Текст книги "Попаданка в тело ненужной жены (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7. Тайна тела

Библиотека располагалась в той части дома, куда, судя по всему, обычные гости попадали редко.

Чем дальше мы с Мирой шли по восточному крылу, тем меньше становилось роскоши и тем больше – тишины. Ковры сменились гладким темным камнем, стены – деревянными панелями, окна сузились. Здесь не было салонной красоты. Только порядок, прохлада и ощущение, что в этих коридорах хранят не уют, а знания и тайны.

Мне это нравилось куда больше парадной части поместья.

У двери в библиотеку Мира остановилась.

– Я подожду снаружи, госпожа.

– Почему?

Она замялась.

– Архивариус не любит, когда ему мешают. И… меня он терпит меньше, чем пыль.

– Очаровательно.

Я толкнула дверь сама.

Первое, что ударило в меня, – запах. Сухая бумага, кожа переплетов, пыль, старое дерево, чернила, воск. Настоящий запах места, где годы складываются в стопки и никого не волнует, удобно тебе или нет.

Высокий зал уходил вверх на два этажа. Полки до самого потолка. Лестницы на колесиках. Длинные столы. Шкафы со стеклянными дверцами. Отдельные ниши с картами, футлярами, подшивками бумаг. Свет падал сквозь узкие окна длинными холодными полосами. У дальней стены горела лампа под зеленоватым стеклом.

И рядом с ней сидел старик.

Настолько сухой и прямой, что казался вырезанным из дерева. Длинные седые волосы были убраны назад, нос – острый, лицо – морщинистое и недовольное уже самим фактом существования посетителей. На нем был темно-коричневый сюртук, на переносице – тонкие очки в серебряной оправе.

Он не встал.

Просто медленно поднял глаза поверх книги и посмотрел на меня так, как смотрят на неожиданную протечку в крыше.

– Леди Арден, – произнес он. – Неожиданно.

– С сегодняшнего утра мне уже говорят это как комплимент, – ответила я.

Старик моргнул.

– Любопытно.

– Мне тоже. Вы мастер Таллен?

– К несчастью для моего спокойствия – да.

Я подошла ближе.

– Мне нужна помощь.

– Это уже совсем неожиданно, – сухо заметил он. – Обычно в этом доме помощь библиотекаря нужна только тогда, когда кому-то срочно понадобилось красиво процитировать предков на приеме.

Он мне нравился.

Не потому, что был приветлив. Совсем нет. Но в его колючести не было сладкой фальши. А после дома Арденов это ощущалось почти как честность.

– Тогда мне повезло, – сказала я. – Я пришла не за красивыми цитатами.

Он закрыл книгу и положил на нее ладонь.

– И за чем же пришла леди, которая последний год избегала библиотеки так усердно, словно здесь хранили не книги, а ее врагов?

Я замерла.

– Я избегала библиотеки?

– Последние месяцы – особенно. Раньше бывали реже, чем следовало бы для женщины вашего происхождения, но все же бывали. Потом перестали вовсе.

Интересно.

Значит, Эвелина раньше все-таки пыталась искать ответы.

А потом либо испугалась, либо ей «помогли» перестать.

– Возможно, мне стало нехорошо от некоторых мест, – осторожно сказала я.

Он прищурился.

– От некоторых мест в этом доме вам и впрямь может стать нехорошо.

Я сразу уловила смысл.

– Вы знаете что-то о моем состоянии?

– Я знаю, что в этом доме слишком многие путают слабость с удобством, – ответил он.

Вот уже второй человек за день дает мне понять, что версия «нежная нервная жена» далеко не всех убеждала.

– Тогда скажу прямо, – произнесла я. – Думаю, у меня есть магический дар. Или был. Или его годами подавляли. Мне нужно понять, что именно я чувствую, почему некоторые вещи вызывают боль, и можно ли это как-то проверить.

Мастер Таллен смотрел на меня долго.

Очень долго.

Потом медленно снял очки, протер их платком и надел обратно.

– И почему вы решили спросить об этом именно меня, а не лекаря, которого так любят приглашать в ваши покои?

Я достала из кармана керамический пузырек и поставила на стол перед ним.

– Потому что лекарю я больше не верю.

Старик не изменился в лице, но пальцы у него слегка напряглись.

Он притянул пузырек ближе, осторожно открыл, вдохнул и сразу же скривился.

– Какая дрянь.

– Вы знаете, что это?

– Знаю достаточно, чтобы посоветовать вам немедленно перестать это принимать.

Я почувствовала, как внутри все собирается в одну ледяную линию.

– Это яд?

– Не в прямом смысле, – ответил он. – Умно подобранная смесь. Успокаивающие травы, притупляющие минералы, связывающие компоненты. Для здорового человека – просто средство, после которого мысли текут медленнее, воля становится мягче, а чувствительность падает. Для человека с тонким магическим восприятием – почти кандалы. Особенно при длительном приеме.

Я смотрела на него молча.

Он продолжил уже суше:

– Не убивает. Не парализует. Не оставляет очевидных следов. Просто делает вас менее… вами. Очень удобное средство, если нужно, чтобы женщина перестала чувствовать слишком много и задавать лишние вопросы.

В груди стало пусто.

Не от неожиданности. От подтверждения.

Эвелина не сходила с ума.

Ее действительно гасили.

– Кто мог это назначить? – спросила я.

– Формально – лекарь. Но такие средства не держат в доме без молчаливого согласия тех, кто распоряжается домом.

То есть кто-то из верхушки.

Свекровь? Муж? Оба? Кто-то еще?

– А мой дар? – спросила я. – Какой он?

Старик медленно поднялся.

Он оказался выше, чем казался за столом, и двигался не по-стариковски вяло, а удивительно точно.

– Идите за мной.

Он повел меня в дальнюю часть библиотеки, к застекленным шкафам, потом дальше, за тяжелую портьеру, скрывавшую узкий проход. За ней оказалась маленькая круглая комната без окон. Полки, стол, несколько странных предметов: чаши, камни, металлические пластины, рамки с кристаллами, тонкие нити, натянутые над деревянными подставками.

Комната ощущалась иначе.

Тише. Но не пусто. Воздух тут был плотнее, как перед грозой.

И как только я переступила порог, в висках знакомо кольнуло.

Я остановилась.

– Чувствуете? – спросил мастер Таллен.

– Да.

– Где именно?

Я медленно обвела взглядом комнату.

Слева слабее. У стола – сильнее. У дальней стены… почти как пульс.

Я указала туда.

Старик кивнул, будто именно этого и ждал.

На стене висела тонкая серебристая пластина, покрытая узором, похожим на переплетенные ветви.

– Это старый щитовой контур, – сказал он. – Защитная схема. Давно не активна полностью, но остаточный след есть. Большинство людей рядом с ней не почувствуют ничего. Максимум легкую прохладу. Вы почувствовали сразу.

Я подошла ближе.

От пластины действительно исходило нечто. Не свет. Не звук. Скорее внутреннее давление, словно мое тело узнает ритм, который ум пока не умеет назвать.

– Это значит?..

– Это значит, что вы не пусты, леди Арден.

От этих слов внутри что-то болезненно сжалось.

Надо же. Всего одна фраза. А будто кто-то вернул воздух в грудь.

– Тогда почему мой дар не проявлялся нормально?

Он посмотрел на меня пристально.

– Потому что некоторые способности не любят насилия. Их нельзя вытянуть из человека приказом или ожиданием. Они просыпаются тонко. Через чувствительность, доверие к собственным ощущениям, практику, безопасность. Если женщину годами убеждать, что ей все мерещится, если притуплять ее восприятие, если делать из нее послушную куклу, дар не исчезает. Он уходит глубже. И начинает пожирать носителя изнутри: головные боли, истощение, дурнота, срывы, страх определенных мест и вещей.

Эвелина.

Бокалы в руках.

Северная галерея.

Зеркальный кабинет.

Ночные капли.

Тошнота.

Страх.

Я медленно сжала пальцы.

– То есть я не больна.

– Не в том смысле, в каком вам внушали.

– А в каком тогда?

– Вы долго жили в разладе с собственной природой.

Старик произнес это без жалости, и оттого правда легла особенно жестко.

Да.

И Эвелина тоже. И я в прошлой жизни – если уж совсем честно.

Проверка

– Можно это доказать? – спросила я.

– Частично.

Он подошел к столу и взял тонкую металлическую рамку с прозрачным кристаллом в центре.

– Держите.

Я взяла.

Сначала ничего не произошло. Потом кристалл будто дрогнул изнутри, по нему пробежала едва заметная серебристая паутинка, и рамка нагрелась у меня в ладони.

Я вздрогнула.

– Что это?

– Простейший резонатор. Реагирует на прикосновение к магическому полю. У обычного человека останется холодным. У сильного мага вспыхнет. У того, чья чувствительность долго подавлялась, даст именно такую дрожь и нагрев.

Я смотрела на кристалл не отрываясь.

– Значит, это правда.

– Да.

Мне хотелось одновременно смеяться и плакать.

Не от счастья даже. От ярости.

Сколько месяцев, сколько, может быть, лет Эвелина жила рядом с этим знанием почти вплотную – и ее каждый раз убеждали, что ей кажется.

– Вы можете научить меня? – спросила я.

Мастер Таллен поставил на стол еще один предмет – небольшой плоский камень с тонкой серебряной сеткой по поверхности.

– Научить быстро – нет. Помочь начать слышать себя – возможно.

– Я согласна.

– Вы даже не спросили, какая будет цена.

Я посмотрела ему в глаза.

– После всего, что у меня уже забрали, возможность наконец понять себя звучит не как цена, а как роскошь.

Он слегка склонил голову. Не вежливо – оценочно.

– Сядьте.

Я села на стул у стола.

– Положите ладони на камень.

Я сделала, как он сказал.

Камень оказался прохладным, гладким.

– Закройте глаза, – произнес он. – И не пытайтесь ничего сделать. Это важно. Женщин вашего круга часто учат, что они должны либо нравиться, либо соответствовать. Но дар – не поклонник и не муж. Ему не нужно ваше старание. Ему нужно, чтобы вы перестали лгать себе.

Последняя фраза ударила неожиданно сильно.

Я закрыла глаза.

Сначала слышала только собственное дыхание и тихий голос мастера Таллена:

– Вспомните место, где вам было по-настоящему больно. Не телом. Внутри. И не убегайте от этого чувства.

Перед глазами почти сразу вспыхнул ресторан.

Мокрая улица.

Лицо Артема.

«Ты перестала быть женщиной, рядом с которой хочется дышать легко».

Грудь сдавило.

– Теперь не цепляйтесь за эту боль, – продолжил старик. – Просто признайте: она была. Ее причинили. Но она не определяет вас.

Я вдохнула медленно.

Картинка дрогнула, сменилась.

Столовая.

Взгляд Селесты.

Холодный голос Ардена:

«Пока помните свое место».

Под ребрами шевельнулось уже не страдание. Гнев.

– Хорошо, – тихо сказал он, будто видел что-то по моему лицу. – А теперь найдите под этой болью то, что осталось вашим.

Моим.

Не мужчины.

Не дома.

Не унижения.

Что-то мое.

Сначала была только темнота.

Потом – странное ощущение, будто где-то глубоко, под слоями усталости, страха и привычки терпеть, лежит очень тонкая нить. Живая. Натянутая. Почти незаметная. Но не порванная.

Я потянулась к ней внутренне – и в ту же секунду ладони обожгло теплом.

Я резко открыла глаза.

По серебряной сетке на камне бежали тонкие светлые линии, как если бы внутри него просыпался узор.

– Не двигайтесь, – резко сказал Таллен.

Но было уже поздно.

Тепло из ладоней поднялось выше, в запястья, в грудь, под горло. Воздух в маленькой комнате дрогнул. Со стола со звоном покатился металлический зажим. Один из кристаллов на полке вспыхнул и тут же погас.

Я отдернула руки.

Все сразу стихло.

Только сердце колотилось так, будто я пробежала несколько лестничных пролетов.

– Что это было? – выдохнула я.

Мастер Таллен смотрел на меня уже совсем иначе.

Не как на беспокойную хозяйку дома. И даже не как на несчастную жену.

Как на факт.

– Это было первое честное пробуждение, – сказал он. – Очень неровное, очень сырое, но настоящее.

– Я не понимаю, что именно умею.

– Пока – чувствовать и отзываться. Ваш дар похож на резонансный. Вы считываете остатки силы в предметах, местах, защитах, людях. Возможно, сможете распознавать ложь в магических конструкциях, вскрывать печати, чувствовать отравленные или искаженные потоки. Это редкая способность. Не зрелищная. Но опасная для тех, кто любит скрывать правду.

Вот теперь мне стало по-настоящему холодно.

Не потому, что я испугалась дара.

Потому что вдруг поняла: если кто-то знал или хотя бы подозревал, что во мне может проснуться именно это, то причин держать меня слабой было более чем достаточно.

Жена, способная чувствовать чужие тайны, – неудобная жена.

Очень неудобная.

Чужая память

Я уже собиралась спросить еще что-то, когда мир вдруг качнулся.

Не так, как от слабости.

Резче.

Комната будто на мгновение потемнела, и меня накрыло чужой вспышкой.

Женские руки сжаты на краю умывального стола.

Зеркало.

Бледное лицо Эвелины.

За дверью два голоса.

– Ей нельзя входить в архив.

– Она уже чувствует.

– Тогда сделайте так, чтобы она снова уснула.

Слова ударили в виски.

Я зашипела и схватилась за голову.

– Леди Арден!

Таллен оказался рядом неожиданно быстро. Подсунул мне стул, но я уже сидела, тяжело дыша.

– Что вы видели?

Я подняла на него взгляд.

– Это не мои воспоминания, да?

Он помедлил.

– Память тела и памяти дара иногда переплетаются, особенно если прежний носитель уходил в сильном напряжении.

– Она знала, – прошептала я. – Эвелина знала, что ей не давали приблизиться к чему-то важному. К архиву. И кто-то хотел, чтобы она… уснула.

Таллен смотрел очень внимательно.

– Расскажите точно.

Я пересказала все, что увидела.

Он не перебивал. Только мрачнел все сильнее.

Когда я закончила, он медленно произнес:

– В архиве восточного крыла действительно есть закрытая часть. Формально туда имеют доступ только глава дома, его доверенные люди и архивариус. Но несколько месяцев назад лорд Арден велел временно ограничить вход почти для всех.

– Почему?

– Официально – из-за старых родовых документов и артефактов, которые нужно было пересчитать.

– А неофициально?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Неофициально я слишком стар, чтобы считать совпадением то, что именно после этого вы окончательно перестали приходить в библиотеку, а ваши «нервные приступы» участились.

Я сидела молча.

Слишком много нитей начинали сходиться в один узел.

Лекарства.

Подавленный дар.

Запрет на архив.

Чужие голоса.

Странные воспоминания.

Жена, которую надо было сделать тихой.

– Вы поможете мне попасть туда? – спросила я.

Он ответил не сразу.

– Это опасная просьба.

– Я уже живу в опасной просьбе, мастер Таллен. Просто раньше не знала об этом.

В уголках его глаз собрались морщины.

Не улыбка. Скорее признание логики.

– Не сегодня, – сказал он наконец. – Вам нужно научиться хотя бы немного удерживать себя, когда дар открывается. Иначе вы войдете в архив, что-нибудь почувствуете, потеряете контроль, и дом узнает о вашем пробуждении раньше, чем вы сами поймете, что именно нашли.

Это было разумно.

Бесило – но было разумно.

– Тогда что мне делать сегодня?

Он подошел к шкафу, достал тонкий кожаный футляр и вынул оттуда узкий серебряный браслет без украшений.

– Носите это на левой руке. Он не подавляет. Только сглаживает резкие выбросы, чтобы вас не швыряло от каждой сильной вспышки. И запомните: никаких больше снадобий лекаря. Больше воды. Больше сна. И меньше людей, которым нравится видеть вас растерянной.

Я протянула руку. Он защелкнул браслет у меня на запястье.

Металл оказался прохладным, но почти сразу подстроился под тепло кожи.

– Благодарю, – сказала я.

– Пока не за что. Благодарить будете, если не умрете от собственного упрямства.

– Вы удивительно умеете поддержать.

– Я библиотекарь, а не нянька.

У двери

Когда я вышла из маленькой комнаты обратно в главный зал библиотеки, колени все еще были слегка ватными. Но в голове, наоборот, стало яснее.

У меня есть дар.

Его подавляли.

Эвелина пыталась понять правду.

Ей мешали.

Архив закрыли не случайно.

И кто-то в доме очень не хочет, чтобы я вспоминала и чувствовала.

У самой двери библиотеки я увидела знакомую фигуру.

Капитан Рейнар Вольф стоял у высокого окна, просматривая какие-то бумаги. Услышав шаги, он поднял голову – и сразу заметил, что со мной что-то не так.

Он быстро отложил бумаги.

– Леди Арден?

– Похоже, это опять я, – сказала я, пытаясь звучать легче, чем чувствовала себя на самом деле.

Он нахмурился.

– Вы бледны.

– Здесь просто очень познавательно.

Его взгляд скользнул по моему лицу, потом ниже – к левому запястью, где серебряный браслет еще слишком явно выделялся на коже.

Я машинально прикрыла его рукавом.

Слишком поздно. Он заметил.

– Вам нужна помощь? – спросил он.

Вопрос был обычным. Но тон – нет.

Без снисхождения. Без приказа. Просто прямой вопрос взрослому человеку.

И именно это в этом доме уже начинало казаться роскошью.

– Возможно, – ответила я честно.

Он сделал шаг ближе.

– Тогда скажите.

Я посмотрела на него.

На спокойное лицо, собранную фигуру, внимательные глаза человека, который привык сначала замечать, а потом говорить.

Опасно, сказала себе я.

Очень опасно начинать кому-то доверять только потому, что он не разговаривает с тобой как с мебелью.

Но и полностью игнорировать таких людей глупо.

– Скажите мне, капитан, – произнесла я, – в этом доме кто-нибудь вообще любит правду?

Он удивился вопросу, но не отвел взгляда.

– Нет, миледи, – ответил он после короткой паузы. – Обычно здесь любят порядок. А правда его часто портит.

Я чуть заметно улыбнулась.

– Тогда у меня для этого дома плохие новости.

На этот раз уголок его рта дернулся уже совершенно явно.

– Полагаю, я начинаю это понимать.

Глава 8. Враждебный дом

Плохая новость для дома Арденов заключалась в том, что я начала смотреть по сторонам.

Хорошая – для меня – в том, что дом этого пока не понял.

После библиотеки я вернулась в свои покои уже не той женщиной, которая утром просто злилась на унижение. Теперь у меня появились факты. Пусть не все, пусть еще обрывочные, но достаточно острые, чтобы перестать чувствовать себя беспомощной.

Меня не просто считали слабой.

Меня ослабляли.

Эвелина не просто “не справлялась”.

Ее загоняли в состояние, где она начинала сомневаться в себе сильнее, чем в тех, кто причинял ей вред.

А значит, весь этот красивый дом с дорогими шторами и безупречной прислугой был не просто холодным местом. Он был враждебным.

И враждебность тут подавали не через крики и пощечины.

Через порядок.

Через правила.

Через “ради вашего блага”.

Через мягкие голоса и чужие решения.

Когда мы с Мирой поднимались по лестнице, я почти физически чувствовала на себе взгляды. Слуги, лакеи, случайные горничные, даже какой-то мальчишка с корзиной дров – все косились. Не в лоб, конечно. Быстро, исподтишка, с той вежливой осторожностью, за которой всегда прячется жгучее любопытство.

Дом уже знал.

Леди Арден пошла в библиотеку.

Леди Арден не приняла лекаря.

Леди Арден распоряжается покоями сама.

Леди Арден говорит.

И именно поэтому удар последовал быстро.

Визит швеи

Через час в покои явилась швея.

Точнее, сначала постучали, потом Мира открыла, а следом вошли сразу три женщины: сама швея, две ее помощницы и еще та самая старшая горничная с сухим лицом, которую я уже отправляла обратно к леди Эстель.

– По распоряжению ее светлости и в соответствии с подготовкой к зимнему приему, – сдержанно произнесла горничная, – надлежит снять с вас новые мерки.

Я сидела у окна с записной книжкой Эвелины в руках и даже не сразу подняла голову.

– Надлежит? – переспросила я.

– Да, миледи.

Я захлопнула книжку.

– А меня кто-нибудь собирался об этом предупредить заранее?

Швея сразу занервничала. Было видно: она не хочет оказаться между хозяйкой дома и свекровью этой хозяйки.

Горничная же держалась как человек, который пришел не выполнять полезную работу, а напомнить, кто здесь по-настоящему распоряжается пространством.

– Ее светлость полагала, что для вас это очевидно, – сказала она.

– Ее светлость, возможно, слишком часто полагает за меня, – ответила я.

В комнате повисла тишина.

Мира застыла у двери.

Швея опустила глаза.

Старшая горничная чуть поджала губы.

– Мы можем приступать?

– Нет, – сказала я.

Она даже моргнула.

– Простите?

– Я сказала нет.

– Но зимний прием через две недели.

– Это я помню. А еще помню, что мои покои не проходной двор.

Я встала.

На мне было уже не утреннее темное платье, а другое – стального оттенка, с высоким воротом и четкой линией плеч. Мира, кажется, специально выбрала то, в чем я выглядела не хрупко, а собранно.

Правильно сделала.

– С этого дня, – продолжила я, – любые визиты ко мне согласовываются заранее. Даже если речь идет о платьях, швеях и великих государственных тайнах кроя.

Одна из помощниц швеи нервно фыркнула и тут же прикусила губу.

Старшая горничная не улыбнулась.

– Мне передать, что вы отказываетесь готовиться к приему?

Вот и ловушка.

Если скажу “да” – меня выставят истеричной дурой, которая сама саботирует свои обязанности. Если соглашусь молча – признаю, что в мои комнаты можно входить без спроса, лишь прикрывшись свекровью.

Я подошла ближе.

– Передайте, что я не отказываюсь, – сказала очень ровно. – Передайте, что я требую уважения к порядку в собственных покоях. Завтра. После полудня. Тогда швея придет снова. Одна. Без сопровождения. И тогда мы спокойно снимем мерки.

Швея быстро закивала, почти с облегчением.

А старшая горничная стояла еще секунду, будто пыталась решить, стоит ли спорить. Потом все же коротко поклонилась.

– Как пожелаете, миледи.

– Именно, – ответила я.

Когда дверь за ними закрылась, Мира медленно повернулась ко мне.

– Вы сейчас выгнали не швею, госпожа.

– Я заметила.

– Вы выгнали влияние леди Эстель из своих покоев.

– Да. И думаю, оно скоро постучит снова, только уже не в виде ткани и булавок.

Обед, которого я не ждала

Я не ошиблась.

Ближе к вечеру пришло приглашение на обед в малой гостиной – “по просьбе леди Эстель”. Формулировка была безупречно вежливой. Настолько вежливой, что любой нормальный человек сразу понял бы: это не просьба.

Я тоже поняла.

– Не ходите, – тихо сказала Мира, когда лакей ушел.

– Почему?

– Потому что она будет вас давить.

– Она и так будет.

– Но хотя бы не в лицо.

Я усмехнулась.

– Прости, Мира, но у меня уже аллергия на людей, которые предпочитают давить красиво и на расстоянии.

Я пошла.

Малая гостиная оказалась комнатой, где уют служил не теплу, а тактике. Здесь все было мягче, ниже, тише, чем в парадных залах. Светлые стены, небольшой камин, диваны, чайный столик, кресла, цветы в вазах, мягкие ковры. Такое пространство хорошо подходит для неприятных разговоров, которые нужно провести так, чтобы они выглядели как семейная забота.

Леди Эстель сидела у окна с чашкой чая.

Одна.

И это настораживало сильнее, чем присутствие свидетелей.

– Эвелина, – произнесла она, как только я вошла. – Присаживайтесь.

Я села напротив.

– Вы хотели меня видеть.

– Хотела поговорить. Спокойно. Без лишних ушей и утренних сцен.

– Утром ушей было достаточно, – ответила я. – Правда, никто не спешил назвать сценой присутствие любовницы за семейным столом.

Она поставила чашку.

– Вы слишком зациклены на этой девушке.

– А вы слишком спокойны для женщины, чей сын унижает жену открыто.

Леди Эстель чуть склонила голову.

– Полагаю, вам кажется, что вы внезапно обрели силу.

– Нет. Мне кажется, что я слишком долго жила без нее.

– Это опасная иллюзия.

– Для кого?

Она впервые позволила себе очень слабую, очень холодную улыбку.

– Для женщины, которая забывает, насколько хрупко ее положение.

Вот оно.

Не удар. Напоминание.

Ты зависима.

Ты в моем доме.

Ты ничего не решаешь.

Я спокойно выдержала ее взгляд.

– Мое положение стало хрупким не сегодня.

– Нет, Эвелина. Ваше положение всегда было определено ясно. Вам следовало принять это с достоинством, а не метаться между обидами и капризами.

– Капризами? – переспросила я. – Вы так называете унижение в браке?

– Я называю так отказ понимать, как устроен мир.

Я откинулась на спинку кресла.

– Просветите меня.

Ее взгляд чуть потяжелел, но голос остался ровным.

– Мужчины вашего круга не принадлежат женам полностью. Браки такого уровня – это союз домов, обязанностей, положения, будущего. Умная жена не цепляется за то, чего все равно не получит в той форме, о которой мечтают девочки. Умная жена умеет сохранить лицо, покой и влияние, даже если рядом появляются другие женщины.

Я смотрела на нее и почти восхищалась.

Насколько же талантливо некоторые люди умеют упаковывать женское унижение в слова “мудрость” и “зрелость”.

– То есть, по-вашему, я должна была тихо принять любовницу?

– Вы должны были принять реальность, – отрезала она. – И сделать так, чтобы она не разрушала ваш статус.

– А мой статус не разрушается, когда за семейным столом сидит другая?

– Ваш статус разрушается, когда вы ведете себя так, будто не способны контролировать себя.

Вот так.

Всегда один и тот же фокус.

Не важна причина боли. Важно, насколько прилично ты ее переносишь.

Я наклонилась вперед.

– А вы никогда не думали, леди Эстель, что в этом доме все слишком заняты контролем женщины и слишком мало – контролем мужчины, который создает саму проблему?

Она побледнела почти незаметно. Но я увидела.

Попала.

– Следите за языком, – сказала она тише.

– А вы – за смыслом того, что называете порядком.

Несколько секунд она молчала.

Потом заговорила уже совсем иначе. Без кружев. Без тонкой материнской дипломатии.

– Я скажу вам прямо, Эвелина. Вы слишком внезапно изменились. И это вызывает у меня большие вопросы.

Я внутренне подобралась.

– Например?

– Например, чем вызвано ваше сегодняшнее поведение. Болезнь? Чужое влияние? Истерический срыв? Или вы решили, что если начнете кусаться, это заставит моего сына посмотреть на вас иначе?

Надо же.

Не “вам больно?”. Не “что с вами происходит?”. Только подозрение и презрение.

– А если я просто перестала терпеть? – спросила я.

– Тогда вы выбрали неудачный момент.

– Для кого?

– Для себя, – спокойно ответила она. – Потому что в доме и без того слишком много напряжения перед приемом. И если вы думаете, что сможете превратить это в борьбу за внимание, то сильно ошибаетесь.

Вот теперь я поняла.

Они все решили, что мое пробуждение – это отчаянная попытка вернуть мужа.

Как удобно.

Женщина не может просто захотеть достоинства. Нет. Она обязательно борется за мужское внимание.

Я даже усмехнулась.

– Не переживайте, леди Эстель. Если бы я хотела бороться за вашего сына, я бы выбрала менее унизительный способ, чем спорить с его матерью.

Она резко поставила чашку на блюдце.

– Осторожнее.

– С чем? С правдой?

– С последствиями, – отрезала она.

И вот это уже звучало как угроза.

Тихая. Светская. Очень воспитанная.

Но угроза.

Маленькая подстава

Когда я вернулась в свои покои, меня ждал следующий сюрприз.

На столике у окна стоял новый поднос с лекарствами.

Другой поднос. Другие флаконы. Чисто, аккуратно, будто его только что принесли.

Я остановилась на пороге.

– Это что?

Мира, которая перебирала белье у шкафа, резко обернулась и побледнела.

– Я… я не знаю, госпожа. Этого не было еще четверть часа назад.

Я подошла ближе.

Поднос был накрыт салфеткой с вензелем дома. На одном из пузырьков висела записка: “От лекаря. Для вечернего приема. Обязательно”.

Я взяла записку, понюхала один из флаконов и почувствовала тот же липкий холодок в висках.

– Выносить, – сказала я.

Мира бросилась к подносу.

– Куда?

– Не вон из дома. Пока нет. Сначала мне нужно знать, кто это принес.

– Я спрошу.

– Нет. Не прямо. Ты только узнаешь, кто входил в мои покои за последний час. И еще – кто из прислуги несет поручения от лекаря без моего приказа.

Она кивнула и уже собралась бежать, когда я остановила ее:

– Подожди.

Я взяла один флакон и сунула в карман платья.

– Этот мне пригодится.

– Зачем?

– Потому что, Мира, если тебя травят в красивом доме, очень полезно иметь с собой образец их заботы.

Первый открытый конфликт

К вечеру слухи дошли до той точки, где перестают быть шепотом и начинают проверять тебя на прочность.

Это случилось в западной галерее.

Я шла туда одна – Мира отправилась по моему поручению выяснять про поднос, – когда навстречу показались две молодые дамы в дорогих прогулочных платьях. Судя по сходству черт, родственницы Арденов. Одна темноволосая, тонкая, с насмешливым лицом. Другая – светлая, улыбчивая, но с тем самым выражением, которое бывает у людей, любящих наблюдать за чужим падением.

Увидев меня, они замедлили шаг, но не отвернулись.

Наоборот.

Тонкая игра. Значит, я уже интереснее, чем раньше.

– Леди Эвелина, – протянула темноволосая. – Какое оживление в доме. Мы уже начали думать, что вы решили наконец проснуться.

Я остановилась.

– А я думала, вы просто проходите мимо. Какая неприятная ошибка.

Светлая дама нервно хихикнула. Темноволосая же подняла брови.

– Вот как. Говорят, вы сегодня были очень… не похожи на себя.

– Люди вообще часто пугаются, когда у женщины вдруг появляется голос.

– Или когда у нее начинается лихорадка, – сладко заметила она. – Вам стоит беречь нервы. В вашем положении это особенно важно.

Я посмотрела на нее очень внимательно.

– В каком именно?

– В шатком, разумеется.

Вот и вся их суть.

Никто не скажет прямо: “ты жалкая”.

Они скажут: “в твоем положении”.

Никто не скажет: “тебя вытесняют”.

Скажут: “стоит быть осторожнее”.

Я подошла к ним ближе.

Не слишком. Но достаточно, чтобы они чуть напряглись.

– Знаете, что удивительно? – сказала я мягко. – Шатким в этом доме мне теперь кажется не мое положение. А привычка некоторых людей быть уверенными, что я молчу из слабости.

Светлая перестала улыбаться.

Темноволосая сузила глаза.

– Вам стоит помнить, с кем вы разговариваете.

Я усмехнулась.

– Какая популярная фраза. Ее тут выдают вместе с фамильным серебром?

Обе женщины вспыхнули.

– Вы стали дерзки, – процедила темноволосая.

– Нет. Просто вежливость наконец перестала быть синонимом самоунижения.

Я обошла их и пошла дальше.

Спиной чувствовала их взгляд – злой, потрясенный, почти оскорбленный.

Дом был враждебен не только сверху.

Он весь был настроен на то, чтобы жена Ардена знала свое место. От свекрови до дальних кузин, от лекаря до старших горничных. Каждый кирпич в этой системе лежал правильно, каждый человек подыгрывал.

И чем яснее я это понимала, тем сильнее становилось ощущение: воевать придется не с одним мужем. А с целой привычкой мира считать меня удобной мишенью.

Вечерняя находка

Когда стемнело, Мира вернулась.

Щеки раскраснелись, дыхание сбивалось – видно, бегала и узнавала по всей женской части дома.

– Госпожа, – прошептала она, закрывая дверь, – поднос принесла не служанка лекаря.

– А кто?

– Личная горничная леди Эстель.

Я медленно подняла глаза.

– Сама?

– Нет. Передала младшей, а та отнесла в ваши покои. Всем было велено говорить, что это от лекаря.

Вот как.

Значит, свекровь не просто прикрывала систему – она участвовала в ней прямо.

Может, не одна. Но участвовала.

– Еще что-нибудь?

Мира кивнула.

– Я узнала про северную галерею.

У меня внутри сразу все подобралось.

– Что именно?

– Вы часто жаловались, что вам там плохо. Но последние два месяца ее закрывали для вас особенно настойчиво. Сказали, там идет перестановка старых семейных портретов и чинят пол.

– И?

– Пол там не чинили.