощущение казенности. Мне вдруг стало жаль Сурена, словно он был бесприютным сиротой.

Мы снова говорили, говорили…

Около семи я сказала, что мне пора, и он проводил меня до метро.

– Мы увидимся завтра? – Сурен держал мою ладонь в своей.

– Отгадайте с трех раз, как говорит моя дочь.

Он улыбнулся.

– Вы любите кино?

– Хорошее – да.

– Как вам… – И он назвал старую милую французскую комедию с Анни Жирардо.

– Где вы ее откопали? – удивилась я.

– Да все здесь же, неподалеку.

* * *

Спустившись в метро, я ни с того ни с сего решила заехать к мужу в институт. Я знала, что сегодня у него заседание кафедры, которое заканчивается около восьми. И это по пути.

Я села в скверике напротив. Было тепло. Еще не рассеялся дым костерков, в которых сжигали остатки осенней листвы. Еще не все птицы утихомирились на ночь.

Окна кафедры светились, машина мужа стояла среди немногих оставшихся на стоянке.

В восемь из института стали выходить его коллеги. Разумеется, я была знакома с каждым и с каждой из них, с некоторыми даже накоротке. Но мне не хотелось баламутить пустыми протокольными беседами то драгоценное состояние, в котором я пребывала после встречи с Суреном. И я осталась сидеть, дожидаясь мужа.

Он появился не один. Рядом была Валентина, его зам. Они подошли к стоянке. Валентина открыла дверь своей машины. Муж подошел к ней…

Почему я продолжала сидеть, я не смогу объяснить. Ведь, чтобы завести машину и отъехать, мужу понадобилась бы минута, не больше, и мне пришлось бы окликать его или бежать вслед…

Сначала я подумала, что они просто разговаривают. Но тут загорелось окно на первом этаже, и я отчетливо увидела, что мужчина и женщина, стоящие между двух автомобилей, слились в страстном поцелуе… Это было вам не «до встречи, милая» в щечку.

Когда заурчали оба мотора и машины скрылись за поворотом, у меня все еще стоял в глазах силуэт двух прижавшихся друг к другу фигур.

Оказывается, так бывает не только в кино, подумала я. Это касалось не только пылких объятий мужчины и женщины, но и ситуации, в которой обманутая жена становится свидетельницей измены собственного мужа.

Я сидела и смотрела, как гаснут последние окна.

Я ничего недоброго не испытывала ни к мужу, ни к Валентине. Я не пережила ни шока, ни даже удивления. Все произошедшее словно не касалось меня лично – опять же как в кино. В плохом кино. В кино, которое не взяло за душу.

Я подумала, что, видно, и впрямь ничего не происходит в жизни просто так, по случайности. Вот тебе еще один маячок…

Еще один?.. А что, уже случалось в моей жизни что–то, что я должна была бы заметить, отметить и проанализировать?..

Да. Было…

– А ты уверена, что любишь его? – Это Нуська спросила меня накануне свадьбы.

Я ответила:

– Конечно!

И только потом задумалась: а люблю ли? И что вообще это такое – любовь?

Но долго размышлять было некогда: дата свадьбы намечена, кольца куплены, платье сшито, гости приглашены.

Жених воспитан, образован, хорош собой, с меня пылинки сдувает – что еще нужно для полного счастья?

Утром в день свадьбы меня тряхнуло: ведь это навсегда! А что, если я просто еще не знаю, что значит любить?..

Помню это паническое чувство, охватившее меня. Захотелось стянуть с себя подвенечный наряд, забаррикадироваться в своей комнате и крикнуть оттуда:

– Оставьте меня! Дайте мне время подумать!

Только для такого шага я была слишком ответственной: как же я могу поставить в неловкое положение родителей, обидеть жениха, подвести столько народу?!.

И я пошла по натоптанному большаку, сделав вид, что не заметила стрелочку, указывавшую в другом направлении, ведущую на мою собственную тропинку.

И еще.

Когда муж так решительно пресек мою попытку душевного сближения, а потом безжалостно затоптал едва проклюнувшийся росток моей чувственности, я втайне от него плакала. Я понимала, что так не должно быть. А если и должно, то я так не хочу! Я даже думала уйти от него.

Но опять чувство ответственности перед всеми и вся взяло верх: я не должна огорчать родителей, я не могу выставить мужа в неприглядном свете…

Я даже с Нуськой не поделилась.

Я прошла мимо последнего указателя.

Больше знаков мне, скорей всего, не посылали. Или я их просто уже не замечала.

И вот… Это даже не знак! Меня просто ткнули носом… Так глупому котенку объясняют, что он сделал что–то не то.

* * *

Поймав такси, я приехала домой.

Муж уже скинул пиджак и расслабил галстук – он не любил домашней одежды, по крайней мере после работы, и ходил в «цивилизованном виде» до самого отхода ко сну. В выходные он носил джинсы и ковбойку – никаких тренировочных брюк.

– Добрый вечер, милая. – Чмок в щечку. – Припозднилась. Где вы на сей раз с Серафимой время проводили? Поди, кофе пили?

Вот так, не нужно дожидаться ответа, а то вдруг начну рассказывать, где была, что видела – а это лишнее, никого это не интересует. Вопрос задан, ответ предусмотрен – все свободны.

– Я была на свидании с мужчиной, – сказала я.

– Восхитительно! – Муж похохатывал уже из своего кабинета.

Интересно, но во мне ничего не изменилось после увиденного. Мне даже было все равно – давно ли это у них?

С Валентиной мы были знакомы сто лет и, как говорят сейчас, тусовались в одной большой компании.

К моему заявлению муж больше не возвращался. Поистине, хочешь, чтобы тебе не поверили, – скажи правду!..

Когда мы легли, он изъявил желание супружеской близости.

Я повернулась к нему и сказала:

– А давай по–настоящему.

Муж опешил:

– Что значит по–настоящему?

– Ну, как в кино… и без… без резинки.

– Милая… – Он с трудом брал себя в руки. – Это что, приближение менопаузы? Что за прихоть? А вдруг ты забеременеешь? Искусственное прерывание беременности, – он выражался только цивилизованным языком, – ты знаешь, неблагоприятно сказывается и на здоровье, и на психике женщины.

– Резиновые изделия, к твоему сведению, ранят тело и психику не меньше, чем аборты. А забеременею – рожу. Ты же состоятельный, с положением, прокормишь. Ленка уже взрослая, скоро уедет… В Америке, между прочим, сейчас бум сорока–пятидесятилетних рожениц…

– Милая, мы не в Америке… Да что это с тобой? Я озабочен… – Он форсировал нотки озабоченности. – И потом, что значит как в кино?

– Ну, с воплями, стонами… с паданием на пол и разрыванием простыней… – Какой силой я держалась, чтобы не расхохотаться?!

В темноте мне показалось, что мой муж засветился от перекала.

– Кхм. – Он кашлянул, чтобы не выдать растерянности. – Для того чтобы, как ты выразилась, вопить и стонать, нужно прежде всего испытывать подобные этому чувства.

– А ты их не испытываешь?

– Мы цивилизованные люди…

– А что, цивилизованным людям претят сильные чувства?

– Цивилизованные люди умеют управлять своими чувствами. Или должны уметь. Поэтому стоны и вопли – это из жизни животных.

– А я думала, что это страстная любовь.

– Ты меня озадачила, милая. Поговорим завтра. Доброй ночи.

И он коснулся моего лба губами, к которым я не имела иного доступа. В отличие от Валентины.

Где же они встречаются?

Валентина замужем, у нее две девчонки взрослых, ровесницы нашей Ленки, живут пока с родителями…

Командировки – весьма частое явление в жизни моего мужа. Пару раз в месяц он уезжает на день–два, а то и три. Рабочий график – весьма свободный, можно сказать, условный. Он не читает лекций с некоторых пор, а занимается чистым администрированием.

Сказать Ленке?..

Нет! Ни в коем случае! Пусть хоть отец останется для нее образцом порядочного семьянина…

Стоп. Но я пока еще не проявила супружеской неверности.

Пока?.. А что, это возможно?

Я вспомнила волнение, охватывавшее меня при встрече с Суреном. Но представить себя с ним в постели… Бррр!.. Меня передернуло.

О, конечно же не потому, что это Сурен, а потому, что в постели. Нет, для меня это отнюдь не романтическое место! И уж никак не атрибут любовных отношений…

* * *

Свежевыбритый, благоухающий муж с полотенцем на шее наклонился надо мной.

– Как ты спала, милая? – Чмок в лоб. – Все в порядке? – Вопрос–утверждение. – У тебя сегодня нет первого урока? – То же самое. – Ну, поваляйся, я позавтракаю один. – И вышел.

Вот и пообщались. Все. Все свободны до вечера.

Я вспомнила, что мы с Суреном встречаемся в четыре, и внутри сладко заныло…

Еще я вспомнила шальную мысль о… о постели. И нас с ним… в ней… И снова холодок прошел по коже, и едва не испортилось настроение.

«Я вас люблю», – сказал он. Этим не шутят.

«Я собираюсь вас соблазнить» – это тоже не звучало как шутка.

Его ладони на моих щеках, его глаза, глядящие в мои, губы, произносящие мое имя… Еще то, самое первое ощущение волн, исходящих от него, короткое прикосновение тел…

Стоп! Это что: попытка возбудить в себе плотское желание? Или прощупывание своих возможностей?..

* * *

Я стояла одетая в прихожей, когда хлопнула соседняя дверь и загудел вызванный к движению лифт. Тут же раздался звонок.

На пороге стояла Ленка – теперь дня не проходило, чтобы мы не увиделись. Из–за ее спины мне махнул рукой и послал свою ослепительную белозубую улыбку прекрасный индийский принц.

Она вошла и прикрыла дверь.

– Ты сегодня?..

– Да, в четыре.

– А как вчера?

Я в двух словах рассказала о вчерашнем дне и о планах на сегодняшний.

– А потом?

– А потом будет завтра и послезавтра. А потом он уедет. А я умру.

– Мамулька! Как же я рада это слышать! – Ленка бросилась мне на шею. – Это слова живой женщины! – Она поцеловала меня. Потом отстранилась и посмотрела серьезно: – Ладно, до «умру» у тебя еще есть два дня.

И мы вышли в туманное осеннее утро.

* * *

«Красная стрела» сияла глянцевыми боками.

Сурен держал мои ладони в своих. Горячая армянская кровь высекала искры из серых балтийских глаз, а степенная эстонская сжимала желваки на смуглых скулах.

Моя славянская кровь то стыла в жилах, то закипала. Волновалась ли я так хоть раз в своей жизни?..

Объявили, что через пять минут…

– Я буду в Питере через две недели. – Я подняла глаза. – У меня каникулы…

Это был наш с Ленкой сюрприз. Домашняя заготовка.

Сурен изменился в лице. Его буйный темперамент прорвался сквозь заслон сдержанности.

– Наташа! – И он прижал меня к себе.

А потом поцеловал.

Как я могла прожить двадцать семь лет в браке, не узнав, что такое поцелуй мужчины?

Да вот так и могла…