Текст книги "Попаданка в тело ненужной жены (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Я встретилась взглядом со своим отражением.

– Мне нужно то, в чем он не узнает женщину, которую привык ломать.

Мира сглотнула.

– Да, госпожа.

Она поспешно метнулась к гардеробу, а я подошла к окну и отдернула край тяжелой шторы.

За стеклом лежал совсем другой мир.

Серое зимнее небо. Каменные дорожки, припорошенные инеем. Темные деревья в саду, подстриженные слишком ровно, почти строго. Башни и стены огромного поместья, напоминавшего смесь дворца и крепости. Вдали виднелись конюшни, флигели, высокая кованая ограда. По двору шли люди в темной одежде. Где-то проехала карета.

Все это было настоящим.

Слишком настоящим.

Я прижала ладонь к холодному стеклу.

– Ну что ж, – прошептала я так тихо, что даже Мира не услышала. – Один бывший уже показал мне, чего стоят слезы. Посмотрим, что будет с этим мужем, когда я перестану быть удобной.

Где-то глубоко внутри снова шевельнулось чужое чувство. На этот раз не боль.

Слабая, почти неощутимая искра.

Будто сама Эвелина – или то, что от нее осталось – услышала меня.

И согласилась.

Глава 3. Ненужная жена

Пока Мира вытаскивала из шкафа одно платье за другим, я молча наблюдала.

Точнее, пыталась наблюдать спокойно.

На самом деле меня продолжало потряхивать. Не так, чтобы это было видно со стороны, но внутри все дрожало мелкой, противной вибрацией. Мир слишком резко сменил декорации, а я еще не успела понять, где тут выход, кто написал сценарий и почему мне снова досталась роль женщины, которую не любят. Может, у вселенной просто скверное чувство юмора.

Платья, которые Мира раскладывала на кровати, многое говорили о прежней Эвелине.

Нежные оттенки. Кремовый. Бледно-розовый. Серебристо-голубой. Много кружева. Много тонкой вышивки. Закрытые вырезы. Длинные рукава. Силуэты мягкие, почти воздушные. Ни одного агрессивного цвета. Ни одной вещи, которая говорила бы: «Я здесь хозяйка».

Все шептало одно и то же: будьте тихой, будьте красивой, будьте удобной.

Будьте незаметной.

Я провела пальцами по одному из платьев – из тончайшего шелка, очень дорогого и очень бесполезного для женщины, которую в собственном доме считают лишней.

– Она всегда так одевалась? – спросила я.

Мира замерла.

Похоже, мои внезапные вопросы в третьем лице уже начали казаться ей опасной привычкой.

– Простите, госпожа?

– Я, – поправилась я. – Я всегда носила только это?

– В основном да. Его светлость… – она запнулась, но все же закончила: – предпочитал спокойные цвета.

Я медленно подняла на нее взгляд.

– Он предпочитал?

– Да, госпожа.

– А я?

Мира не ответила. Не потому, что не хотела. Просто, кажется, вопрос был слишком странным для дома, где желания жены давно никого не интересовали.

Я криво усмехнулась.

– Понятно.

Она опустила глаза.

– Иногда вы просили что-то темнее. Или… ярче. Но ваша свекровь говорила, что вам не стоит привлекать лишнее внимание.

Очень хорошо.

Значит, тут работали слаженно. Мужу – тихую жену. Свекрови – удобную невестку. Дому – бесцветную хозяйку, которая занимает меньше места, чем ваза с цветами в коридоре.

– Есть что-нибудь темное? – спросила я.

Мира быстро кивнула и, поколебавшись, вытащила из глубины шкафа платье, которое явно лежало отдельно от остальных.

Темно-зеленое. Почти черное в тени. Без лишних оборок, с плотным лифом, длинными узкими рукавами и умеренно открытым воротом. Ткань была тяжелее, чем у остальных, линия талии четче, а сам фасон – строже. Не вызывающий, но собранный. В таком платье женщина не растворялась в интерьере.

– Это вам очень шло, – тихо сказала Мира. – Но вы надевали его только один раз.

– Почему?

Она помедлила.

– После того ужина его светлость сказал, что этот цвет делает вас… слишком заметной.

Я закрыла глаза на секунду.

Конечно.

Слишком заметной.

Слишком живой.

Слишком настоящей.

Интересно, все тираны в любых мирах проходят одни и те же базовые курсы, или их этому учат при рождении?

– Значит, его и надену, – сказала я.

– Госпожа…

– Что?

– Он может рассердиться.

Я посмотрела на платье, потом на свое отражение.

– Отлично, – ответила я. – Значит, хотя бы один человек в этом доме с утра почувствует хоть что-то.

Мира нервно втянула воздух, но спорить не стала.

Одеваться в чужое тело было странно. Даже пугающе странно.

Корсет затянул грудную клетку чуть сильнее, чем хотелось, юбки легли тяжелыми складками, ткань скользнула по коже так, будто знала ее лучше меня. Мира двигалась быстро и ловко: застегивала крючки, расправляла подол, закалывала волосы. Я стояла у зеркала и пыталась принять тот факт, что женщина напротив становится все более цельной.

Все более реальной.

Темные волосы Мира собрала не в привычную, скромную укладку, а выше, открыв шею и скулы. Несколько прядей оставила свободными, чтобы они смягчали лицо, но не прятали его. На столике нашлась шкатулка с украшениями. Я выбрала не жемчуг и не нежные подвески, а тонкие серьги из белого металла с темно-синими камнями в цвет кольца.

Когда все было готово, Мира отступила на шаг и замерла.

– Что? – спросила я.

Она моргнула, словно только что забыла, как правильно дышать.

– Вы… очень изменились, госпожа.

– За одну ночь?

– Нет, – шепотом ответила она. – За одно утро.

Я снова посмотрела в зеркало.

Лицо Эвелины оставалось красивым и хрупким, но сейчас в нем появилось то, чего, видимо, не было раньше: внутренний стержень. Не сила даже. Намерение. Будто черты те же, а женщина внутри – уже другая.

Наверное, так и было.

– Пойдем, – сказала я.

Мира вскинула голову.

– Куда?

– Показывать дому, что у его ненужной жены появились ноги, голос и плохой характер.

Она судорожно сглотнула и поспешила открыть дверь.

Коридор за покоями оказался длинным, с высокими окнами и ковровой дорожкой приглушенного бордового цвета. На стенах висели портреты, пейзажи, старинное оружие. Все выглядело слишком дорого, слишком продуманно и слишком холодно. Красивый дом без тепла – как мужчина, который умеет производить впечатление, но не умеет любить.

Мы шли медленно. Не потому, что я хотела эффектно появиться. Просто тело еще не до конца подчинялось мне. Временами накатывала слабость, внутри поднимался странный холод, а в висках иногда пульсировало так, будто там пряталась чужая боль. Но я упрямо держала спину прямо.

На втором повороте нам навстречу вышли две служанки с корзинами белья.

Увидев меня, они остановились так резко, будто перед ними возникло привидение.

Одна тут же опустила глаза в пол. Вторая, более молодая, непроизвольно уставилась мне в лицо, потом на платье, и в этом взгляде я успела прочитать удивление, страх и почти неприличное любопытство.

– Доброе утро, леди Арден, – пробормотали обе, приседая.

Я кивнула, не замедляя шага.

Но внутри сразу щелкнуло: меня здесь не просто не уважают. Меня здесь привыкли жалеть, игнорировать или обсуждать.

И вот это уже было полезно.

Потому что люди, которые считают тебя слабой, редко успевают вовремя перестроиться.

Следом встретился пожилой управляющий с кипой бумаг. Он увидел меня, поклонился безупречно ровно, но в глазах тоже мелькнуло удивление.

– Леди Арден, рад видеть вас в добром здравии.

В добром здравии.

Да уж. Особенно после того, как меня, видимо, морально добивали за ужином, а ночью прежняя хозяйка тела, возможно, решила больше не просыпаться.

– Надеюсь, – спокойно сказала я, – дом тоже однажды начнет выглядеть так, будто рад меня видеть.

Управляющий едва заметно моргнул, но тут же скрыл реакцию за безукоризненной вежливостью.

– Разумеется, миледи.

Интересно. Значит, умные здесь тоже есть.

Когда мы подошли к широкой лестнице, Мира тихо заговорила, не поднимая глаз:

– Госпожа… можно вас попросить?

– О чем?

– Если за завтраком будет леди Эстель, постарайтесь… не спорить с ней сразу.

– Это кто?

– Ваша свекровь.

– А. Та самая.

– Она очень влиятельна в доме.

Я усмехнулась.

– Я уже поняла, что все влиятельны в доме. Кроме жены.

Мира виновато промолчала.

Мы спустились на первый этаж. Здесь пространство раскрывалось шире: высокий холл, колонны, огромная люстра, зеркала, каменные полы, по которым скользил свет из окон. Дом словно говорил каждому входящему: смотри, как я велик. И одновременно – знай свое место.

У самых дверей в столовую стоял лакей.

Он открыл створку передо мной с выученным бесстрастием, но когда я вошла, воздух в помещении как будто сразу изменился.

За длинным столом сидели трое.

Во главе – женщина лет пятидесяти с безупречной осанкой, светлыми, почти серебряными волосами и тонким красивым лицом, на котором доброта, вероятно, никогда не задерживалась надолго. На ней было темно-синее платье с высоким воротом и тяжелое ожерелье из сапфиров. Ее взгляд скользнул ко мне, и в нем не было удивления. Только холодная оценка.

Рядом, чуть по левую руку, сидел мужчина.

И я сразу поняла, кто это.

Лорд Арден.

Мой новый муж.

Он был выше и шире в плечах, чем Артем, и на этом сходство заканчивалось. Здесь все было резче, опаснее, благороднее и холоднее. Темные волосы, коротко подстриженные. Четкий профиль. Сильные руки. Лицо человека, который привык, что при нем замолкают. На нем был черный сюртук с серебряной отделкой, и сидел он так, будто не просто занимал место во главе дома, а являлся его естественным центром.

Он поднял голову.

Наши взгляды встретились.

На долю секунды в его глазах мелькнуло то же, что у всех сегодня утром: удивление.

Потом оно исчезло.

Осталось только внимательное, жесткое спокойствие.

Третьей за столом была девушка лет двадцати двух с золотистыми волосами и мягким, почти кукольным лицом. Она сидела слишком уверенно для просто гостьи, слишком расслабленно для посторонней и слишком внимательно смотрела на меня, чтобы быть безобидной.

Селеста, догадалась я.

Любовница.

Очень мило. Семейный завтрак.

Ну конечно.

Лакей объявил:

– Леди Эвелина Арден.

В тишине эта фраза прозвучала почти как насмешка.

Все ждали.

Чего именно – не знаю. Может, что я смущенно опущу глаза. Может, что извинюсь за появление. Может, что тихо сяду в угол, как положено декоративной жене, и буду благодарна уже за то, что мне позволили дышать в одном помещении с ними.

Я прошла вперед и остановилась у своего места.

– Доброе утро, – произнесла я.

Первой ответила свекровь.

– Для человека, которому лекарь велел покой, вы выглядите слишком бодро, Эвелина.

Голос у нее был красивый. Ровный, холодный, с той особой бархатной сталью, которой женщины умеют резать точнее ножа.

– Благодарю, леди Эстель, – сказала я. – Я и сама приятно удивлена, что еще способна вставать после семейных ужинов.

Мира за моей спиной, кажется, перестала дышать.

Селеста опустила взгляд в чашку, пряча улыбку. Нет, не смущение – именно улыбку. Ей было интересно. Забавно. Она пришла посмотреть на жену, которой уже мысленно освободили место у стены, а та вдруг заговорила.

Арден смотрел на меня молча.

И именно его молчание я чувствовала сильнее всего.

– Садитесь, – наконец произнес он.

Не «пожалуйста». Не «как вы себя чувствуете». Просто приказ, достаточно вежливый, чтобы не звучать грубо, и достаточно сухой, чтобы напомнить: я здесь не равная.

Я села.

Передо мной тут же поставили чашку, тарелку, корзину с хлебом, блюдо с фруктами. Все было безупречно. Даже враждебность в таких домах подают красиво.

Несколько секунд звенела только посуда.

Потом свекровь заговорила снова:

– Мы уже начали беспокоиться, что вы не присоединитесь.

Я подняла глаза.

– Правда?

– Разумеется. После вчерашнего вы были… впечатлительны.

– Какая жалость, что впечатление оставил не тот, кто должен был бы извиняться.

Чашка в руке Селесты замерла.

Леди Эстель медленно поставила нож на край тарелки.

Арден не шевельнулся, но его взгляд стал холоднее.

– Эвелина, – произнес он.

Всего одно слово.

Никаких криков. И от этого оно прозвучало опаснее.

Я повернулась к нему.

– Да, милорд?

Между нами повисла натянутая тишина.

Я видела, как он оценивает меня. Не платье, не прическу. Меня. Словно пытался понять, кто именно сидит напротив: та же жена после нервного срыва, каприз после унижения или что-то иное, пока еще не поддающееся определению.

– Я не намерен обсуждать вчерашнюю сцену за завтраком, – сказал он.

– Как удобно, – ответила я. – Особенно для того, кто ее устроил.

Селеста тихо вдохнула.

Свекровь сложила руки перед собой.

– Эвелина, – произнесла она, – надеюсь, вы помните, в каком доме находитесь.

О, а вот и знакомая фраза, только другими словами.

Я медленно развернулась к ней.

– Именно поэтому и спрашиваю себя с утра, почему в этом доме жену унижают при посторонней женщине, а в неловкое положение почему-то пытаются поставить меня.

Селеста вспыхнула.

– Я не посторонняя, – вырвалось у нее прежде, чем она успела сдержаться.

Все сразу повернулись к ней.

Она запоздало прикусила губу, но было уже поздно.

Я посмотрела на нее очень спокойно.

– Правда? Тогда, возможно, вам стоит объяснить мне, кем именно вы себя здесь считаете.

Селеста побледнела. Ей, видимо, нравилось присутствовать при унижении жены. Но участвовать в разговоре, где жена вдруг перестала быть безответной, было уже не так приятно.

Арден отложил приборы.

– Достаточно.

Этот голос был совсем другим. Ниже. Тверже. Тот самый, от которого, наверное, подчинялись слуги и замолкали придворные.

Я медленно перевела на него взгляд.

– Нет, милорд. Недостаточно.

Мира за моей спиной, наверное, уже мысленно искала мне гроб подешевле.

Но остановиться я не могла. Не потому, что была смелой. А потому, что слишком хорошо знала вкус молчаливого унижения. Один раз в жизни я уже проглотила его семь лет подряд. Второй раз – не собиралась.

– Я очень хочу понять правила этого дома, – продолжила я ровно. – Просто чтобы не ошибиться снова. Я – жена. Леди Арден. Хозяйка имени, которое ношу. Но за вашим столом сидит женщина, которую вы собираетесь выводить в свет рядом с собой. При этом все вокруг ведут себя так, будто неловкость создаю я. Это новая форма этикета, о которой мне забыли сообщить?

Леди Эстель выпрямилась еще сильнее.

– Ваш тон неприемлем.

– А действия вашего сына, конечно, безупречны?

– Эвелина, – Арден произнес это уже тише, и именно поэтому по коже побежал холод, – вы переходите границу.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Разве? Мне казалось, границу вчера перешли вы.

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать.

И вдруг – как вспышка – что-то случилось внутри меня.

На мгновение воздух у моей кожи словно задрожал. Легко, едва заметно. По пальцам пробежало тепло. Стакан с водой у тарелки чуть звякнул сам по себе, будто кто-то невидимый коснулся его краем ногтя.

Я замерла.

Арден тоже заметил.

Я поняла это по тому, как резко изменился его взгляд.

Не на испуг. На настороженность.

Свекровь нахмурилась. Селеста непонимающе моргнула, явно не уловив, что именно произошло. Только я почувствовала странный внутренний толчок, будто под ребрами на секунду проснулось что-то спавшее слишком долго.

Магия?

Дар?

То самое, о чем Мира говорила намеками?

Все длилось меньше удара сердца. Потом воздух снова стал обычным.

Арден первым нарушил молчание.

– Вам нездоровится, – сказал он.

Это не был вопрос. Скорее способ резко сменить тему.

– Уже лучше, чем вчера, – ответила я.

Он поднялся из-за стола.

Движение было спокойным, но в нем читалось напряжение. Словно завтрак закончился не потому, что он этого хотел, а потому, что ситуация больше не укладывалась в привычные рамки.

– Леди Селеста, – холодно произнес он, – прошу извинить. Разговор окончен.

Селеста тоже поднялась, хотя по лицу было видно: ей очень не хочется уходить именно сейчас.

Свекровь бросила на меня тяжелый взгляд.

– Мы еще поговорим, Эвелина.

– Не сомневаюсь, – ответила я.

Арден сделал шаг в мою сторону.

Остановился совсем близко.

Вблизи он ощущался еще сильнее – запах холода, дорогой ткани, металла, ветра. Лицо спокойное. Глаза темные и слишком внимательные.

– Ко мне в кабинет через час, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только я.

Я подняла подбородок.

– Это приглашение или приказ?

Его взгляд стал жестче.

– Не испытывайте меня сегодня.

Я чуть склонила голову.

– Боюсь, милорд, это началось не сегодня.

На одно короткое мгновение в его глазах мелькнуло что-то острое, почти похожее на интерес. Не теплый, конечно. И не добрый. Но уже не то презрительное равнодушие, с которым, вероятно, он привык смотреть на прежнюю Эвелину.

Потом он развернулся и вышел.

Свекровь покинула столовую следом, ледяная и безупречная. Селеста задержалась на секунду, посмотрела на меня с новой смесью раздражения и тревоги, а затем тоже ушла.

Когда двери закрылись, я медленно выдохнула.

Колени вдруг стали мягкими.

Пальцы, которые до этого лежали спокойно на столе, едва заметно дрожали.

Мира тут же подалась ко мне.

– Госпожа…

– Я жива? – спросила я, не глядя на нее.

Она растерянно моргнула.

– Что?

– Просто уточняю. Потому что, судя по твоему лицу, меня только что должны были испепелить на месте.

Мира вдруг нервно фыркнула – что-то среднее между смешком и ужасом.

– Я никогда не слышала, чтобы вы так говорили с его светлостью.

– Я тоже, – честно сказала я.

Она замолчала, потом тихо произнесла:

– Но… это было красиво.

Я наконец посмотрела на нее.

И вдруг рассмеялась. Негромко, устало, но по-настоящему.

– Красиво? Милая Мира, это было чистое безумие.

– Возможно, – прошептала она. – Но впервые за долгое время мне показалось, что в этом доме хоть кто-то сказал правду.

Я опустила взгляд на свои руки.

Тонкие, светлые, чужие.

И все же уже не совсем чужие.

Под кожей еще будто оставалось слабое тепло – напоминание о той странной вспышке. Не показалось. Что-то во мне действительно откликнулось. Или в Эвелине. Или в нас обеих.

Ненужная жена.

Какое удобное название для женщины, которой годами внушали, что она лишняя.

Но я уже слишком хорошо знала одну вещь: женщина становится ненужной не тогда, когда в ней нет ценности. А тогда, когда рядом оказывается человек, неспособный эту ценность увидеть.

Я медленно встала.

– Где его кабинет? – спросила я.

– Госпожа? – пискнула Мира.

– Он велел прийти через час. Не хочу разочаровывать мужа. Вдруг он решит, что я снова покорная.

Мира побледнела.

– Вы правда пойдете?

Я взяла со стола нетронутую чашку и сделала глоток уже остывшего чая.

Горьковатый. Крепкий. Почти как утро.

– Конечно, – ответила я. – Мне ведь тоже интересно узнать, что делает мужчина, когда его ненужная жена вдруг начинает говорить.

Глава 4. Первый удар

Кабинет лорда Ардена находился в восточном крыле.

Пока мы шли туда, я впервые по-настоящему почувствовала размеры этого дома. Не просто большого – огромного, почти подавляющего. Галереи, лестницы, глухие коридоры, закрытые двери, ковры, приглушающие шаги, окна в человеческий рост, за которыми стыла зимняя серость. Здесь легко было потеряться. И, наверное, еще легче – потерять себя.

Впрочем, судя по тому, что я уже услышала про Эвелину, именно это с ней и случилось.

– Дальше я не пойду, – шепнула Мира, когда мы остановились у тяжелой двери из темного дерева. – Если он увидит меня рядом, решит, что я настраиваю вас против него.

Я покосилась на нее.

– А ты настраиваешь?

Она так испуганно моргнула, что я едва не улыбнулась.

– Нет, госпожа. Я вообще стараюсь жить так, чтобы меня не замечали.

– Плохая стратегия, – сказала я. – В таком доме тех, кого не замечают, удобнее всего ломать.

Она опустила глаза.

Попала.

Я медленно выдохнула, ощущая, как в груди снова поднимается то самое неприятное напряжение. Не страх даже. Скорее ожидание удара. Такое знакомое чувство, когда идешь на разговор и заранее знаешь: тебя не услышат, тебя будут ставить на место.

Только вот теперь был один важный нюанс.

Я больше не собиралась стоять на том месте, куда меня любезно определили.

– Жди меня здесь, – сказала я.

Мира кивнула.

Я подняла руку и постучала.

– Войдите.

Голос изнутри был спокойным, низким, ровным. Таким голосом подписывают приговоры, не повышая тона.

Я толкнула дверь.

Кабинет оказался под стать хозяину: просторный, строгий, без излишней роскоши, но с тем уровнем качества, который не кричит о богатстве, а подразумевает его как нечто само собой разумеющееся. Темное дерево, книжные шкафы до потолка, массивный стол, карта на стене, камин, два кресла у окна. На полках – книги, бумаги, какие-то футляры, шкатулки, металлические приборы непонятного назначения. Здесь было меньше декоративности и больше власти.

Арден стоял у окна, заложив руки за спину.

Когда я вошла, он не сразу повернулся.

Несколько секунд я видела только его широкие плечи, четкую линию шеи, профиль на фоне зимнего света. Потом он медленно развернулся и посмотрел на меня так, будто мы не были женаты больше года, а впервые встретились как противники на переговорах.

– Закройте дверь, Эвелина, – сказал он.

Я закрыла.

Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Он жестом указал на кресло напротив стола.

– Садитесь.

– Мне и так удобно.

Его взгляд задержался на моем лице дольше, чем следовало бы.

– Как пожелаете.

Он не сел тоже. Остался стоять, и от этого между нами словно сразу выстроилась другая конфигурация. Ни супружеская, ни семейная. Скорее допрос.

– Вы хотите объяснить свое поведение за завтраком? – спросил он.

Я чуть склонила голову.

– А вы свое – за вчерашним ужином?

Уголок его рта едва заметно дернулся. Не улыбка. Тень раздражения.

– Я не вызывал вас для обмена колкостями.

– Жаль. Потому что это единственное, в чем у нас уже появилась взаимность.

Он медленно подошел к столу и оперся на край ладонями.

– С утра вы ведете себя странно.

– После вчерашнего имею право.

– Это не ответ.

– А вопрос был не очень точный.

Несколько секунд он молчал.

Я чувствовала его взгляд почти кожей. Острый, тяжелый, изучающий. Он не просто злился. Он пытался понять.

И это было полезно.

Потому что человек, который не понимает, чего ждать, чаще делает ошибки.

– Тогда задам точнее, – произнес он. – Что случилось этой ночью?

Вот оно.

Я внутренне усмехнулась.

Не «как вы себя чувствуете». Не «что я сделал». Не «я зашел слишком далеко». Только интерес к событию, выбившему меня из привычной роли.

– Вы хотите медицинский отчет? – спросила я. – Или признание, что ваша жена после публичного унижения внезапно перестала быть бессловесной?

– Я хочу понять, почему женщина, которая еще вчера едва держалась на ногах, сегодня разговаривает так, словно ей нечего терять.

Я встретила его взгляд.

– Потому что, возможно, мне и правда больше нечего терять.

Он выпрямился.

Тонкая пауза повисла между нами.

– Осторожнее с подобными фразами, – сказал он уже тише.

– Почему? Вам неприятно слышать, до чего вы довели собственную жену?

– Не драматизируйте.

Я негромко рассмеялась.

– Удивительно. В любом мире мужчины, которые ломают женщин, больше всего не любят, когда это называют своими именами.

Он сузил глаза.

– В любом мире?

Я поняла, что сказала лишнее, но выражение лица не изменила.

– Это образное выражение, милорд. Не пугайтесь, я не утверждаю, что лично инспектировала другие миры.

На этот раз он действительно замолчал надолго.

А потом вдруг сменил тактику.

– Хорошо, – произнес он ровно. – Тогда давайте без образов. Вы нарушили порядок дома. Вы позволили себе резкие слова в адрес леди Эстель. Поставили в неловкое положение гостью.

– Любовницу.

– Леди Селесту.

– Как удобно, что для нее у вас всегда находятся правильные формулировки.

– Следите за языком.

– А вы – за поведением.

Он оттолкнулся от стола и медленно приблизился.

Я не сдвинулась.

Между нами осталось шага два, не больше.

Вблизи он был почти подавляющим – высокий, собранный, холодный. Но теперь я видела не только это. Я видела еще и то, как сильно его раздражает отсутствие привычной реакции. Он явно ожидал либо слез, либо смятения, либо хотя бы попытки оправдаться. Не получил ничего.

– Вы забываетесь, Эвелина, – сказал он.

– Нет. Впервые за долгое время я как раз все прекрасно помню.

– Тогда напомню вам я. Этот брак был заключен по договоренности между домами. Вы получили имя, положение, защиту и место в этом доме.

– Место? – переспросила я. – То самое, которое мне вчера приказали помнить?

В его взгляде мелькнуло раздражение.

– Вы вырываете слова из контекста.

– А был контекст, в котором это не звучало как унижение?

– Был контекст, в котором вы в очередной раз забыли о достоинстве.

Я почувствовала, как внутри что-то резко, зло выпрямляется.

– О моем достоинстве здесь вспоминаю только я, – сказала я. – Потому что вы, милорд, о нем явно не беспокоитесь.

– Вы моя жена.

– Именно. Не тень в углу и не ошибка в договоре.

Он сделал еще полшага ближе.

– Тогда ведите себя соответственно.

– Как? – спросила я. – Молчать, когда муж открыто выводит любовницу в свет? Улыбаться, когда мне указывают на место? Быть благодарной за то, что меня хотя бы не выгнали из-за стола?

– Вы слишком увлеклись ролью оскорбленной.

– А вы слишком привыкли к роли человека, которого никто не смеет останавливать.

Его челюсть напряглась.

– Довольно.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха. От предчувствия. Это было то самое мгновение, когда мужчине перестают хватать слова, и он хочет напомнить, кто здесь сильнее. Не обязательно ударом. Иногда достаточно голоса. Позиции. Взгляда.

Первый удар не всегда по телу.

Чаще – по праву вообще существовать на равных.

– Слушайте внимательно, Эвелина, – произнес он очень спокойно. – Я долго закрывал глаза на вашу нервозность, обидчивость и… слабость. Но то, что произошло сегодня утром, больше не повторится. Вы не будете устраивать сцен ни в столовой, ни на приемах, ни в присутствии Селесты. Вы не станете обсуждать мои решения с прислугой, родней или кем бы то ни было. И вы прекратите этот тон. Немедленно.

Я смотрела на него и ясно понимала: вот он, каркас всей их системы.

Не кричи. Не возражай. Не смотри прямо. Не называй вещи своими именами. Терпи красиво. Страдай бесшумно. Унижение допустимо, если оно оформлено хорошими манерами.

– А если нет? – спросила я.

Его взгляд потяжелел.

– Что?

– Если я не прекращу.

Повисла тишина.

Он будто сам не ожидал, что мне хватит наглости задать этот вопрос прямо.

– Вы хотите проверить пределы моего терпения?

– Нет, – ответила я. – Я хочу понять, есть ли у него вообще хоть какое-то отношение к справедливости.

– Это не вам решать.

– Конечно. Решать всегда должен тот, у кого больше власти. Так проще.

– Власть в этом доме принадлежит мне.

– Вот именно поэтому в нем и происходит все то, что происходит.

На секунду мне показалось, что воздух в комнате стал плотнее. Не как утром в столовой – слабой рябью, а ощутимее. Словно напряжение между нами начало влиять не только на слова.

Арден заметил это тоже.

Я увидела, как едва заметно изменился его взгляд. Он скользнул по моим рукам. Потом к лицу. Потом снова к рукам.

Я опустила глаза.

На кончиках пальцев будто собиралось едва уловимое тепло. Не свет, не огонь – просто ощущение, что внутри меня есть что-то еще, кроме злости и пульса.

Я сжала ладонь.

Тепло тут же спряталось.

– Что это? – спросил он.

– Хотела бы я знать.

Он сделал короткий шаг ближе и вдруг взял меня за запястье.

Резко.

Не грубо настолько, чтобы это можно было назвать болью. Но достаточно властно, чтобы напомнить: он привык брать, проверять, удерживать.

Меня обожгло не его прикосновение, а сам жест.

Слишком знакомый в своей сути.

Не просьба. Не контакт. Контроль.

Во мне мгновенно вскинулась ярость.

– Отпустите, – сказала я.

Он не отпустил.

Его пальцы сомкнулись крепче.

– Откуда это?

– Спросите у своей жены, – ответила я ледяно.

Он замер.

Я тоже поняла, что снова сказала лишнее. Но теперь было поздно.

– Что это должно значить? – тихо спросил он.

Наши взгляды столкнулись.

И вдруг я очень ясно увидела: Арден не просто жестокий холодный муж. Он чего-то не знает. Или не знал раньше. Или сейчас впервые видит во мне то, чего не ожидал увидеть никогда.

Это была маленькая трещина в его уверенности.

И я не собиралась ее заделывать.

– Это должно значить, – сказала я, – что вы очень плохо знали женщину, на которой женились.

Его взгляд стал еще внимательнее.

– Я знаю вас достаточно.

– Нет, милорд. Вы знали ту, которая пыталась заслужить ваше расположение.

Слова вырвались сами. И в ту же секунду внутри снова странно кольнуло – будто эхом откликнулась сама Эвелина.

Я резко дернула руку, и на этот раз он отпустил.

Слишком поздно, но все же.

Я отступила на шаг.

– Больше не прикасайтесь ко мне без разрешения, – произнесла я.

Вот теперь он действительно разозлился.

Не внешне – голос и лицо оставались почти прежними. Но в глазах потемнело.

– Вы забываете, с кем разговариваете.

– С мужем, который считает, что может унижать жену, а потом требовать от нее тишины. Поверьте, это невозможно забыть.

– Вы моя жена.

– На бумаге. По договору. По вашей семейной выгоде. Но не смейте произносить это так, будто в этом слове есть хоть капля уважения.

Он резко выпрямился.

– Достаточно.

– Да, – сказала я. – Вот и я так думаю. Достаточно.

Несколько секунд мы просто стояли и смотрели друг на друга.

Я слышала свое дыхание. Тиканье часов на каминной полке. Треск полена в огне.

А потом Арден произнес то, ради чего, видимо, и звал меня сюда.

– На зимнем приеме вы будете вести себя безупречно.

Я медленно вскинула бровь.

– Даже не сомневаюсь.

– Вы будете рядом со мной.

Это меня удивило.

Он заметил.

– Разумеется, – продолжил он уже холоднее. – Как моя жена. И вы не позволите себе ни одного шага, который даст повод для сплетен.

– А Селеста?

Он выдержал паузу.

– Это вас не касается.

Я тихо выдохнула.

– Поразительно. Когда дело касается моего унижения – это мой долг. Когда вопрос касается вашей любовницы – это меня не касается.

– Вы переходите границу снова.

– Нет. Я просто впервые вижу ее так ясно.

Он замолчал.

Потом неожиданно спросил:

– Чего вы хотите?

Вопрос прозвучал почти резко. Будто он сам не привык его задавать.

Я посмотрела на него внимательно.

Вот это уже было интересно.

Потому что люди вроде него обычно не спрашивают, чего ты хочешь. Они спрашивают, что ты сделала, почему нарушила, как собираешься исправить. Но не это.

Чего ты хочешь.

Может, он и правда впервые говорил не с той Эвелиной, к которой привык.

– Я хочу, – медленно произнесла я, – чтобы со мной перестали обращаться как с пустым местом.

– Это все?

– Для начала – да.

Он изучал мое лицо так долго, что это стало почти осязаемо.

– Тогда начните с себя, – сказал он наконец. – Женщина, которая хочет уважения, не устраивает истерики за столом.

Я улыбнулась. Холодно. Почти ласково.

– А мужчина, который хочет покоя в доме, не сажает любовницу напротив жены за завтраком.

Что-то острое мелькнуло в его глазах. Раздражение. Признание удара. Может быть, даже тень вины – слишком слабая, чтобы за нее можно было уцепиться.