Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына (СИ)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 18:48

Текст книги "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

Жанр:

Бытовое фэнтези

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 15. Имя из детской

Вирна уехала, но после нее в лавке стало теснее.

Не от людей. Людей как раз было немного: Рута у печи, Эррен у двери, Иста на низкой лавке с одеялом на плечах, Тивен у прилавка, наполовину в тени, наполовину в свете лампы. Остан все еще не вернулся с болотной дороги. За окнами стояли чужие глаза совета, городские слухи и страх, который теперь не уходил даже днем.

Тесно стало от сказанного.

“В детской тоже пахло цветами.”

“Окно открыли потом.”

Тивен произнес эти слова тихо, почти без силы, и сразу спрятался обратно под одеяло. Но они остались на столе рядом с ларцом Вирны, лекарствами и тетрадью из Серого приюта.

Эррен стоял так неподвижно, что, казалось, даже дыхание держит на замке.

Я не смотрела на него. Если бы посмотрела, пришлось бы увидеть в его лице то, что сейчас не помогло бы никому: новый удар, позднее понимание, желание схватить сына за плечи и просить вспомнить все сразу.

А этого нельзя было делать.

С ребенком нельзя обращаться как с запертой шкатулкой, даже если внутри лежит правда, которую ждали пять лет.

– Сначала Иста, – сказала я.

Эррен медленно повернул голову ко мне.

– Найра...

– Сначала Иста. У нее на руке серое железо. Мы уже отложили достаточно.

Иста тут же прижала запястье к груди.

Цепочка под повязкой звякнула. Очень тихо, но Тивен услышал и дернулся. Я тоже. После таких дней звук металла становится громче, чем должен.

– Сейчас? – спросила Иста.

– Да. Если ты готова.

Она посмотрела на ларец.

– Это от нее.

– Я проверила травы. Ядра нет, подмены нет. Купена настоящая, смола чистая, медная пыль без примеси железа. Вирна дала нам то, что нужно.

– Почему?

Рута фыркнула у печи.

– Потому что такие, как она, любят быть полезными ровно там, где потом можно выставить счет.

– Рута, – сказала я.

– Что? Девочка спросила, я ответила.

Иста опустила взгляд на запястье.

– Если от нее, может быть плохо.

– Может, – сказала я. – Поэтому я не буду использовать ничего без проверки. И буду делать медленно.

– Серые тоже делали медленно.

Тивен в тени прилавка сжал чешую.

Эррен закрыл глаза.

Я присела перед Истой, чтобы не нависать.

– Тогда проверим каждую часть. Я покажу все, что беру. Ты можешь сказать “стоп”. Можешь стукнуть ногой, если слово не выйдет. Тивен будет смотреть, если хочет. Рута будет рядом. Эррен останется у двери. Никто не держит тебя силой.

Иста перевела взгляд на Тивена.

– Ты будешь?

Он кивнул.

– Если скажешь стоп, я услышу.

Она смотрела на него серьезно.

– А если они не услышат?

– Я скажу громче.

Это было сказано без геройства. Просто как дело, которое он мог сделать.

Иста согласилась не мне.

Ему.

Мы устроили место у печи.

Не на столе. На столе Тивен переживал боль, и я не хотела класть Исту туда же, если можно было иначе. Рута принесла низкую скамью, две чистые простыни, таз с теплой водой и маленькую лампу. Я поставила рядом медную пластину, щипцы, тонкий клин, пилку из мягкого сплава, банку с мазью, пузырек купены, янтарную смолу и повязки.

Все на виду.

Эррен отошел к двери сам. Сел на лавку, положил голые ладони на колени. Перчатки по-прежнему лежали на верхней полке у порога. Он даже не смотрел в их сторону.

Иста следила за этим.

Тивен тоже.

Я развязала повязку на ее запястье.

Кожа под ней была хуже, чем утром. Не кровила – это и было плохо. Живой свежий ожог краснеет, мокнет, болит. Здесь кожа посерела, стала тонкой, почти прозрачной. Вокруг цепочки шла темная полоса. Серое железо не просто натирало. Оно держало остаток огня в таком состоянии, где тело привыкало к холоду и переставало звать на помощь.

– Будет больно? – спросила Иста.

– Да. Но по-другому.

– Как?

Я подумала.

– Не как когда тянут. Скорее как когда замерзшую руку опускают в теплую воду.

Она нахмурилась.

– Это больно.

– Да. Но это боль возвращения, не удержания.

Иста не поняла полностью, но кивнула.

Я начала с воды.

Не касалась металла. Сначала только кожа вокруг, очень медленно, по кругу. Вода была теплой, не горячей. Купена – на кончике палочки, чтобы не вызвать резкий жар. Иста напряглась, но не отдернула руку. Тивен сидел в двух шагах, завернутый в одеяло, с чешуей в ладони. Он смотрел не на цепь, а на лицо Исты.

Правильно.

Целитель иногда смотрит на рану. Другой ребенок – на боль.

– Печет, – сказала Иста.

Я убрала руку.

– Стоп?

Она удивилась.

– Я не сказала.

– Но сказала “печет”. Достаточно, чтобы остановиться.

Она подумала.

– Дальше можно.

Я продолжила.

Металл не поддавался сразу. Замок был маленький, почти игрушечный, но серое железо редко делают слабым. Снаружи браслет выглядел тонким, зато внутри шли две зазубренные полосы. Они цеплялись за кожу при каждом движении.

Я показала Истe пилку.

– Я не буду тянуть. Сначала раскрою замок.

– Он не открывается.

– Посмотрим.

– Серые говорили, не открывается.

– Серые много говорили.

Тивен тихо добавил:

– Не все правда.

Иста посмотрела на него.

– Не все, – повторила она.

Первый раз пилка скользнула по замку почти без звука. Второй – дала тонкий серый порошок. Я сразу смахнула его в отдельную чашку, чтобы он не попал на кожу. Рута подала влажную ткань. Эррен у двери не двигался.

На четвертом движении Иста стукнула пяткой по полу.

Я остановилась.

Тивен тут же сказал:

– Стоп.

– Я остановилась, – сказала я.

Иста дышала часто, но не плакала.

– Почему больно, если не тянешь?

– Потому что металл не хочет отдавать то, к чему привык. И твоя рука тоже привыкла к нему. Сейчас мы размыкаем и металл, и привычку тела.

– Тело глупое.

– Иногда. Но оно учится.

Она посмотрела на свое запястье.

– Мое плохо учится.

– Твое долго учили не тому.

Рута у печи тихо выдохнула.

Иста не ответила. Но через минуту сама протянула руку обратно.

Замок поддался через четверть часа.

Не резко. Сначала появилась тонкая щель, затем клин вошел глубже, потом одна половина браслета щелкнула. Звук был маленький, но Тивен закрыл глаза. Иста не закричала. Просто стала совсем белой.

– Дальше нельзя быстро, – сказала я. – Металл открыт, но не снят. Сейчас будет холод.

– Уже, – прошептала она.

Я знала.

Поэтому заранее приготовила теплую ткань, смолу и медную пыль. Нужно было сначала дать коже опору, потом снять браслет, потом сразу закрыть место мягкой печатью. Не магическим словом, не красивым сиянием. Смесью, теплом, давлением ткани и точным местом, где медь не даст остаточной искре уйти в глубину.

– Тивен, – сказала я. – Говори с ней.

Он испугался.

– Что?

– Простое. Что здесь.

Он посмотрел на Исту.

– Печь. Рута. Каша. Лампа. Найра ругается без голоса.

Рута фыркнула.

– Я могу и с голосом.

Иста дернула губами. Почти улыбнулась, но не решилась.

– Еще, – сказала я.

Тивен подумал.

– У двери Эррен. Без перчаток. На полке перчатки, но он их не берет. Вода рядом. Хлеб тоже. Окно закрыто.

Иста слушала.

Я сняла браслет.

Холод вышел сразу.

Не наружу – в руку. Я увидела, как кожа у запястья посинела, как пальцы Исты дернулись и согнулись, как плечо свело судорогой. Она стукнула ногой по полу, но я уже прижимала теплую ткань к коже.

– Стоп услышали, – сказал Тивен быстро. – Она остановилась. Просто держит тепло. Это не цепь.

Я на миг посмотрела на него.

Он понял это сам.

Иста задышала рвано.

– Холодно.

– Знаю.

– Не надевай.

– Не надену.

– Они надевали обратно.

– Я не надену.

– Если будет плохо?

– Будет плохо без него. Мы переждем.

Пальцы у нее дрожали. Я растерла кожу вокруг запястья через ткань, потом наложила смесь смолы, купены и медной пыли. Серое пятно на медной пластине рядом с рукой стало чуть ярче. Пепельная искра отозвалась. Слабая, почти незаметная, но уже не зажатая металлом.

– Есть, – сказала я.

Иста открыла глаза.

– Что?

– Огонь.

– Нет.

– Есть. Меньше, чем должен быть. Но есть.

Она посмотрела на свою руку, на повязку, на раскрытый браслет в чашке.

– Он мой?

– Да.

Вопрос был странным только для тех, у кого никогда не забирали собственное тело по частям.

Иста медленно прижала забинтованное запястье к груди.

– Мой.

Тивен смотрел на нее так, будто это слово надо было запомнить.

Эррен у двери опустил голову.

Не демонстративно. Просто не выдержал смотреть прямо.

Я положила браслет в отдельную медную коробку. Не к ошейнику Тивена. У каждого ребенка должно быть свое доказательство, не смешанное с чужой болью. Потом записала: “Иста Риварн. Браслет серого железа снят в лавке «Третий жар». Реакция: холод, слабый отклик пепельной искры, сознание сохранено.”

– Зачем пишешь? – спросила Иста.

– Чтобы никто потом не сказал, будто этого не было.

Она подумала.

– Напиши, что я сказала стоп.

– Напишу.

Я написала.

Иста Риварн сказала “стоп” жестом. Процедура была остановлена.

Тивен придвинулся ближе, чтобы увидеть строку.

– Такое пишут?

– Теперь пишут.

Он долго смотрел на бумагу.

Потом тихо сказал:

– Они не писали.

– Знаю.

– Там писали только номер.

– Здесь не там.

Он сжал чешую, но не спрятался.

Остан вернулся, когда я заканчивала повязку.

Он вошел через задний двор, мокрый по колено, с рваным краем плаща и связкой болотной купены в руке. На щеке у него была свежая царапина.

Рута увидела первой.

– Кто?

– Ветка.

– Ветка с ножом?

– Бывают агрессивные кусты.

– Остан.

Он положил купену на стол.

– Двое людей Кресс стояли у болотной дороги. Не нападали. Ждали, где я выйду. Один пошел за мной до старой мельницы, там я его потерял. Второй, возможно, все еще на дороге.

Эррен поднялся.

– Опишешь?

– Темно-синий плащ. Короткий меч. Левую руку держал слишком близко к боку, значит, там второй нож. Волосы светлые. На шее знак Кресс под воротом.

– Я знаю его, – сказал Эррен. – Линар. Сопровождает Вирну на выездах.

– Тогда Вирна не только следит, – сказала я. – Она проверяет, откуда мы можем получить лекарства.

– Или хочет, чтобы ты думала именно так, – сказал Остан. – Слишком заметно стояли. Профессиональные люди так не стоят, если не хотят, чтобы их увидели.

Рута поставила руки на бока.

– Прекрасно. Значит, нас пугают заметно, поджигают незаметно, лекарства дают с улыбкой, дети едят с пола. У кого-то есть нормальные новости?

Иста подняла руку с повязкой.

– Цепи нет.

Рута замолчала.

Потом подошла к ней, поставила рядом миску с теплым молоком и сказала:

– Вот это нормальная новость.

Иста впервые посмотрела на нее почти прямо.

– Можно мед?

– Можно два.

– Один.

– Два, я сказала. Не спорь с кухней.

Иста взяла молоко обеими руками. Забинтованную руку держала неловко, но сама. Это было важно.

Тивен перебрался ближе к прилавку и сел, опустив ноги на пол. Он все еще был бледный, повязка на шее выглядела слишком большой, но взгляд стал внимательнее. Не спокойнее. Просто в нем появилась работа.

Он думал.

И я боялась, о чем.

– Ты сказала, – произнес он, глядя на Исту, – если цепь снять, тело вспоминает?

Я вытирала инструменты и остановилась.

– Не совсем. Тело может начать чувствовать то, что цепь давила.

– А голова?

– Иногда тоже.

– Если помнит кусками?

Я медленно положила иглу на ткань.

Эррен у двери стал неподвижным.

– Тивен, – сказала я. – Ты не обязан вспоминать сейчас.

– А если само?

Я села напротив него.

Не слишком близко.

– Тогда мы будем идти медленно. Не будем тянуть.

Он смотрел на чешую в своей ладони.

– Я был маленький.

– Да.

– Очень?

– Да.

– Тогда я не должен помнить?

Вопрос был взрослый.

Слишком взрослый для ребенка в рубахе Ярса, с хлебной крошкой на одеяле.

– Не так, как взрослые, – сказала я. – Не целую картину. В таком возрасте чаще остаются запахи, звуки, куски света, ощущение рук, страх. Иногда слова, если их потом повторяли. Память может путать время. Поэтому мы не будем делать из каждого обрывка приговор.

Эррен посмотрел на меня.

Я знала, что он услышал это тоже: не давить, не хвататься за каждое слово как за меч.

Тивен кивнул.

– Я не картинку помню.

– А что?

Он поднес чешую ближе к груди.

– Запах.

В лавке стало тише.

Рута прекратила мешать молоко. Остан остался у задней двери, но повернул голову. Иста сидела у печи, прижимая чашку к губам.

– Какой? – спросила я.

– Цветы. Холодные. Как от нее.

Вирна.

Я не произнесла имя.

– В детской?

Тивен кивнул.

– Не всегда. В ту ночь.

Эррен сделал короткий вдох, но не сказал ни слова.

– Еще? – спросила я.

– Дым. Но не как огонь. Как мокрое.

– Смола?

– Да. И железо.

Он коснулся повязки на шее.

– Сначала не было железа. Потом было.

Я записывала быстро.

Не рядом с ним. На столе, чтобы он видел, что я не прячу. Каждую фразу коротко, без украшений.

Запах холодных цветов. Мокрая смола. Железо появилось после.

– Руки помнишь?

Он закрыл глаза.

– Не лицо. Руки. Светлые. Они держали ткань. Не меня. Ткань.

– Какую ткань?

Он нахмурился.

– У носа.

У меня похолодели пальцы.

Усыпляющая ткань.

Не мои травы на столе, не чашка настоя, не ошибка дозировки. Ткань с составом, которым можно быстро лишить ребенка сознания.

– Запах трав был?

– Горький.

– Мои травы пахли?

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

– Твои пахнут теплым.

Так просто.

Так неточно для суда.

И так точно для ребенка.

Я не смогла сразу продолжить.

Эррен смотрел на меня. Не просил. Не оправдывался. Просто ждал, пока я смогу вдохнуть.

– Потом? – спросила я.

Тивен опустил глаза.

– Голос.

– Чей?

Он пожал плечом, но сразу сжался, будто ожидал, что неправильный ответ ударит.

– Не знаю.

– Ничего. Скажи, какой.

– Старый. Сухой.

Харвик.

Рута сжала ложку так, что дерево треснуло.

– Что говорил? – спросила я.

– Не все слова. Куски.

– Какие?

Тивен закрыл глаза и начал говорить медленно, с паузами. Не как человек, который рассказывает. Как тот, кто достает из темноты мокрые, скользкие вещи и не знает, какую можно держать в руках.

– “Не окно... потом окно.” Потом... “Тарн...” – Он нахмурился сильнее. – “Тарн придет после.”

Я перестала писать.

Эррен сделал шаг.

И остановился сам.

Тивен открыл глаза.

– Это плохо?

– Нет, – сказала я. Голос вышел тише, чем нужно. – Это важно.

– Я не знаю точно.

– Ты и не должен знать точно.

– Они потом говорили другое.

– Кто?

– Серые. Когда я плакал. Говорили: “Тарн открыла окно. Тарн отдала. Тарн плохая.” А я... – Он замолчал и прижал чешую к груди. – Я не видел тебя.

Я не двигалась.

– Я видел светлые руки. И Харвика.

Эррен произнес очень тихо:

– Ты видел Харвика?

Тивен сразу напрягся.

Я повернулась к Эррену.

Он поднял ладонь.

– Прости. Не спрашиваю.

Тивен дышал часто, но не ушел под прилавок.

– Не лицо, – сказал он сам через минуту. – Цепь. Серебро. Звук.

Харвик носил серебряную цепь старшего хранителя. Всегда. Даже ночью, если выходил к родовым печатям. Я помнила, как она лежала на его темном одеянии в детской, когда он сказал: “Вот и она.”

– Цепь на груди? – спросила я.

Тивен кивнул.

– Звенела.

Я записала.

Серебряная цепь. Сухой голос. “Тарн придет после.” “Окно потом.”

Эррен стоял у двери задней комнаты, но сейчас выглядел так, будто сам находится в том коридоре пять лет назад и наконец слышит звуки, которые не захотел услышать тогда.

– Потом меня несли, – сказал Тивен.

– Через окно?

Он покачал головой.

– Вниз.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Тетрадь не врала.

Основной вывоз – нижний служебный ход.

– Лестница? – спросила я.

– Темно. Камень. Вода капает. Руки держат сильно. Я хотел... – Он запнулся.

– Что хотел?

– К тебе.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

И мне стало почти нечем дышать.

Он был слишком мал, чтобы знать слова. Слишком мал, чтобы помнить лицо как взрослый. Но тело помнило руки, которые снимали жар мягко. Голос. Запах моих трав. Тепло, которое не держало.

Он хотел ко мне.

А я в это время стояла в детской над пустой колыбелью и кричала про карниз.

– Ты не могла, – сказал Тивен вдруг.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел прямо на меня. Бледный, усталый, с повязкой на шее и чешуей в руке.

– Ты не несла.

Слова были маленькие.

Не судебные.

Не полные.

Но они прошли через меня так, как не проходила ни одна бумага.

Я думала, что уже получила доказательство своей невиновности в Сером приюте: тетрадь, запись Харвика, ложное окно, служебный ход. Оказалось, что бумага может очистить имя перед законом, но не снимает то, что пять лет лежало под ребрами.

А ребенок, которого ты не спасла, может сказать три слова – и это место начинает кровить заново.

– Нет, – сказала я. – Не несла.

Тивен кивнул.

Как будто это он меня успокаивал.

Эррен отвернулся.

Не полностью. Просто повернул голову к двери и закрыл глаза. Но я видела, как у него двинулась челюсть. Как руки раскрылись и снова сжались. Как он удержал себя от того, чтобы сейчас сделать с этим признанием что-то громкое, мужское, разрушительное.

Не сделал.

Остался.

– Что еще? – спросил Тивен сам.

Я нахмурилась.

– Что?

– Надо дальше?

– Нет. На сегодня хватит.

– Но...

– Тивен, хватит. Память не надо выжимать. Она и так дала много.

Он посмотрел на Исту.

Та сидела у печи с чашкой и слушала, не моргая. Ее забинтованная рука лежала на коленях. Цепи больше не было.

– Если не говорить, они снова скажут по-своему, – сказал Тивен.

Иста очень тихо добавила:

– Они всегда говорят по-своему.

Рута поставила молоко на край печи.

– Тогда будем записывать, когда сможете. Не когда они хотят.

Я кивнула.

– Да. Завтра. Или ночью, если само придет. Но не силой.

Эррен подошел к столу.

Медленно, чтобы Тивен видел.

– Можно посмотреть запись? – спросил он.

Я отдала лист.

Он читал долго.

Не потому что слов было много. Потому что каждое слово меняло ту ночь окончательно.

“Запах холодных цветов.”

“Ткань у носа.”

“Сухой голос.”

“Не окно... потом окно.”

“Тарн придет после.”

“Серебряная цепь.”

“Вниз. Камень. Вода.”

Он положил лист обратно.

– Это нужно скопировать.

– Скопируем.

– Рувику.

– Да.

– И отдельно в городскую канцелярию.

– Да.

Он посмотрел на меня.

– И в Черный Кряж.

– Осторожно.

– Не совету. Ключникам хранилища.

Вот это было уже новое.

– Почему им?

– Если Харвик использовал нижний ход, серое железо и хранилище, ключники либо участвовали, либо боялись, либо не знали всего. Но если они увидят, что есть живые дети и записи с номерами, кто-то может сломаться.

– А если не сломается?

– Тогда мы узнаем, кто стоит с ним.

Логично.

Опасно, но логично.

– Писать будешь ты, – сказала я. – Но формулировки мои.

Он почти кивнул.

– Разумеется.

Рута усмехнулась.

– Быстро учится.

Эррен посмотрел на нее.

– Стараюсь.

– Не расслабляйся. У нас тут экзамены каждый день.

Тивен тихо выдохнул.

Не смех. Но рядом.

Иста вдруг протянула руку к браслету в медной коробке.

Я остановила ее.

– Не трогай.

– Я не хочу. Просто...

– Что?

– Запиши тоже. Что сняли. Что я сказала стоп. И что он услышал.

Она кивнула на Тивена.

Я написала.

Тивен Драугар подтвердил остановку процедуры после жеста Исты Риварн.

Рута наклонилась через мое плечо.

– Звучит слишком сухо.

– Для бумаги хорошо.

– А для жизни?

Я взяла другой лист.

На нем, ниже двух имен, написала:

Иста сказала “стоп”. Ее услышали.

Тивен сказал, что Найра не несла его из детской. Его услышали.

Тивен смотрел на эти строки долго.

Потом спросил:

– Это останется?

– Да.

– Даже если они скажут другое?

– Особенно если скажут другое.

Он кивнул и снова спрятал чешую под одеяло.

Остан подошел к окну и отодвинул ставню на волос.

– Наши наблюдатели ушли.

– Совсем? – спросила Рута.

– С улицы. Это не значит совсем.

– Конечно не значит. Нормальные новости, как всегда, умерли по дороге.

Эррен взял свой плащ.

– Я отправлю человека к Рувику.

– Не одного, – сказал Остан. – Дороги смотрят.

– Двоих. Разными путями.

– Лучше трех, – сказала я. – Один к Рувику. Один к Мареку с копией. Один к писарю. И пусть каждый думает, что несет главное.

Эррен посмотрел на меня.

– Ты бы хорошо вела осаду.

– Я вела лавку пять лет. Почти то же самое, только вместо стрел – долги и чужая глупость.

Рута довольно кивнула.

– Вот это правда.

Эррен впервые за день почти улыбнулся.

Совсем коротко.

Потом ушел к порогу отдавать распоряжения.

Не с оружием. Не с криком. Тихо, через приоткрытую дверь, так, чтобы дети не слышали слишком много.

Я осталась у стола и переписала воспоминания Тивена трижды.

Рука болела. Чернила ложились неровно. Но я писала каждую строку, пока они не стали устойчивыми. Не в памяти – на бумаге.

Запах цветов.

Ткань.

Харвик.

Окно после.

Найра пришла после.

Каждая копия сушилась на отдельной полке. Рута поставила рядом лампу, чтобы чернила быстрее схватились, и сказала, что если кто-нибудь чихнет на доказательства, она не отвечает за последствия.

Иста уснула у печи после молока.

Без цепи.

Сначала она несколько раз просыпалась и хваталась за запястье, проверяя, не вернулся ли металл. Потом усталость победила. Ее забинтованная рука лежала поверх одеяла. Пальцы оставались холодными, но уже не синели.

Тивен не спал.

Я видела по глазам под прилавком.

– Болит? – спросила я.

– Нет.

– Страшно?

Он подумал.

– Да.

– Из-за того, что вспомнил?

– Из-за того, что не все.

Я села рядом.

– Не нужно все сразу.

– А если там еще важное?

– Значит, придет, когда сможет.

Он смотрел на пол.

– Я хотел к тебе.

Я закрыла глаза.

На миг.

– Я бы пришла, если бы знала куда.

– Знаю.

Он сказал это так просто, что я не выдержала и опустила голову.

Не заплакала.

Не при нем.

Но что-то внутри, натянутое пять лет назад у северных ворот, дало первую настоящую трещину.

Тивен осторожно вытянул руку из-под одеяла.

В ладони была не чешуя.

Кусок хлеба.

Он положил его рядом со мной.

– Это твое.

– Почему?

– Ты тоже не ела.

Я смотрела на этот сухой кусок хлеба и не могла сказать ни слова.

Рута с кухни вдруг громко объявила:

– Если кто опять раздает мой хлеб вместо того, чтобы есть, я сейчас всех накормлю ложкой лично.

Тивен быстро убрал руку.

Но хлеб оставил.

Я взяла его.

Откусила.

Он смотрел, пока я не прожевала.

Только тогда закрыл глаза.

Эррен вернулся через несколько минут. Увидел хлеб в моей руке, Тивена под одеялом, Исту у печи, Руту на кухне, бумаги на полках.

Ничего не сказал.

Правильно.

Не все важное нужно трогать словами.

Поздно вечером пришел ответ от Рувика.

Не письмом. Сам Рувик.

Он вошел через задний двор, без плаща с гербом, в простом темном камзоле. На лице была пыль дороги, на руке – свежая царапина.

– За мной следили, – сказал он вместо приветствия. – Не люди совета. Кресс.

Эррен поднялся.

– Что в Черном Кряже?

– Харвик требует вашего возвращения. Совет расколот. Часть требует немедленно признать Тивена и забрать его под родовую охрану. Часть считает, что мальчик может быть подменой. Дом Риварн отправил запрос о девочке, но не требует ее возврата.

Иста во сне шевельнулась.

Я спросила:

– Почему не требует?

Рувик посмотрел на нее.

– Потому что если она жива, ее отец должен будет объяснить, кто подписал акт о смерти.

– Он подписал?

– Да.

Рута тихо выругалась.

Эррен спросил:

– Ключники?

– Один исчез. Второй заперт в Черном Кряже под предлогом болезни. Третья...

– Третья? – переспросила я.