Текст книги "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10. То, что он не спросил

Глава 10. То, что он не спросил

До заката лавка не сгорела.

День просто дотянул до вечера раньше, чем беда успела стать огнем.

В Медном Броде все делали вид, что живут как обычно. У кузницы Марека стучали молоты. У колодца две женщины спорили из-за очереди, но говорили тише, чем всегда. Возчики на мосту ругались на мокрые колеса. Из кухни Руты тянуло луком, ржаной кашей и тем самым упрямым теплом, которое она умела создавать даже тогда, когда вокруг хотелось запереть все двери и молчать.

Люди на нижней улице смотрели на мою лавку украдкой.

Быстро. Боком. Из-под занавесок, из приоткрытых дверей, из-за плеча соседа. Никто не хотел быть замеченным за любопытством к чужой беде, но никто не мог совсем не смотреть туда, где стояли люди Драугара, где утром нашли письмо с угрозой и где, по слухам, прятался мальчик с драконьей меткой.

Слухи уже пошли.

Я чувствовала их кожей, как чувствуют сырость перед дождем.

К полудню кто-то наверняка говорил, что я держу наследника силой. К вечеру – что ребенок проклят. Завтра добавят, будто я вымогаю у Эррена деньги, мщу Черному Крягу или собираюсь открыть лавку для похищенных драконят. Люди не любят пустоту в истории. Если им не дать правду, они быстро набьют ее грязью.

Но сегодня мне было не до чужих языков.

На двери висела дощечка: “Срочно – к Руте. Остальное завтра”. Рута прибила ее сама, криво, с таким выражением лица, будто любой, кто посмеет возмутиться, будет следующим гвоздем. Обычных больных я не принимала. Первый раз за пять лет.

Срочных она все равно приводила через задний двор.

Старик с нарывом на плече. Мать Малы за новой порцией отвара. Ярс с рукой, которую он, конечно, “совсем не трогал”, хотя повязка была измазана луковой шелухой. Я лечила быстро, почти без слов, и каждый раз, когда в лавке появлялся чужой человек, Тивен просыпался под прилавком.

Он не выходил.

Я не заставляла.

Под прилавком я устроила ему лежанку: две чистые простыни, свернутое одеяло под бок, чашка с водой, маленькая миска жидкой каши, хлеб на деревянном блюдце и пузырек медовых капель, если снова начнет болеть горло. Он спал там короткими провалами, вздрагивал от каждого нового голоса и не выпускал чешую Далгира из руки.

Ел он плохо.

Пол-ложки каши. Потом еще две, когда Рута пообещала не смотреть, если он будет глотать некрасиво. Потом кусок хлеба, который он держал почти час, прежде чем откусил.

Зато пил.

Воду с медом, слабый отвар, теплое молоко. Молоко он сначала брать не хотел, пока Рута не сказала, что оно обидится и уйдет к Ярсу. Тивен подумал и выпил три глотка. Кажется, из жалости к молоку, а не к нам.

К вечеру жар не вернулся.

Метка оставалась темной по нижнему лучу, но янтарная точка уже не рвалась наружу. Повязка на шее держалась. Кожа вокруг бывшего ошейника была воспаленной, сырой по краям, но без новой крови. Это значило, что ближайшую ночь мы могли пережить без нового приступа на моем столе.

Могли.

Я не любила это слово.

Остан вернулся перед сумерками.

Он вошел через задний двор, снял сапоги у порога, потому что Рута еще утром объявила грязь личным врагом, и поставил на стол холщовый мешок.

– У свечного склада, – сказал он.

Я развязала узел.

Внутри лежали промасленные тряпки, тонкие палочки сухой лучины и маленький глиняный пузырек с темной жидкостью.

Рута заглянула через мое плечо и сразу отступила.

– Масло?

– Хуже, – сказал Остан. – Горит на воде. Пахнет смолой и кислой солью. Кто-то спрятал за бочками, у задней стены твоей лавки.

Эррен, стоявший у окна, повернулся.

– Кто?

– Не видел. Следы мелкие. Двое, может, трое. Не взрослые мужчины. Скорее подростки. Им заплатили или пригрозили.

– Где они?

– Если не дураки, уже далеко. Если дураки, Рута завтра поймает их на рынке.

– За ухо, – сказала Рута. – А если повезет, за оба.

Я взяла пузырек щипцами, поднесла к носу и сразу отодвинула.

– Смоляное масло с кислой солью. Водой такое не тушат.

Эррен подошел ближе, но остановился на расстоянии, к которому уже привык.

– В Черном Кряже таким смазывают осадные связки.

Рута посмотрела на него с холодным интересом.

– У вас там хорошие семейные привычки.

Он не ответил.

Я закрыла мешок.

– Значит, письмо было не пустым.

– Они могли поджечь, – сказал Остан. – Но не подожгли.

– Потому что хотели, чтобы мы нашли, – сказала я. – Чтобы я поняла: могут. Чтобы соседи поняли: могут. Чтобы Эррен понял: каждый час здесь опасен.

Эррен посмотрел на меня.

– И ты все равно думаешь остаться?

Я медленно подняла глаза.

– Ты опять начинаешь?

Он сжал челюсть.

Усталость за день сделала нас всех хуже. Рута стала резче. Остан суше. Я говорила быстрее, чем успевала смягчить. Эррен все чаще смотрел на дверь так, будто ему стоило физических усилий не поднять Тивена на руки и не увезти куда-нибудь за семь замков.

Но он не повторил приказ.

Это было мало.

И все же это было не ничто.

– До полуночи остаемся здесь, – сказала я. – Сумерки – плохое время для переноса. Они ждут, что мы дернемся после письма и масла. Если будем уходить, то не сейчас.

– Ночью тоже ждут.

– Да. Поэтому решим позже. Если Тивен будет стабилен.

– А если нет?

– Тогда никто никуда не идет.

Эррен посмотрел на прилавок.

Тивен лежал там тихо. Не спал. Я знала по дыханию. Дети после плена умели спать только частью себя.

– Он слышит, – сказала я.

– Я знаю.

– Тогда говори так, чтобы ему не приходилось додумывать худшее.

Эррен кивнул.

Не мне. Скорее самому себе.

– Тивен, – сказал он, не приближаясь. – Мы не будем уходить сейчас. Найра решит по твоему жару. Если станет опасно, мы сначала скажем тебе.

Под прилавком одеяло чуть шевельнулось.

– И спросим, – добавила я.

Эррен на миг закрыл глаза.

– И спросим.

Только после этого Тивен снова улегся.

Когда темнота опустилась на нижнюю улицу, я не стала зажигать все лампы. Одну оставила у прилавка, вторую – у задней двери, третью – на низкой полке возле жаровни. Полный свет делал нас удобной мишенью. Полная темнота пугала Тивена.

Пришлось выбирать между страхами.

Лавка пахла травами, мокрым деревом, хлебной коркой и слабой гарью. За день я трижды обновила пороговую печать. Под дверью лежала свежая соль, медная нить в стене была натянута заново; Остан помог, хотя бурчал, что не верит в “целительскую паутину”. Рута поставила у заднего хода ведро песка, потому что после найденного масла перестала доверять воде. Марек с двумя кузнецами весь вечер “чинил” навес напротив и стучал так громко, будто собирался перековать нижнюю улицу вместе с мостовой.

Люди Эррена ушли с виду.

Не исчезли. Я знала, где они стоят: у моста, у кузницы, на верхнем повороте, возле пустого свечного склада. Без гербов. Без громких команд. Без черного крыла на груди. Для Медного Брода они теперь выглядели почти как случайные путники, которые слишком хорошо держат спины.

Эррен за день выходил из лавки только дважды.

Один раз – отдать распоряжения. Второй – принять записку от посыльного.

Записку он прочитал у порога, не пряча от меня.

“Черный Кряж сообщает: приемка металлов за указанный период в архиве не найдена. Старший хранитель Харвик Морн находится в зале совета. Приказов на выезд серых отрядов не отдавалось.”

Я прочитала и вернула лист.

– Быстро подчистили.

– Или записи хранились отдельно.

– Ты правда собираешься выбирать мягкие слова?

Эррен сложил бумагу.

– Нет. Просто учусь не бить раньше, чем вижу цель.

– Полезное умение. Жаль, что пришло поздно.

Он посмотрел на меня.

Я ожидала раздражения. Увидела усталость.

– Да.

С этим “да” было трудно спорить.

Ближе к ночи Рута велела нам всем есть.

Не предложила. Велела.

Поставила на стол похлебку с луком, хлеб, сыр, кружку горячей воды для меня и крепкий отвар для Эррена. Ему она подала напиток в моей старой глиняной кружке с трещиной у ручки. Не из особого отношения: других чистых просто не осталось, а грязные Рута не давала даже драконам.

– Пей, – сказала она ему. – Если рухнешь, мне тебя не поднять.

Эррен посмотрел на кружку.

– Спасибо.

Рута так резко подняла брови, что почти уронила ложку.

– Не заболел?

– Пока нет.

– Смотри мне. Больных драконов я не лечу. У меня лавка не рассчитана на такую тушу.

– Это не ее лавка, – сказала я.

– Сегодня вся нижняя улица моя, пока вы все не начнете думать головой.

Эррен взял кружку обеими руками.

Не как господин, которому подали напиток, а как человек после длинной дороги, которому дали что-то горячее. Тивен под прилавком наблюдал за этим из-под одеяла. Его взгляд задержался на кружке, потом на руках Эррена.

Рута тоже заметила.

– Мальчик, – сказала она, даже не поворачиваясь, – если хочешь, у меня есть такая же похлебка без лука. Потому что лук сегодня вел себя плохо и не всем положен.

Тивен молчал.

Рута поставила маленькую миску на пол рядом с прилавком и отошла.

– Она будет там. Ей все равно, когда ее съедят. Она терпеливая. Не то что некоторые.

Через несколько минут из-под прилавка показалась рука.

Миска исчезла в темноте.

Рута победно посмотрела на меня.

Я сделала вид, что не заметила.

После еды Остан ушел проверять двор. Рута осталась на кухне, но дверь держала открытой. В лавке стало тише. Не спокойно. Просто меньше голосов.

Тивен снова задремал, на этот раз с пустой миской рядом.

Я понесла грязные чашки в заднюю комнату.

Эррен взял две раньше, чем я успела возразить.

– Я сам.

– Я не просила.

– Я не говорил, что просила.

– Вот в этом и проблема.

Он остановился.

Посмотрел на чашки, потом на меня.

– Можно?

Простое слово.

Без нажима.

Я могла сказать нет. По привычке. Из злости. Из той части себя, которая пять лет выживала без его рук и не собиралась давать им место рядом с моими вещами.

Но посуда была грязная.

А я устала.

– Можно.

Мы вышли в заднюю комнату, где на низком столе стоял таз с водой. Лампа горела тускло. На полке сушились связки мяты и зверобоя, под потолком висел корень дремницы, завернутый в марлю. За стеной Рута гремела кастрюлями тише обычного, но достаточно громко, чтобы напомнить: она рядом.

Эррен поставил чашки в таз.

Некоторое время мы мыли посуду молча.

Нелепое занятие для разговора, который должен был случиться пять лет назад.

Я держала треснувшую кружку. Он – деревянную миску Тивена. Его пальцы были слишком большими для мелкой посуды; вода стекала по запястьям, темнела на манжетах. Вид главы Черного Кряжа, моющего детскую миску в моей задней комнате, мог бы показаться смешным, если бы за стеной не спал ребенок, которого этот же дом однажды потерял.

– В ту ночь, когда Тивен исчез, – сказал Эррен, – Харвик пришел ко мне первым.

Я не подняла головы.

– До того, как позвали меня?

– Да.

Кружка в моей руке скользнула. Я удержала.

– Что он сказал?

– Что в детской пожар. Что стража мертва. Что кормилица убита. Что ребенок... – он замолчал.

– Что ребенок мертв?

– Да.

Вода в тазу стала серой от золы на чашках.

– Он сказал, тело нашли?

– Нет.

– И ты не спросил?

Эррен сжал деревянную миску так, что она тихо скрипнула.

– Спросил. Он сказал, от тела остался пепел. Что огонь наследника вырвался, когда его вынесли через окно. Что такое случается с детьми сильной крови, если их усыпить неправильными травами.

– Моими травами.

– Да.

Я медленно вытерла кружку.

– Ты знал, что это ложь. Даже тогда мог знать. Драконий ребенок не сгорает в собственный пепел без кости, крови, запаха тела. Не так. Не в той колыбели.

– Я знал это разумом.

– А выбрал не разум.

Он поставил миску в сторону.

– Я выбрал страх.

Слова прозвучали глухо. Без попытки сделать их красивее.

Я наконец посмотрела на него.

Эррен стоял напротив, между полкой с травами и старым шкафом, слишком большой для этой комнаты, слишком усталый для своего имени. Свет лампы резал лицо снизу, подчеркивая скулы и темные тени под глазами. В нем не было прежней неприступности. Не сейчас.

– Какой страх? – спросила я.

Он долго молчал.

– Что я сам не удержал его.

Ответ был не тем, которого я ждала.

– Тивен родился с огнем сильнее моего в его возрасте, – продолжил Эррен. – Сильнее, чем у Далгира. Тело слабое, кровь рода слишком густая, покоя почти нет. Целители говорили: перерастет. Харвик говорил: наследники Драугаров не бывают слабыми, просто женщины вокруг него боятся жара.

– Конечно, Харвик так говорил.

– Я видел, что это неправда. Видел, как Тивен уставал после каждого всплеска. Как ты сидела с ним ночами, потому что твои печати держали мягче родовых. Я видел.

– И молчал.

– Да.

Это короткое “да” снова оказалось тяжелее оправдания.

Я вспомнила младенца в колыбели: горячие ладони, слипшиеся темные ресницы, слабый запах молока и дыма. Вспомнила, как Харвик стоял у двери и говорил, что мальчик должен привыкать к огню, а не к рукам целительницы.

Тогда я ненавидела Харвика.

Но Эррен был в комнате. И Эррен молчал.

– Когда он исчез, – сказал он, – Харвик дал мне простую правду. Ребенок погиб не потому, что я позволил давить на него. Не потому, что родовой дом был опасен для собственного наследника. Не потому, что я не заметил гниль рядом. А потому, что женщина, которой я доверил детскую, оказалась предательницей.

Я положила кружку на стол.

– Удобно.

– Да.

Он сказал это сразу.

Без защиты.

– Это было удобно. Чудовищно, но удобно. Моя боль получила лицо. Моя вина получила выход. Я мог ненавидеть тебя вместо того, чтобы смотреть на себя, на Харвика, на совет, на род, на стены, которые считал безопасными.

Я молчала.

Он посмотрел на свои мокрые руки.

– В ту ночь я не хотел правды. Я хотел виновного.

Слова были правильные.

Слишком поздние.

Но правильные.

И именно поэтому они причиняли боль иначе, чем оправдания.

Я отвернулась к полке, взяла сухую ткань и начала вытирать стол, хотя там уже было чисто.

– У северных ворот ты спросил, почему я не плачу, – сказала я.

Он поднял голову.

– Помню.

– Я не плакала, потому что думала: если начну, ты решишь, что это вина. Если буду кричать, Харвик скажет – истерика. Если упаду на колени, совет назовет признанием. Мне оставалось только стоять прямо. Даже это вы потом использовали бы против меня, если бы понадобилось.

Он закрыл глаза.

– Найра.

– Не надо.

– Я должен...

– Нет. Не начинай с “должен”. Не сейчас.

Он замолчал.

За стеной тихо кашлянул Тивен. Мы оба повернулись к двери, но Рута сразу сказала из лавки:

– Спит. Просто ворчит носом.

Я выдохнула.

Эррен оперся ладонями о край стола и опустил голову.

– Я искал его.

– Знаю. Ты уже сказал.

– Нет. Я хочу, чтобы ты знала как.

– Зачем?

Он посмотрел на меня.

– Потому что это тоже часть моей вины.

Я сложила мокрую ткань.

– Говори.

– Первые месяцы я перевернул северные дороги. Все заставы, переправы, погребальные костры, рынки, куда могли продать ребенка с драконьей кровью. Нашел троих детей с похожим огнем. Ни один не был Тивеном. Потом Харвик приносил отчеты: следы ведут к южным болотам, потом к мертвым культистам, потом к людям, которые уже не могли ответить. Каждый след был почти правдой. Почти.

– Он кормил тебя ложью дозированно.

– Да. И каждый раз я верил, потому что хотел верить, что поиск идет. Что я делаю все.

Я посмотрела на него.

– А меня?

Он замер.

– Ты искал меня?

Молчание ответило раньше него.

Но я все равно ждала.

– Нет, – сказал он наконец.

Одно слово.

Лучше, чем ложь.

Хуже, чем нож.

– Почему?

Он провел рукой по лицу. На пальцах осталась вода.

– Потому что если бы нашел, пришлось бы снова услышать то, что ты говорила в детской. А я еще не был готов узнать, что ты могла быть права.

Я кивнула.

Не потому, что приняла. Потому что поняла.

– Вот это и есть твоя вина, Эррен.

Он смотрел на меня.

– Не в том, что тебя обманули. Обмануть можно любого. Не в том, что ты обезумел от боли. Боль ломает даже сильных. Твоя вина в том, что ты не спросил. Тогда – не спросил. Потом – не искал ответ у меня. Пять лет ты искал сына везде, кроме той правды, которую я пыталась сказать тебе в первые минуты.

Его лицо будто стало старше.

– Да.

– И сейчас, если ты снова начнешь решать за Тивена, за меня, за всех, кто стоит ниже твоего герба, ты сделаешь то же самое. Только аккуратнее. С охраной, с заботой, с правильными словами. Но то же самое.

Он долго молчал.

Потом сказал:

– Я не знаю, как быть отцом ребенку, который боится меня.

Голос был низким. Почти сорванным.

Я не ожидала, что он скажет это.

Не так.

– Сначала перестань быть для него главой рода.

– Я не умею быть кем-то другим.

– Научишься.

– А если не успею?

Я посмотрела в сторону прилавка, хотя из задней комнаты его не было видно.

– Тогда отойдешь и позволишь быть рядом тем, кого он не боится.

Эррен молчал.

Это был самый трудный ответ. Не для меня – для него.

Потом он тихо сказал:

– Хорошо.

Я устала от этого слова.

Но сегодня оно хотя бы не расходилось с делом.

– Я не прошу у тебя прощения, – произнес он.

– Правильно. Я бы не дала.

Он кивнул.

– Знаю.

За дверью задней комнаты Рута снова загремела чем-то нарочито громко. Наверное, давала нам понять, что если разговор станет совсем тяжелым, она войдет и спасет всех кастрюлей.

Эррен посмотрел на дверь, потом снова на меня.

– Что мне делать сегодня ночью?

Я вытерла руки.

– Не уходить далеко. Не подходить близко. Если Тивен проснется, говорить только простое. Не обещать вечного. Не произносить “Черный Кряж”, “забрать”, “наследник”. Не трогать его вещи. Особенно чешую.

– Я понял.

– И спать.

Он почти усмехнулся.

– Не думаю, что смогу.

– Это не просьба. Если ты свалишься завтра, мне придется тратить силы на тебя. Я не хочу.

– Суровая забота.

– Расчет.

– Конечно.

Я взяла сухую ткань и повесила у печи.

Некоторое время мы снова молчали. Уже иначе. Не легче, нет. Но между нами впервые не стоял крик, который оборвали пять лет назад. Он все еще был рядом, в углах, под полками, в воде, где мы мыли детскую миску. Просто теперь у него появились слова.

Из лавки донесся тихий голос Тивена:

– Найра?

Я сразу вышла.

Мальчик лежал под прилавком, глаза открыты, чешуя у груди. Рута сидела рядом на полу, скрестив ноги и держа в руках кружку.

– Я здесь, – сказала я.

Тивен посмотрел за мою спину.

Эррен остановился в дверях задней комнаты.

– Он уйдет? – спросил мальчик.

Я не ответила за Эррена.

Эррен сам опустился на корточки там, где стоял. Далеко. Слишком далеко, чтобы дотянуться.

– Если ты хочешь, я выйду на улицу, – сказал он.

Тивен думал.

– Серые там.

– Мои люди тоже.

– Они твои?

– Да.

– А если плохие?

Эррен не дрогнул, хотя вопрос был страшнее любого обвинения.

– Тогда Найра скажет мне, и я уберу их.

Тивен посмотрел на меня.

– Скажешь?

– Скажу.

Он снова посмотрел на Эррена.

– Спать будешь?

Эррен, кажется, не сразу понял.

– Я?

– Ты сказал, если уйдешь, там серые.

Эррен медленно вдохнул.

– Я могу остаться у двери. Если Найра разрешит.

Вот теперь он повернулся ко мне.

Не приказал. Не сообщил. Не решил.

Спросил.

Я посмотрела на лавку.

На дверь с обновленной печатью. На прилавок, под которым лежал ребенок. На Руту, которая делала вид, что рассматривает кружку, хотя слушала каждое слово. На Остана за задней дверью, чей силуэт виднелся сквозь щель. На Эррена у стены, который сегодня впервые сказал вслух то, чего пять лет избегал.

Разрешить ему остаться было опасно.

Не разрешить – тоже.

Тивен ждал моего ответа, но смотрел на дверь. Ему было важно не то, где спит Эррен. Ему было важно, уйдет ли еще один взрослый после того, как сказал “я здесь”.

– На лавке у входа, – сказала я. – Не ближе.

Эррен кивнул.

– Спасибо.

– Это не для тебя.

– Знаю.

Рута поднялась, ворча:

– Значит, дракону лавку, мне кухню, Остану двор, Найре вообще ничего, потому что она, конечно, железная.

– Я посплю на стуле.

– Ты поспишь, когда я скажу.

– Рута.

– Не начинай со мной. Я сегодня видела, как дракон мыл пол. Мир уже и так странный.

Тивен вдруг тихо фыркнул.

Очень тихо.

Почти незаметно.

Но все услышали.

Никто не сказал об этом. Хрупкие вещи нельзя сразу показывать пальцем.

Эррен устроился на лавке у входа. Сапоги снял и поставил у стены, как велела Рута. Оружие оставил снаружи под охраной. Перчатки так и не надел. Лег не полностью – скорее сел, прислонившись спиной к стене, но глаза закрыл.

Тивен долго смотрел на него из-под прилавка.

Потом спросил:

– Он правда не заберет?

Я села рядом на пол, прислонилась плечом к прилавку и почувствовала, как усталость накрывает тело тяжелой тканью.

– Сегодня нет.

– А завтра?

– Завтра спросишь снова.

Он подумал.

– А если я скажу нет?

Я посмотрела на Эррена.

Он не открыл глаз, но я знала: слышит.

– Тогда он услышит.

Тивен молчал.

Потом вытащил из-под одеяла маленький кусок хлеба и положил его на край пола между собой и лавкой у двери.

Не близко к Эррену.

На середину пути.

Эррен не шевельнулся.

Только пальцы на его колене сжались, потом медленно раскрылись.

Тивен спрятался обратно под одеяло.

Я закрыла глаза.

Лавка не стала безопасной. За дверью были люди, которые умели писать угрозы на дорогой бумаге и прятать масло у стен. В Черном Кряже сидел Харвик Морн. Вирна Кресс ехала по дороге с чистыми перчатками и, возможно, уже готовила новую мягкую ложь.

Но в эту ночь дракон спал у порога моей лавки не как хозяин.

Как тот, кого пустили только до двери.

И это было первое правильное место, которое он занял за пять лет.