Текст книги "Между сердцем и мечтой (СИ)"

Автор книги: Юлия Цыпленкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Свою верность, свой разум, свои силы и желание приносить пользу вам, Ваше Величество.

– Всё это похвально, но служить мне и Камерату можно вне стен дворца. А потому мне непонятно ваше негодование, Шанриз. Говорите прямо – чего именно вы у меня просите?

– Должности при Дворе, государь, – твердо произнесла я, глядя ему в затылок. Король полуобернулся, и я добавила: – Для моего кузена. Его милость барон Томмил Фристен-Доло достиг необходимого возраста, он сообразителен и умен. Он бы мог стать достойной сменой главе нашего рода, раз уж вы посчитали его возраст чрезмерным для службы Вашему Величеству. Хотя это и не так…

Монарх стремительно развернулся. Теперь его глаза затянуло льдом, и голос прозвучал тоже холодно.

– По какому праву вы оспариваете мои слова и решения, ваша милость? – чеканно спросил король.

– Разве же я оспариваю, государь? – с недоумением спросила я в ответ. – Всего лишь имею собственное мнение.

Он вернулся ко мне и, сузив глаза, велел:

– Огласите. Разозлите меня еще больше, вы мастер в этом деле.

– Как пожелает Ваше Величество, – не стала я спорить. – Его сиятельство может и в летах, но вовсе не развалина. Он еще силен духом и телом, бодр и деятелен. Его ум по-прежнему ясен и тверд. И в то же время граф Лирен, один из ваших министров, государь, старше моего дядюшки на пять лет, однако он всё еще на своем месте. И не только Лирен превосходит графа Доло в возрасте, однако, они при вас, а глава моего рода за воротами. Я пытаюсь понять, за что вы гневаетесь на нас, раз уж убрали его сиятельство с глаз долой. Чем мы настолько не угодили, что более никто не желает иметь дела с представителями нашего рода. А потому мне приходит на ум лишь один вывод…

– Какой же? – обманчиво любезно вопросил Его Величество.

Осторожней, Шанриз, осторожней, ты шагнула к краю. Нельзя говорить того, что вертится на языке. Нельзя! Надо сказать, что он просто недооценивает нас, сказать, что…

– Вы мстите нам, – ответила я, все-таки сказав то, о чем стоило молчать. А после затаила дыхание, ожидая вспышки гнева и приказа немедленно покинуть кабинет. Боги, это была наглость! Я знала об этом, но желание высказаться оказалось сильней.

Это ведь несправедливо, когда за отказ женщины изгоняют весь ее род, в то время, как другой род получает поощрение лишь за то, что его женщина предоставила королю свое тело. Нельзя так судить! Нельзя делать достоинством то, что достоинством не является уже потому, что было продано, пусть и за высочайшую милость. Но выходило именно так, а потому промолчать было хоть и умно, но совершенно невозможно.

– Вот как, – в своей неопределенной манере произнес государь. – Стало быть, я мщу. И за что же, позвольте спросить, ваша дерзость? – я не ответила, вновь стараясь сдержаться и найти иной ответ, чтобы обойти скользкую тему: – Огласите свои мысли, к чему стеснения? Перед вами всего лишь ваш король, когда это вас останавливало? Ну же, Шанриз, выскажитесь. – Я всё еще молчала, и он рявкнул: – Отвечать!

– Извольте, – ответила я с хрипотцой. – Только прошу помнить, что я пришла за вашей защитой, государь.

– У меня прекрасная память, баронесса.

– Как и у меня, Ваше Величество, – я поклонилась. – И моя память напоминает о вашем собственном признании еще в день моего совершеннолетие. Помните, когда я выбрала не ту дорогу, чтобы пройти к пруду, и встретилась с вами?

– Вы желали встретиться со мной, – отмахнулся король, и я не стала спорить:

– Как вам угодно, государь. Тогда вы сказали, что обидчивы и мстительны. Вы не лгали, хоть и казалось, что шутите. – Он усмехнулся и кивнул, а я продолжила: – А потому я говорю, что отлучение рода Доло – это месть за обиду, которую вам нанесла я. Иных причин нет. Вряд ли брат графини Хорнет успел показать себя столь блистательно, чтобы вы предпочли его моему дядюшке. Признаться, до этой поры я даже имени этого рода не слышала, а значит, они ничем не успели проявить себя. И, стало быть, вы убрали его сиятельство не ради более молодого и подающего надежды человека, но из желания наказать нас… меня. А эти награды всего лишь издевка. Поместье на ваших землях – как место при господине. Орден и звание, как предел достижений для Доло и всех его ветвей. Только отчего столько ждали? Пытались быть беспристрастным, но не вышло?

– А то, что я хотел сделать приятное своей женщине, не допускаете? – с явной издевкой вопросил монарх. – И с чего вы решили, что ее брат не столь умен и расторопен, как граф Доло? Сколько можно вспоминать прошлые заслуги?

– Так позвольте же нам достичь новых! – воскликнула я, изо всех сил стараясь не думать о других словах, произнесенных королем. Они задели меня, но лишь ту часть души, которая еще помнила поцелуй на берегу Братца и ночную прогулку перед отъездом государя на охоту. И этой части было больно слышать неприятное словосочетание – своя женщина. Однако вторая часть помнила, почему это не относится ко мне. Я ни в чем не раскаивалась и не жалела о сделанном выборе. Просто… пройдет. И я расправила плечи: – Мы помним заслуги нашего рода, гордимся своими предками и стараемся походить на них. Славные деяния прошлого напоминают, на что способны Доло, Тенерисы, Мадести и Фристены. И мы желаем быть достойными тех, кто навеки вписал свои имена в историю Камерата. А потому я прошу вашей защиты, государь, от ваших обид и мести. Я прошу изменить решение и не отдалять от себя наш род. Мы готовы служить, готовы приносить пользу, и история на нашей стороне. Королевской защиты, Ваше Величество.

Он устало потер двумя пальцами переносицу, после посмотрел в сторону от меня и вздохнул.

– Поразительно, – неожиданно усмехнулся король. – Сколько раз вы уже мне дерзили, позволяли себе тон, который я не приемлю. Отчитываете меня, оскорбляете…

– Прошу меня простить, государь, – я склонила голову, – я всего лишь сказала, что лежит у меня на душе.

– Да хоть на пол плюньте, кажется, я и это вам прощу. – Отмахнулся он. Затем отошел к столу, скрестил на груди руки и спросил: – Чем вы занимаетесь сейчас, Шанриз? Я имею в виду, оставшись без службы. Чем занимаетесь дома?

Я растерялась. Даже больше – я опешила.

– Вас удивляет мой вопрос?

– Он показался мне неожиданным, – ответила я. – Пока я озабочена судьбой моей сестрицы. Хочу, чтобы она составила не только выгодную, но и хорошую партию. Читаю…

– Что читаете?

И вновь я замешкалась. Сказать, что читаю книгу, которую он сам указал Дренгу, чем бы ни руководствовался в этот момент, я не решилась, и потому выбрала первое пришедшее на ум название:

– «Пески истории», Ваше Величество. Это…

– Я знаю, – прервал меня государь. – И как вы ее находите?

– Всегда интересно узнать о древних загадках нашего мира, – я невольно улыбнулась. – Господин Фойер-Брок писал занимательно и легко. Его исследование Красной пустыни дало много открытий человечеству.

– Да… наверное, – рассеянно ответил король. – А что женихи? Вас, наверное, осаждают?

– Порой мне кажется, что меня опасаются, – невозмутимо ответила я.

– Это меня не удивляет, – усмехнулся государь. – Вам будет сложно найти мужа, Шанриз. Все эти салонные завсегдатаи не для вас. Вам нужен мужчина зрелый, сильный духом… Впрочем, это уже ваше дело, – оборвал он сам себя и передернул плечами, будто стряхнув с них груз: – Итак, вы желаете возвращения вашего рода ко Двору и должности?

– Именно так, Ваше Величество, я прошу вас об этом.

– Я подумаю, что можно сделать. Ступайте, ваша милость, вас, наверное, уже заждались.

Он вернулся в свое кресло за столом, переложил с места на место какую-то бумагу и посмотрел на меня. Я присела в реверансе, а когда уже сделала пару шагов к двери, вдруг остановилась и зачем-то сказала:

– Меня никто не ждет, государь. Я пришла одна и по собственному почину.

Его Величество ответил мне изумленным взглядом и вдруг хмыкнул:

– Уничтожаете устои каждым своим шагом? И как же вас выпустили из дома в одиночестве?

– Никто не видел, я ушла пешком.

– И без сопровождения? Даже без служанки?

– Без сопровождения, – я пожала плечами и задала вопрос: – Когда я могу узнать о вашем решении, государь?

– Думаю, через несколько дней я дам вам ответ, Шанриз, – ответил король и поднялся из-за стола. – Не спешите, я провожу вас. Не дело девице одной бродить по городу.

– Мужчина – не лучший спутник для девицы, – осторожно напомнила я. – Да и если кто-то нас увидит, пойдут сплетни. Вам, государь, нет до них дела, но я нахожусь за пределами дворца, и там нашу прогулку расценят, как мое падение. Уж лучше уйду, как и пришла – в одиночестве.

Монарх поджал губы, но, чуть помедлив, кивнул.

– Хорошо, но одну я вас не отпущу. За вами присмотрят, пока не доберетесь дома.

– Благодарю, Ваше Величество, – я улыбнулась и присела в реверансе. – Я буду ждать от вас вестей.

– Всего доброго, Шанриз, – как-то вымученно улыбнулся в ответ король, и я покинула его кабинет.

Глава 9

Город заполнила суета. Сегодня весь просвещенный мир праздновал самый главный праздник – день первого из Богов, покровителя всего сущего – Всевидящего Верстона. Священные легенды гласили, что он создал мир, а его братья, сестры и приближенные следили за детищем Верстона, помогли наполнить его жизнью и остались рядом, чтобы стать верными помощниками Вседержителя.

Это был всеобщий шумный праздник, на время которого прекращались даже войны. Пусть на один день, но в этот день даже жизнь врага отнять было великим грехом. Не было и охоты, а рыбаки вытаскивали свои сети еще с вечера накануне. И если кто-то умирал своей смертью в день Верстона, то говорили, что Вседержитель оказал благодеяние и призвал к себе достойнейшего из достойных, чтобы он смог отпраздновать великий день среди Богов. В этот день нельзя было браниться и слать проклятья, зато петь, танцевать, заливисто смеяться, восхваляя своей радостью саму Жизнь, – сколько угодно.

Сегодня будет много музыки, возлияний и разгульного веселья. И если знать будет чинно веселиться на балах в богато украшенных дворцах, то простолюдины устроят танцы прямо на улицах и площадях. Говорили, что аристократы не чураются подобных увеселений, и что среди ремесленников и мастеровых можно порой и герцога увидеть, который будет лихо выплясывать рядом с какой-нибудь торговкой, мимо которой пройдет днем, даже не взглянув. Признаться, и я бы с удовольствием попала на площадь и посмотрела, как развлекается простой народ, но оказаться там не могли: ни девица, ни взрослая дама. Позор, что б его…

Но все увеселения начнутся только к вечеру, а день был посвящен богослужениям, проходившим, как в храмах, так и прямо на площадях, чтобы люди могли петь вместе со священнослужителями, прославляя Вертона и его могущество, чтобы могли открыть ему свою душу и показать, насколько чисты их помыслы. Отражалось это и на внешнем облике.

Весь город превращался в полноводное море, потому что одежды знати и черни были единого цвета. И вот тут не было никаких различий – мужчина ты или женщина. Голубой становился главным цветом этого дня. Разница состояла лишь в отделке: у знати платья расшиты золотым орнаментом, у бедняков просто желтым. Небо и солнце – вот, что символизируют сегодняшние одеяния.

Волосы у всех девиц заплетены в две косы, у женщин в одну косу, и она скручена на затылке. Никаких украшений, даже сережек. У мужчин и юношей головы оставались не покрыты. Сегодня им запрещено было носить шляпы, дабы оставаться открытыми взору Вседержителя. Скромность и чистота помыслов – вот главные украшения детей Верстона. Даже моя матушка в ее извечной тяге к роскоши не смела перечить обычаям.

А для нас с Амберли настало очередное впервые – участие во всеобщем торжестве, когда мы могли присоединиться ко всем верующим, а не глазеть из окна на «голубую реку», текшую мимо нашего особняка. А еще посещение храма Сотворения – главного святилища Камерата. Он располагался рядом с королевским дворцом, но, несмотря на близость храма, за время службы герцогине я, к своему стыду, туда ни разу не заглянула. Впрочем, я бы и не смогла этого сделать… почти. Пока мы были в столице, я оказалась привязана к ее светлости, а лето и вовсе провела в Лакасе, куда перебрался Двор. Да и чтобы даже сходить на богослужение мне было необходимо сопровождение, потому что девица, потому что неприлично идти одной даже в храм! Но не будем о грустном.

Кстати, передвигаться в одиночестве по улицам оказалось делом пустячным. Я говорю о моем посещении дворца в поисках королевской защиты. Так вот путешествие и туда, и обратно до особняка Тенерисов прошло без малейшего происшествия. Я благополучно добралась до дома, и сколько не оборачивалась, не смогла заметить того, кто должен был приглядывать за мной.

Лишь у калитки для прислуги, ключ от которой мне дала Тальма, порывисто обернувшись, я обратила внимание на мужчину в неприметном сером пальто. Он остановился на другой стороне улицы, но, заметив, что я смотрю на него, развернулся и направился прочь, а я нахмурилась. Даже прошла до угла, куда скрылся незнакомец, чтобы получше рассмотреть его.

Он был невысок – и это было единственным, что я могла бы сказать об этом человеке. Пальто оказалось достаточно свободным, чтобы скрыть его фигуру. И это всё, что я успела разглядеть, пока он был недалеко от меня. Но стоило повернуть за угол, и я вовсе потеряла незнакомца из вида. Возможно, его скрыл высокий широкоплечий мужчина, каким бы мог быть мой сопровождающий, если бы король отправил своего гвардейца. Но не было знакомой мне формы, только длинный плащ и капюшон, накинутый на голову.

Что до невысокого человека… Признаться, мне показалось, что я узнала в нем государя, потому и поспешила следом, желая подтвердить свою догадку. Если бы высокий не закрыл его, то я смогла бы увидеть походку, и тогда бы уж точно могла подтвердить или опровергнуть свои подозрения. А с другой стороны, мужчину в сером пальто закрыть собой и вправду мог гвардеец. Но неужели бы Его Величество отправился лично присматривать за мной? Ну не бежал же он вдогонку, право слово! Я во дворце не задерживалась.

Усмехнувшись, я вернулась к калитке. Проскользнув в особняк через черный ход, я поспешила к своим комнатам, где меня ждала встревоженная Тальма. Она окинула меня придирчивым взглядом, и только обнаружив, что с ее хозяйкой ничего дурного не приключилось, вздохнула с облегчением.

– Ох, и натерпелась я страху, ваша милость, – пожаловалась она. – А коли б обидели? Или увидел кто?! Потом разговоров не оберешься. А из меня б ваша матушка, как есть, своими ручками душу вытрясла за то, что одну отпустила.

Дядюшка, когда я появилась в гостиной, где он всё это время развлекал моих родителей, увидев меня, заметно расслабился, и я поняла, что и он тревожился. Его взгляд повторил осмотр служанки, и только после этого он улыбнулся. Мне не терпелось передать ему, как прошла моя встреча с государем, но пришлось ждать удобного момента, чтобы после не противостоять допросам родительницы, которых и так хватало после наших бесед с его сиятельством, особенно наедине.

– Он принял меня, – рассказала я графу, как только представилась возможность. – Принял сразу, и мы поговорили.

– Он… – дядюшка чуть помедлил, а после спросил: – Он не прикасался к вам?

– Нет. Старался держаться подальше, – ответила я и усмехнулась. – Я бы сказала – бегал, как от огня, но мы говорим о Его Величестве, а потом я выражусь иначе – сохранял между нами расстояние.

– Хорошо, – кивнул его сиятельство: – Каков же итог?

– Государь сказал, что через несколько дней объявит о своем решении. Лишь бы не отказал…

– Будем верить в лучшее, – ответил дядюшка, и мы заговорили о праздновании Дня Верстона.

Он наступил через пять дней после моего визита во дворец, однако пока новостей не было, и оставалось лишь молиться о благополучном исходе дела. А пока мы, одетые в голубые платья и плащи, готовились к выходу из дома. Амберли, как обычно, изводила себя переживаниями, а я просто ожидала, когда мы отправимся в храм, и старалась вообще ни о чем не думать.

– Ваша милость, – поклонилась мне горничная, – ваша матушка велела передать, что ожидает вас и баронессу Мадести.

– Идем, – кивнула я и поглядела на Амбер, замершую у зеркала.

Она обернулась, прерывисто вздохнула и поспешила за мной, не забыв произнести:

– Ох, Шанни, я так волнуюсь. Храм Сотворения… там ведь будет весь высший свет.

– Твои мысли не чисты, сестрицы, – улыбнулась я. – Это всё суетность.

– Ох, – снова вздохнула Амберли, и мы, наконец, поспешили вниз.

Сегодня на улицах не было ни экипажей, ни всадников. Они занимали слишком много места, мешая потокам верующих, и были опасны в тот день, когда ничья жизнь не могла быть отнята насильно. Даже увечья и ранения были недопустимы. Да что там, даже границы сословного разделения нынче были размыты до той степени, что к храмам и площадям знать и простолюдины шли рядом, не выбирая положенных им улиц. Впрочем, это не означало, что нищий прорвется в храм Сотворения, стража не дремала, и нарушителей мягко, но непреклонно отваживали от ворот, распахнутых навстречу высокородной пастве.

Наш путь был относительно коротким, чуть дольше, чем до дворца. Однако вынуждена признать, что он оказался не только дольше из-за столпотворения и неспешного шествия людей, но и достаточно раздражающим. И скорость передвижения, и близость посторонних и незнакомых людей, вынужденных идти рядом, вызывали досаду и мысли, вовсе не положенные в этот день. Я честно старалась хранить в душе радость и даже улыбалась, но, опасаюсь, моя улыбка постепенно переходила в оскал. Не скажу, что меня толкали, но задевали время от времени, иногда так, что я оборачивалась, встречала похожий «счастливый» оскал и шла дальше, мучимая желанием поскорей добраться до храма.

А вот матушке и Амберли эта толчея оказалась нипочем. Старшая баронесса Тенерис мило щебетала с батюшкой и каким-то их общим знакомцем, которого я еще ни разу до этого не видела, а сестрица просто наслаждалась возможностью покрасоваться сама и поглядеть на других. Она смотрелась прелестно, голубой шел к ее глазам, делая их ярче. О том, как выгляжу сама, я не думала, а спутниками интересовалась первые минут десять, потом я думала только о том, как скорей скрыться за воротами храма, а затем и вовсе едва не выругалась, когда мне наступили на ногу.

– Прошу простить, – буркнул какой-то мужчина, едва бросив на меня непроницаемый взгляд.

– Пф, – все-таки фыркнула я ему след и снова растянула губы в фальшивой улыбке.

Радовало одно – рядом не оказалось никого из знакомых. Вести беседу вовсе не хотелось. Хотелось уже преодолеть остаток пути и занять свое место. А после дождаться окончания богослужения и вернуться назад, чтобы выдохнуть перед балом, который давали мои родители. И знаете, почему я ждала его с радостным предвкушением? Да потому что ради него выходить на переполненные улицы уже будет не надо. Впрочем, к вечеру такой толчеи быть уже не должно.

Наверное, мне просто не хватало простора. Мне нравилось в королевской резиденции чувствовать свободу во всем: в поведении, в передвижении, в этикете. И пусть ограничения и правила оставались, но они сводились до тех пределов, когда душа отдыхала. Это будто узник, выпущенный на волю после долгого заточения. А сегодня было ощущение, что бедолагу кинули даже не в темницу, а в каменный мешок без окон и малейшего проблеска света. И этим бедолагой была я… Прости меня, Верстон.

Однако и моим страданиям пришел конец. Когда показались голубые стены храма с позолоченной крышей, я возликовала и расправила плечи. Даже улыбка превратилась из натянутой в искреннюю. И оставалась такой, пока мы не вошли в ворота. Здесь уголки моих губ опустились вниз, потому что храмовый двор был уже заполнен людьми. Где-то среди них должен был находиться глава нашего рода. А еще магистр Элькос, Фьер Гард и Олив Дренг, которых привели сюда не только вера, но и обязанности.

Повертев головой, я поняла, что высматривать знакомых смысла нет, сделать это было попросту невозможно. Нет, мы не остались бы на улице во время богослужения, храм был рассчитан на несколько тысяч верующих, просто заходили внутрь без суеты, степенно и неспешно, успевая раскланиваться с другими верующими и поздравлять их с великим праздником. В результате, во дворе уже волновалось настоящее человеческое море.

– Как же восхитительно, – прошептала мне Амбер, сияя восторженным взором.

– Толчея? – мрачно вопросила я.

– Храм, – сестрица укоризненно покачала головой.

– Храм красив, – не стала я спорить.

Постепенно вереница знати продвигалась, и мы вместе с ней. Не могу сказать, сколько прошло времени, но из-за отсутствия суеты и попыток кого-либо пролезть побыстрей вперед, надолго мы во дворе не задержались. И когда вошли в широко распахнутые позолоченные ворота храма, я поняла, что внутри стоять будет свободней, чем на улице, потому что тут действовал примерно тот же принцип, что и в театре.

Внутри храм делился на несколько ярусов. Придворные поднимались по нескольким лестницам наверх, где расходились по площадке, огороженной перилами. Она тянулась по периметру всего храма. Так что немалая часть людей освободила место внизу, где осталась стоять столичная знать, имевшая право на посещение храма Сотворения в этот день. Был балкон и над придворными, туда отправились служащие государственных ведомств, принадлежавшие к среднему классу.

Наше место было внизу, так сказать, в портере. Это не означало, что мы сможем покинуть храм раньше королевского семейства, их приближенных и важных сановников, однако приближало нас к самому действу. Я своим местоположением осталась довольна, тем более теперь никто не стоял впритык ко мне, и это давало возможность вздохнуть полной грудью.

Наверх я не смотрела вовсе, не хотелось встретиться взглядом с теми, кто мне был неприятен, а потому и искать тех, с кем с удовольствием бы поздоровалась, я тоже не стала. Зато вскоре к нам присоединился дядюшка, чье место отныне тоже было среди столичной знати. Хотя, если король примет решение, которое окажется окончательной опалой, то роду Доло в храме Сотворения не будет места совсем. Однако пока мы стояли здесь, и это не могло не радовать.

Впрочем, разговоров не было. Его сиятельство, графиня Доло и их сыновья с невестками, приветливо улыбнувшись, просто встали рядом с нами. В храме вести разговоры считалось дурным тоном. Все стояли в ожидания начала богослужения. До него оставалось совсем мало времени, ровно столько, сколько было нужно, чтобы последние верующие зашли внутрь. И когда последний человек переступил порог, послышалось песнопение храмового хора:

 
Бог наш Верховный, Бог-вседержитель,
Жизни земной ты – первый хранитель!
В вечные веки восславим тебя,
Отец всего сущего, Бог Бытия!
 

Служба началась. Облаченный в такие же голубые одежды с золотом, священник вышел к статуе Верстона, стоявшего впереди еще семи статуй, среди которых был и мой покровитель – Хэлл, и раскинул руки. Даров для Вседержителя не было, его главный дар – жизнь и процветание его детей, и их почитание своего Отца. И потому руки священника были пусты, но ладони раскрыты навстречу Верховному Богу, как знак открытой человеческой души.

Некоторое время я слушала песни, восхвалявшие Верстона и, когда того требовал ритуал, простирала к статуе руки, как и все, кто находился в храме. Вторила молитвам и, уже было погрузилась в торжественность творившего действа, когда пришло острое чувство чужого взгляда.

Я повела плечами, пытаясь скинуть это малоприятное ощущение, но оно не исчезло. Вернулось раздражение, совершенно лишнее в эту минуту, и я все-таки вскинула взгляд наверх и застыла на миг пойманная в ловушку пронзительных глаз того, кому подобало бы собственным примером показывать благочестие, но он смотрел не на статую Верстона, а на меня.

Ощутив на миг смятение, я опустила голову и посмотрела себе под ноги и тут же получила легкий тычок в бок от матушки, умудрявшейся даже здесь и сейчас следить за соблюдением традиций и этикета. Я коротко вздохнула и вскинула руки, как и все в этот момент, так показав, что не отвлекаюсь. А потом вновь бросила короткий взгляд наверх, но быстро отвела его и уже не сводила со статуи Вседержителя и очень надеялась, что государь все-таки вспомнит о цели своего пребывания в храме и перестанет терзать меня пристальным взглядом.

Я почувствовала себя легче, когда служба приближалась к своему завершению. То ли король нагляделся, то ли я привыкла к его взгляду, но давящее ощущение исчезло. А вскоре наступила и кульминация всего священнодействия. Верующие направились к статуе Верстона, чтобы получить его благословение, коснувшись раскрытой ладони.

Шли также – вереницей. Я не смотрела, когда спустился сверху король, и на его сопровождение тоже глядеть не желала. Вместо этого я отвела взор в сторону и любовалась убранством храма, таким же легким, как облака в небе. Потом опять смотрела себе под ноги, после на статуи поверх человеческих голов и ждала, когда можно будет приблизиться к Верстону.

Наконец дядюшка со своим семейством двинулся вперед, и я неспешно направилась за ним к Вседержителю. Мои родные шли позади. Путь пролегал через колоннаду, за которой располагались алтари богов и их малые копии. Я скользнула взглядом по Хэллу, прикрыла глаза, безмолвно приветствуя его. А когда до Верстона оставалось совсем немного, позади послышался шорох и приглушенное восклицание матушки.

Полуобернувшись, я с удивлением увидела высокого широкоплечего мужчину, показавшегося мне смутно знакомым. Он разделил нас с родителями. Поведение мужчины было неучтивым, однако пенять ему на это было еще большей неучтивостью, потому что так можно было задержать тех, кто шел за нами. И я прошла дальше.

Достигнув статуи Верховного Бога, я подняла взгляд на его лицо, с которого на меня смотрели чистые голубые глаза, искусно сотворенные древним скульптором. Невольно улыбнувшись Вседержителю, я протянула руку, чтобы вложить ее в его раскрытую навстречу ладонь и вздрогнула, потому что рука оказалась живой и теплой.

Я посмотрела на каменную ладонь и поняла, что даже не дотянулась до нее. Мои пальцы сжал вовсе не Бог, это был человек. Его Величество опалил меня взглядом, после развернулся и ушел, а следом за ним исчез и его телохранитель, оттеснивший от меня моих родных и скрывший за своей спиной произошедшее. А я на миг застыла, ошеломленная выходкой монарха.

– Дитя, – все-таки нарушила молчание матушка, и я поспешила уйти вперед, чтобы более не задерживать тех, кто шел за мной, так и не коснувшись ладони Верстона.

Выйдя из храма, я огляделась, но короля уже не было видно. Если он и оставался где-то неподалеку, то спины верующих, тянувшихся через ворота на улицу, скрыли государя от моего взора. Признаться, я всё еще была в растерянности. Хотя, скорей всего, он попросту ушел через другой ход, сейчас для всех закрытый.

Его взгляд, терзавший меня большую часть священнодействия, касание, заменившее божественное благословение, – всё это против воли взволновало. Не поколебало, но внесло в душу смятение, вдруг вернув меня во времена нашего сближения, когда я с трепетом и предвкушением ожидала посланий и новых встреч.

– Это какой-то ужас, – послышался за моей спиной голос матушки. – Сначала этот невежа и святотатец, который едва не снес меня с ног, а потом еще и сзади начали напирать. Безумие! И это в такой день!

И это возмущение заставило меня встряхнуться. Я обернулась и встретилась взглядом с родительницей. За ней следовали Амберли и барон Тенерис. Улыбнувшись своим родным, я вдохнула полной грудью прохладный осенний воздух и подняла взгляд на небо. Сегодня был ясный солнечный день, и пришлось прищуриться от яркости светила. Даже природа радовалась великому празднику, а значит, и мне не пристало забивать голову досужими размышлениями.

– Не ворчите, моя дорогая, – сказала я, обняв родительницу за плечи. – Только не сегодня.

– Шанни, опомнитесь, – воззвала матушка к моему разуму, – что за выходка, мы не дома.

Однако всё же улыбнулась и потрепала меня по щеке, довольная моей лаской, пусть и проявленной не к месту.

– И всё ж таки, этот невежа испортил впечатление от службы, – не сдалась баронесса Тенерис. – Но вы правы, дитя мое, сегодня никаких обид и брани. Только смех, только радость и счастье! И бал непременно вознаградит нас за это маленькое огорчение.

Никто спорить не стал, и вскоре мы уже выходили на улицу, пусть и запруженную народом, но уже не так сильно, как перед службой. Кто-то уже отправился в гости, задержался со своими знакомыми или попросту прогуливался, и потому передвигаться было намного приятней и быстрей.

Амберли, державшая меня под руку, всю дорогу исходила на восторг от храма, от службы, от того, что увидела короля и его семейство. Я слушала ее с улыбкой, а когда она заговорила о принцессе и герцогине, вообще ушла в свои мысли, продолжая только делать вид, что слушаю сестрицу. Чтобы улыбка выглядела естественной, я думала о Фьере Гарде, который должен был стоять где-то над нами в свите ее светлости. Жаль, что я не поискала его взглядом и не поздоровалась…

– Что скажешь, сестрица?

– Что? – рассеянно спросила я, вырванная вопросом сестры из своих размышлений.

– Как это – что? – изумилась она. – Разве же ты меня совсем не слушала?

– Разумеется, слушала, – заверила я Амбер. – Повтори, пожалуйста.

– Однако у вас, ваша милость, отменный слух, – ядовито ответила сестрица, но вздохнула и, наградив меня укоризненным взглядом, повторила то, что я успела пропустить: – Его сиятельство, граф Гендрик, сказал, что хочет попросить у твоих родителей разрешение на нашу прогулку. А я думаю, хорошо ли это? Он ведь был твоим женихом…

Я воззрилась на нее с недоумением. Если бы это не было дурно, то и постучала бы себя по лбу, интересуясь душевным здоровьем родственницы.

– Но ведь это так! – вдруг разгорячилась Амбер. – Твоя матушка говорила об это, когда просила обратить внимание на Брана Гендрика еще перед моим представлением. Граф Элдер – прекрасный человек и интересный мужчина, и, признаться, мне приятно, когда он рядом. Но он влюблен в тебя, а ты сама говорила, как будет дурно, если мой супруг затаит в сердце чувство к другой женщине. Мне бы не хотелось, чтобы, видя тебя, мой муж страдал, и я тоже, глядя на это. И еще меньше хочу злиться и ревновать к своей сестрице.

И вот тут я изумилась по-настоящему. Признаться, не ожидала от нашей милой наивной Амберли столь здравого рассуждения. Нет, она не была глупой, но все-таки оставалась еще во власти тех грез, которых была лишена я. Сестрица ждала и жаждала любви, она хотела замуж и желала того простого счастья, которого положено желать всем девицам на свете, если они, конечно, не озабочены чем-то более великим и фундаментальным, вроде преобразования общества и его устоев… В общем, баронесса Мадести-Доло была девушкой мечтательной, а сейчас я слышала здравую речь и опасения в отношении возможного будущего.