Текст книги "Попаданка в тело ненужной жены (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26. Разрушенный брак

Иногда брак рушится не в тот день, когда тебе изменили.

И не в ту ночь, когда ты впервые поняла, что тебя не любят.

И даже не тогда, когда увидела, что рядом с тобой живет человек, которому слишком удобно твое молчание.

Иногда он рушится гораздо позже.

В тот момент, когда ты наконец перестаешь путать его существование с обязательством терпеть.

Именно это произошло со мной на следующий день.

Не громко.

Не эффектно.

Не с разбитыми бокалами и криками на весь дом.

Гораздо серьезнее.

Я просто проснулась и поняла: внутри меня больше нет жены Ардена в том смысле, в каком этого брака от меня всегда ждали.

Есть хозяйка дома.

Есть женщина с его фамилией.

Есть фигура в политической и магической игре.

Есть носитель дара, которого они пытались подавить.

Есть человек, который вместе с ним и против него одновременно распутывает то, во что превратился его дом.

Но жены – той, что должна была быть внутренне связана, ждать, болеть, надеяться, терпеть, бояться потерять – больше нет.

И вот это ощущалось страшно спокойно.

Утро без иллюзий

Я сидела у окна, пока Мира заплетала мне волосы, и смотрела, как на снегу во дворе остаются следы.

Один человек прошел – и рисунок уже изменился.

Другой – и прежнего уже не вернуть.

Так и с жизнью.

Некоторые события не просто ранят.

Они меняют сам узор, и после них уже невозможно идти по старым линиям.

– Вы сегодня совсем тихая, – пробормотала Мира.

– Потому что думаю.

– Это обычно не к добру для тех, кто вас обидел.

Я усмехнулась.

– Сегодня не о них. Сегодня о том, что бывает, когда женщина наконец перестает считать развалины домом.

Она замерла с гребнем в руке.

– Госпожа…

– Не бойся. Я не собираюсь жечь поместье. Пока.

Она нервно фыркнула.

– Я не этого боюсь.

– А чего?

Мира осторожно закрепила последнюю прядь и встретилась со мной взглядом в зеркале.

– Что вы станете совсем холодной.

Вот это было неожиданно.

Я медленно повернулась к ней.

– Почему тебя это пугает?

Она опустила глаза.

– Потому что… я видела женщин, которых долго ломали. Некоторые потом становились сильными. А некоторые – просто переставали чувствовать. И это уже было не победой. Просто другой формой боли.

Я смотрела на нее несколько секунд.

Потом очень тихо сказала:

– Я не хочу перестать чувствовать. Я хочу перестать отдавать чувства туда, где за них берут слишком дорогую цену.

Мира кивнула.

– Это лучше.

Да.

Лучше.

И гораздо труднее.

Дом после бала

После бала дом будто перестроился.

Теперь никто уже не делал вид, что я – просто больная жена, которую нужно беречь от волнений. Слуги кланялись чуть ниже. Лакеи становились собраннее, когда я проходила мимо. Старшие горничные больше не заходили в мои покои под предлогом проверить занавеси или ткани. Даже шепот в коридорах стал другим.

Не жалость.

Не снисходительность.

Осторожность.

Женщина, чье имя пытались втоптать в вежливую слабость, вдруг оказалась той, кто на глазах у всего дворянства сорвал ловушку и вытащил наружу внешнего врага.

Такое запоминают.

И именно поэтому утро началось не с нападения, а с тишины.

Опасной.

Тянущейся.

Подозрительной.

Словно дом ждал, кто сделает первый официальный ход.

Я решила, что им буду не я.

Пусть сегодня это будет Арден.

Пусть наконец сам произнесет вслух то, что слишком долго существовало в нашем браке как молчаливый яд.

Приглашение

Около полудня пришла записка.

Не от леди Эстель.

Не от секретаря.

Не от кого-то, кто обычно передает распоряжения так, будто они проявились сами собой из правильного порядка вещей.

От Ардена.

Почерк короткий, четкий, без лишних слов:

«Нужно обсудить положение дома после бала. И наше.

Если готовы – приходите в западную малую гостиную через час».

Я перечитала дважды.

И наше.

Надо же.

Не “семейный вопрос”.

Не “вашу роль”.

Не “формальность”.

Наше.

Слишком поздно для мягкости.

Но, возможно, вовремя для окончательной правды.

Я сложила лист и посмотрела на Миру.

– Он хочет говорить о браке, – сказала я.

Она застыла.

– А вы пойдете?

– Да.

– Почему?

Я встала и подошла к окну.

– Потому что иногда разрушенный брак надо не просто почувствовать. Его надо назвать, чтобы он перестал жить за тебя дальше.

Западная малая гостиная

Я пришла вовремя.

Он уже был там.

Не у окна.

Не за столом.

Не в позе хозяина, который принимает кого-то у себя.

Стоял посреди комнаты, будто сам еще не решил, как именно должен выглядеть этот разговор.

Это было почти трогательно.

Почти.

– Эвелина, – произнес он.

– Милорд.

Он указал на кресло.

Я села.

Он – нет.

Значит, тяжело.

Хорошо.

– Я не буду делать вид, что это просто разговор о последствиях бала, – сказал он. – Хотя дом, безусловно, тоже будет обсуждаться.

– Уже лучше.

Он выдержал это спокойно.

– Я хочу определить, что происходит между нами. Не словами, которые удобно прятать под брачными обязанностями. По-настоящему.

Я смотрела на него и думала, что мужчины почему-то очень любят подобные фразы именно тогда, когда женщина уже почти перестала нуждаться в определениях.

– Начните с простого, – сказала я. – Вы хотите сохранить этот брак?

Он ответил не сразу.

Вот и прекрасно.

Пусть хоть раз попробует не иметь готовой власти над формулировкой.

– В том виде, в каком он существовал, – нет, – произнес он наконец.

Я чуть склонила голову.

– Честно.

– Но я не хочу его разрушения так, будто между нами никогда не было возможности для чего-то иного.

Я невесело усмехнулась.

– Вот это уже менее честно. Между нами как раз почти и не было возможности, потому что вы сами ее задушили еще в начале.

Он закрыл глаза на секунду.

Очень коротко.

– Да.

– И что тогда вы называете “иным”?

Он сделал шаг ближе.

– Не прошлое. То, что может быть дальше.

Я смотрела на него долго.

Потом сказала очень спокойно:

– Вот тут и проходит граница, милорд. Для вас “дальше” – это еще территория вариантов. Для меня – уже место, где этот брак внутренне разрушен.

Он замер.

Слово прозвучало.

Наконец.

Разрушен.

Не “сложный”.

Не “кризисный”.

Не “раненый”.

Не “требующий времени”.

Разрушен.

И, наверное, именно потому в комнате стало ощутимо холоднее, хотя огонь в камине трещал все так же исправно.

Не муж и жена

– Вы говорите так, будто это окончательно, – произнес он.

– А разве нет?

– Я не знаю.

– А я знаю.

Мой голос был тихим.

И именно поэтому – тяжелым.

– Я больше не ваша жена внутри, – сказала я. – В смысле ожидания. В смысле верности надежде. В смысле женской готовности быть рядом не только по имени, но и сердцем. Это разрушено. И разрушено не балом, не заговором, не вашей матерью. А всем тем временем, когда вы смотрели на меня как на удобно оформленное отсутствие проблемы.

Он стоял неподвижно.

Не защищался.

Не спорил.

Но это не делало сказанное менее болезненным.

– Значит, по-вашему, между нами остался только договор? – спросил он.

Я подумала.

Потом ответила честно:

– Нет. К сожалению, не только договор. И именно это делает все сложнее.

Его взгляд изменился.

Очень subtly.

Как будто в нем на секунду вспыхнула надежда.

Я увидела и тут же добила:

– Потому что договор проще. Договор можно выполнять холодно. А между нами теперь слишком много правды, позднего внимания, вины, злости и опасных моментов, когда тело помнит то, что разуму помнить невыгодно. Но это не делает нас мужем и женой заново. Это делает нас людьми на руинах брака.

Он выслушал, не перебивая.

Потом медленно подошел к камину и остановился ко мне вполоборота.

– Вы хотите официального разрыва? – спросил он.

Вот.

Наконец.

Главный вопрос.

Я почувствовала, как внутри все замирает на секунду.

Не потому, что не знала ответа.

Потому, что знала слишком хорошо, сколько всего в этом мире завязано на одном официальном слове.

– Пока – нет, – сказала я.

Он резко повернулся.

– Почему?

– Потому что сейчас это будет подарком вашим врагам. Леди Эстель, Селесте, тем, кто связан с Анэссой, тем, кто уже пытался вытолкнуть меня с приема и из дома. Официальный разрыв сейчас сделает меня слабее именно там, где я только начала обрастать весом. Я не настолько романтична, чтобы подменять стратегию красивым жестом.

Он смотрел очень внимательно.

– Но внутренне вы уже ушли.

– Да.

Тишина.

Длинная.

Честная.

Почти невыносимая.

Попытка удержать

Он подошел ближе.

Медленно.

Без резких движений.

Я не отступила.

Но только потому, что не хотела придавать этому шагу больше смысла, чем он уже имел.

– Эвелина, – сказал он тихо, – если вы остались в этом браке только из расчета, я приму. Если из долга – тоже. Если из желания добить заговор до конца – тем более. Но не говорите так, будто для вас уже не имеет значения, что происходит между нами.

Я подняла на него взгляд.

– А вы хотите, чтобы имело?

– Да.

– Почему?

Вот это уже был не вопрос о структуре.

Не о заговоре.

Не о полезности.

О мужчине.

Он помедлил.

Совсем недолго.

Но я увидела, как тяжело ему дается честный ответ.

– Потому что теперь имеет для меня, – сказал он.

И вот опять.

Опять эта поздняя, темная, слишком живая правда.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

– Вот именно поэтому мне и нужно назвать наш брак разрушенным, – сказала я. – Потому что, если не назвать, слишком легко начать подстраивать прошлое под ваш нынешний взгляд. А я не позволю этому произойти. Не позволю, чтобы позднее “теперь имеет” переписало все те месяцы, когда для вас удобно было, что я медленно исчезаю рядом.

Он слушал.

И, кажется, в этот момент окончательно понял: я не ломаюсь в этой беседе.

Не смягчаюсь.

Не тянусь к нему в ответ на живое признание.

Я просто фиксирую правду.

И в этом было нечто беспощадное.

Но справедливое.

Что остается

– Тогда что вы предлагаете? – спросил он наконец.

Я чуть склонила голову.

– То, что уже есть. Официально – мы сохраняем брак и общую линию дома, пока не закончим с заговором. По сути – действуем как двое людей, связанных общей войной, общей фамилией и слишком большим количеством последствий. Без иллюзий. Без права вам снова вдруг требовать от меня тепла как естественной супружеской среды. Без ожидания, что я вернусь туда, где меня уже почти потеряли.

– То есть вы оставляете только функцию.

– Нет. Я оставляю реальность.

Он ничего не ответил.

Потому что это и было самым точным словом.

Реальность.

Не красивый шанс.

Не “все еще можно”.

Не “мы попробуем заново”.

Реальность, в которой женщина уже ушла внутренне, но еще стоит рядом по необходимости, а мужчина слишком поздно понял ценность того, что сам сделал бесценным только в момент потери.

Последнее слово в этой комнате

Я поднялась.

Разговор был закончен.

Не потому, что мы сказали все.

Потому, что самое главное уже было произнесено.

Он тоже встал.

И на секунду мне показалось, что он снова сделает тот самый шаг – ближе, опаснее, с телом вместо слов.

Но нет.

На этот раз он остался на месте.

Хорошо.

Учится.

– Значит, так и будет, – сказал он.

– Да.

– И вы действительно больше не считаете себя моей женой в том смысле, который может выйти за пределы имени?

Я посмотрела на него спокойно.

– Нет, милорд. Я считаю себя женщиной, которая слишком дорого заплатила за право больше не принадлежать туда, где ее сначала хотели тихой, а потом – поздно живой.

Он медленно кивнул.

Очень медленно.

Как будто каждое движение давалось через что-то внутри.

Я развернулась и пошла к двери.

Уже у порога остановилась.

Не из жалости.

Из честности.

– И все же, – сказала, не оборачиваясь, – это не значит, что мне все равно, что вы чувствуете теперь. Просто это уже не дает вам на меня права.

Потом вышла.

И только в коридоре, где воздух был холоднее и проще, позволила себе медленно выдохнуть.

Разрушенный брак не всегда распадается с громом.

Иногда он остается стоять внешне целым, но внутри уже превращается в пустой зал, где слишком долго никто не жил по-настоящему.

И самое взрослое, что может сделать женщина, – не начать заново украшать этот зал только потому, что в нем наконец зажгли свет.

Глава 27. Сердце, которое боится снова

После разговора о браке я впервые за долгое время почувствовала не боль, а пустоту.

Не мертвую.

Не разрушительную.

Скорее ту странную внутреннюю тишину, которая приходит после очень честного разговора, когда слова уже сказаны, назад их не вернуть, а впереди еще нет новой формы жизни. Старое закончилось. Новое не началось. И ты стоишь между ними, как на мосту над холодной водой, и не знаешь, радует тебя это или пугает.

Меня – пугало.

Потому что разрушенный брак хотя бы дает привычную структуру боли. Там все понятно: вот мужчина, вот твое разочарование, вот вина, вот позднее сожаление, вот злость, вот попытки не поверить слишком быстро, что он действительно меняется.

А когда эта структура рушится окончательно, остается куда более неприятный вопрос:

а что теперь делать с собой?

Не с Арденом.

Не с домом.

Не с заговором.

С собой.

С сердцем, которое слишком долго училось терпеть и теперь не знает, можно ли вообще когда-нибудь снова поверить чему-то живому.

После разговора

Я вернулась в покои и почти сразу велела Мире оставить меня одну.

Она удивилась, но не спорила.

Только задержалась у двери и, уже выходя, тихо спросила:

– Вам хуже?

Я подумала.

Потом ответила честно:

– Нет. Просто тише.

И вот это, кажется, напугало ее сильнее, чем если бы я сказала “да”.

Когда за ней закрылась дверь, я села прямо на ковер у окна, подтянула колени к груди и долго смотрела в зимний вечер.

Снег за стеклом шел медленно, мягко, почти красиво. Огни внизу дрожали золотом. Дом жил своей жизнью – по коридорам ходили люди, где-то тихо закрывали двери, шептались, дежурила охрана, менялись слуги у каминов.

А я вдруг очень отчетливо поняла, что все мои последние дни были про выживание, гнев, стратегию, магию, правду, разоблачение, поздние мужские слова – но почти ни одного часа не было про самую страшную вещь.

Про то, что однажды мне, возможно, снова придется выбирать, впускать ли кого-то близко.

И вот здесь я была совершенно не готова.

Старый страх в новом доме

Раньше я думала, что боюсь только одного: снова стать удобной.

Но это было не совсем так.

Удобной я уже не стану. Слишком дорого обошлось понимание, как именно женщины исчезают внутри этого слова.

На самом деле я боялась другого.

Что однажды рядом окажется мужчина, который будет смотреть на меня не холодно, не потребительски, не свысока, а по-настоящему.

И что тогда я все равно не смогу сделать шаг навстречу.

Потому что сердце, которое уже один раз слишком глубоко ошиблось, потом долго путает близость с угрозой.

С Артемом было просто и ужасно: я любила слишком сильно, а он этим пользовался, пока не устал.

С Арденом – сложнее: я не успела полюбить его по-настоящему, но успела исчезнуть рядом с ним, потому что слишком хотела хоть какого-то тепла.

А с Вольфом…

Я резко зажмурилась.

Нет.

Вот именно об этом я и не хотела сейчас думать.

Но сердце – отвратительно непослушная вещь. Если запретить ему один образ, оно тут же начнет раскладывать именно его на части.

Не потому, что я влюблена. Нет. До любви здесь было бы еще слишком далеко, да и сама мысль сейчас звучала бы почти оскорбительно для моего ума.

Потому, что рядом с ним я слишком ясно чувствовала то, чего уже давно не было в моей жизни:

простое уважение,

ясность,

мужское внимание без попытки сразу присвоить,

и ту редкую форму спокойствия, рядом с которой женщине не нужно становиться меньше, чтобы быть рядом.

А это уже опасно.

Очень.

Потому что сердце, которое боится снова, всегда острее всего откликается именно на спокойствие.

Не на страсть.

Не на красивое страдание.

Не на опасную драму.

На то, рядом с чем можно выдохнуть.

И именно выдыхать рядом с мужчиной мне сейчас было страшнее всего.

Эвелина и я

Наверное, именно поэтому в ту ночь Эвелина пришла ко мне не болью, а почти вопросом.

Я не спала. Лежала в темноте, слушала треск дров в камине и все пыталась заставить себя думать о чем угодно, кроме будущего, в котором вообще есть место для чьей-то близости.

И вдруг пришло чувство.

Не картинка.

Не голос.

Как будто кто-то внутри этого тела вспоминал, что значит хотеть тепла – и бояться его одновременно.

Эвелина стояла в коридоре.

Не у Ардена.

Не у свекрови.

Где-то у лестницы.

Мимо проходил мужчина – не муж, не враг, просто один из людей дома.

Он остановился, спросил, не холодно ли ей, и подал плащ.

Ничего особенного.

Мелочь.

Но я почувствовала, как внутри нее тогда вспыхнуло сразу два противоположных чувства:

радость от простой доброты

и стыд за эту радость.

Потому что женщине, которую долго не любят, становится почти неловко от любого нормального человеческого участия.

Она сразу подозревает в себе слабость:

неужели мне и этого уже достаточно?

Я резко села в постели.

Вот.

Вот она, самая страшная рана.

Не сама нелюбовь.

А то, как после нее начинаешь стыдиться даже собственной отзывчивости.

И тогда я поняла:

мое сердце боится снова не только потому, что ему больно.

А потому, что оно слишком хорошо знает, как мало иногда нужно, чтобы оно дрогнуло.

И ему стыдно за эту уязвимость.

Утро после бессонницы

Наутро я вышла к завтраку впервые не в покоях, а в малую боковую столовую.

Не потому, что хотела людей.

Наоборот.

Мне просто нужен был другой воздух.

И, возможно, какая-то часть меня хотела убедиться, что после разговора о браке мир не треснул окончательно. Что дом все еще стоит. Что я все еще хожу по тем же коридорам. Что после очень важных слов жизнь не останавливается.

В комнате было почти пусто.

Только стол у окна, огонь в камине и утренний свет, размытый снегом за стеклом.

Я села, велела подать только чай и хлеб.

Когда принесли чашку, руки почему-то чуть дрожали.

Незаметно со стороны.

Но я-то видела.

Усталость.

Недосып.

И то внутреннее напряжение, которое появляется, когда женщина боится уже не удара, а собственной возможной мягкости.

Я как раз подносила чашку к губам, когда услышала шаги.

Слишком ровные, слишком уверенные, чтобы быть случайным слугой.

Я не подняла головы сразу.

Знала.

Конечно.

– Я могу уйти, – сказал Вольф, остановившись у двери.

Я все же посмотрела на него.

– Это редкое предложение для мужчины. Обычно они гораздо увереннее, что их присутствие должно быть воспринято как подарок.

Уголок его рта едва дрогнул.

– Сегодня вы выглядите так, будто любое лишнее давление может закончиться чьей-то смертью. Я предпочел уточнить.

Я невольно усмехнулась.

И сразу почувствовала, как немного отпускает.

Вот именно поэтому он и опасен.

Потому что рядом с ним я расслабляюсь раньше, чем успеваю решить, хочу ли этого.

– Садитесь, капитан, – сказала я. – Если бы я действительно хотела кого-то убить с утра, вас бы не предупреждали.

Он сел напротив.

Как всегда – без лишней близости, но и не на показной дистанции.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он спросил:

– Разговор с Арденом был хуже, чем вы ожидали?

Я опустила взгляд в чашку.

– Да.

– Потому что он все еще врет?

Я подумала.

Потом покачала головой.

– Потому что он наконец перестал врать в одном месте и стал слишком настоящим в другом.

Вольф не отвел взгляда.

– Это иногда больнее.

– Вот именно.

Он кивнул, будто это было само собой разумеется.

И я вдруг устала притворяться чуть меньше, чем обычно.

– Капитан, – сказала я тихо, – вам знакомо это чувство? Когда человек рядом начинает быть нормальным слишком поздно, и от этого уже не легче, а страшнее?

Он помолчал.

– Да, – ответил наконец.

– И что вы с ним делаете?

– Не путаю человеческую правду с правом войти обратно туда, откуда его уже вынесли.

Я закрыла глаза на секунду.

Слишком точно.

Снова.

– Вы невыносимы, – пробормотала я.

– Меня уже предупреждали.

– Потому что я пытаюсь быть собранной, злой, умной, стратегичной, не продавать себя за позднее тепло, не верить Ардену слишком быстро и вообще не превращаться в женщину, которая вечно ждет, что ее выберут. А потом вы приходите и говорите одну-две фразы, после которых все внутри становится как-то… тише.

Вот.

Я сказала это вслух.

Ничего романтического.

Ничего красивого.

Просто правду.

Он замер.

Совсем незаметно со стороны, но я увидела.

– Простите, – сказал он спустя паузу.

Я резко подняла голову.

– За что?

– За то, что рядом со мной вам приходится это замечать.

Я рассмеялась.

На этот раз по-настоящему.

– Боги, капитан. Это, наверное, самый странный мужской ответ, который я слышала за последние месяцы.

– Я стараюсь не отвечать шаблонно.

– И этим делаете хуже.

Он чуть склонил голову.

– Почему?

Я посмотрела на него очень долго.

Потом ответила честно:

– Потому что сердце, которое боится снова, легче всего пугается именно хорошего.

Тишина между нами стала другой.

Не тяжелой.

Не натянутой.

Почти хрупкой.

И, наверное, именно поэтому он не стал заполнять ее ни красивой фразой, ни шагом ближе, ни тем, что любой другой мужчина на его месте, скорее всего, уже сказал бы.

Он просто сидел и смотрел так, как будто услышал самое важное и понял, что любое лишнее движение сейчас будет предательством этой честности.

Вот это и было опаснее всего.

Почему страшно

– Знаете, что самое унизительное? – спросила я, все еще не отводя взгляда.

– Что?

– Что после Артема, после Эвелины, после Ардена, после всего этого дома мне страшнее не чужая жестокость. К ней я, кажется, уже выработала иммунитет. Мне страшнее возможность однажды снова откликнуться на простую доброту и не умереть от стыда за это.

Он слушал.

Очень внимательно.

И все так же молча.

– Потому что тогда придется признать, – продолжила я тише, – что я все еще живая. А живой женщине всегда больнее, чем холодной.

– Но и жить легче, – сказал он.

Я невесело усмехнулась.

– Как вы красиво умеете вставлять правду там, где я уже почти уговорила себя выбрать цинизм.

– Я не хочу, чтобы вы выбирали цинизм.

– Почему? Это же удобно.

– Именно поэтому.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла и покачала головой.

– Вы ужасно опасный человек, капитан.

– Потому что не даю вам стать холоднее, чем нужно?

– Потому что рядом с вами я все чаще вспоминаю, что не хочу становиться холодной вообще.

И вот тут он все-таки отвел взгляд.

Впервые за этот разговор.

Не резко.

Просто медленно повернул голову к окну, будто ему тоже понадобилась секунда воздуха.

Это было важно.

Потому что означало: я задела не только себя.

Граница

– Тогда держите границу, – сказал он наконец. – Со мной. С Арденом. С домом. Со всеми, кто теперь вдруг начал смотреть на вас иначе. Не отрезайте сердце. Просто не отдавайте его туда, где еще не доказали, что умеют держать его бережно.

Вот.

Вот за это его и невозможно было не запомнить телом.

Не за взгляды.

Не за силу.

Не за готовность защищать.

За то, что он говорил о сердце не как о слабости и не как о трофее. А как о чем-то, что действительно надо уметь беречь.

– А вы умеете? – спросила я прежде, чем успела остановить себя.

Он посмотрел на меня очень прямо.

И на секунду мне показалось, что сейчас случится что-то, чего я пока не выдержу. Слишком честное. Слишком личное. Слишком рано.

Но он ответил просто:

– Я стараюсь хотя бы не брать в руки то, что не уверен, что не уроню.

И этого оказалось достаточно, чтобы у меня внутри стало по-настоящему страшно.

Потому что после такой фразы очень легко сделать шаг самой.

А я не могла.

Не должна была.

Не сейчас.

Я резко поднялась.

– Мне нужно пройтись, – сказала.

Он тоже встал.

Но остался на месте.

– Хорошо.

– Только не ходите за мной.

– Не буду.

– И не делайте это лицо.

Он чуть нахмурился.

– Какое?

– С которым мужчина выглядит так, будто понимает тебя лучше, чем ты сама хотела бы.

На этот раз он едва заметно улыбнулся.

– Постараюсь.

Я вышла из столовой слишком быстро.

Потому что если бы задержалась еще хоть на минуту, то либо сказала бы лишнее, либо позволила бы себе что-то почувствовать без достаточного запаса злости.

А этого я пока не могла себе позволить.

Итог

Уже у себя в покоях, закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной и долго стояла неподвижно.

Сердце билось быстро.

Слишком быстро для обычного утреннего разговора.

Слишком живо для женщины, которая только что окончательно признала свой брак разрушенным.

Я закрыла лицо руками.

Да.

Вот она.

Правда.

Сердце, которое боится снова, не хочет любви.

Оно хочет гарантии, что на этот раз его не растопчут.

А таких гарантий не бывает.

И потому оно выбирает между двумя одинаково страшными вещами:

остаться закрытым

или рискнуть и снова стать живым.

Я медленно опустила руки и подошла к зеркалу.

– Не сейчас, – сказала себе тихо. – Ни ради него. Ни ради кого. Сначала – правда. Потом – все остальное.

Отражение не спорило.

И, пожалуй, впервые за долгое время мне не нужно было, чтобы оно успокаивало.

Мне нужно было только одно:

чтобы я сама себе не солгала.