Текст книги "Брак с другими видами"

Автор книги: Юкико Мотоя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Баумкухен

Настроив конфорку на слабый огонь, Томоко вдруг поняла: весь мир вокруг – викторина, которую выключили на середине.

Почему она осознала это именно теперь? Кто знает. Возможно, она давно уже подозревала о чем-то подобном. О том, что все мы просто сидим посреди какого-то огромного пустыря и продолжаем отвечать на вопросы викторины, начавшейся задолго до нашего рождения. Покачиваем головами в клоунских шляпах и тыкаем снова и снова в огромную красную кнопку у себя перед носом. Ведущие передачи давно уже на том свете, режиссеры сгинули, публика разбежалась, а мы всё сидим перед бездонной расщелиной в центре пустой долины, и лишь генератор случайностей, оставаясь включенным, задает нам вопрос за вопросом. Сегодня, впрочем, зима в кои-то веки передумала опустошать долину – утро выдалось ласковым, а после обеда на лицах участников даже появились улыбки.

И хотя обычно Томоко не давала детям много сладкого, теперь она все-таки собралась подрумянить как следует, слой за слоем, баумкухен[17]17
  Баумкýхен (нем. Baumkuchen – древесный пирог) – особый вид выпечки, изобретенный в Германии в конце XVII в. В классическом рецепте деревянный валик окунают в жидкое тесто и проворачивают над огнем, затем снова окунают в тесто, и так много раз. Получившийся рулет снимают с валика и нарезают круглыми дольками, срез которых напоминает спил дерева с годовыми кольцами.


[Закрыть], который все домочадцы называли просто «Небесный заяц».

Чтобы приготовить такого «зайца», нужно скатать из фольги длинный валик, зажать его в правой руке, а затем аккуратно слой за слоем поливать жидким тестом, проворачивая над огнем.

Не особо надеясь на помощь, Томоко обернулась к сыновьям за кухонным столом. Нэ́он и Ри́о. Два ее ненаглядных сокровища. На какой-то миг ей почудилось, будто дети сидят не здесь, а где-то совсем в другом месте. Но старшенький, Нэон, разложив на столе бумагу, как всегда, рисовал свои любимые каштаны, а маленький Рио в детском кресле все терзал пальчиками планшет с Агентом Пи – так упорно, что даже моргать забывал. И от дразнящего запаха «Небесного зайца» их крохотные ноздри уже раздувались, как крылышки.

Ветер, гуляющий по бескрайней пустоши, вдруг показался Томоко таким пронзительным, что ей захотелось немедленно обнять обоих детишек сразу. Еще бы! Хотя она никогда не говорила об этом мужу, по-настоящему успокоиться ей удается только в двух случаях: когда она зарывается носом в темечко старшего сына и когда пожимает пальчики младшего. Всю жизнь она смутно догадывалась, что состоит из многих слоев и что под слоем воздушным и светлым, который виден ее семье каждый день, скрывается темный, запекшийся, которого она не показывает никому. Днем она, как правило, ни о чем подобном не думала, но всякую ночь, когда почему-либо вспоминала об этом, ей нестерпимо хотелось выскользнуть из супружеской спальни, прокрасться к детям и пожать пальчики спящего Рио. Оба сына всегда спали крепко, так что с этой необъяснимой тревогой она справлялась, лишь когда втайне от мужа запирала детскую на ключ до утра.

И вот теперь Томоко стояла посреди кухни, но само ощущение кухни вокруг нее стремительно размывалось. Она бросила взгляд на афишку Родительского фестиваля, приколотую к пробковой доске на стене. Но дыхание Пустоши уже выстужало из нее всякие мысли о семье, и она, спохватившись, стала отчаянно цепляться взглядом за все, что подворачивалось на глаза. Талончик на визит к детскому лору, забытый на барной стойке. Машинка для чистки очков ультразвуком, все-таки купленная для мужа, несмотря на его протесты. Деревянный ослик – подставка для ложек-вилок, подаренная свекровью. Все атрибуты семейной жизни, постепенно заполнившие это жилище, как и все ее персональные мелочи, собранные еще в девичестве, теперь казались совсем незнакомыми, словно кто-то чужой специально развесил, расставил и разбросал их повсюду, покуда она спала. А все связанные с ними воспоминания – о семье, о доме – превратил в унылое фото на плакате социальной рекламы.

Из ванной послышался писк: докрутилась сушилка. Вздрогнув, Томоко пришла в себя и выключила конфорку.

– Пойду разложу белье, – сказала она детям и вымыла руки. О проклятой пустоши лучше забудь, говорит она себе, снимая заляпанный мукой фартук. Чем скорее забьешь себе голову домашними хлопотами, тем будет легче превратить эти странные фобии в милую шутку…

Но тут она замечает, что лучи зимнего солнца, согревавшие ткань дивана, вдруг становятся ярче и шире. Словно кто-то настраивает оптимальный фокус для освещения, поразилась она. Может, чтобы подчеркнуть никогда не меняющуюся обыденность этого дома, для нее любезно готовят очередную порцию солнца?

– Ну вот еще! – буркает она себе под нос и хихикает.

Но и перебираться в гостиную ей уже неохота. Размышляя, чем бы еще заняться, она окидывает взглядом кухню – и обмирает. К своему ужасу, она видит то, чего раньше не замечала. Створки окна, что были заперты до сих пор, теперь раздвинуты. Будто осторожный грабитель прокрался в дом через кухонное окно, но, стараясь не шуметь, оставил за собою щель шириной в несколько сантиметров. Старенький, давно не стиранный тюль раздувается парусом от сквозняка и ласкает угол дивана. Нервы Томоко напрягаются. Вся гостиная со стороны теперь выглядит слишком уютной – и мертвой, как на обложке каталога недвижимости. Определенно, эта странная гостиная готовит ей какую-то западню…

Перед застывшим взглядом Томоко вдруг появляется любимый кот Улай, который сейчас, по идее, должен дремать в другой комнате, и усаживается прямо в центре дивана.

– Улай? – подзывает его Томоко, но кот, едва покосившись на нее, отворачивается и сладко зевает. Этот протяжный зевок, который обычно так нравится детям, сейчас не вызывает ничего, кроме раздражения. Или это совсем не Улай, а неведомое существо, притворившееся Улаем? Под лучами зимнего солнца его зрачки превращаются в узкие щелочки, похожие на порезы от ножа.

Она снова зовет его, как можно ласковее: «Ула-ай!» – и, повалившись на диван, растягивается с ним рядом. С напряженной улыбкой она гладит его по нагретой солнцем шерсти, опасаясь, как бы коту не передалось ее волнение. Улай же по-прежнему всматривается куда-то в пространство – с таким подозрением, словно хочет заглянуть хозяйке не в глаза, а в ее сокровенные мысли.

Наконец кот расправляет усы и резко спрыгивает с дивана.

– Куда же ты, котик? – окликает его Томоко, но он, не оборачиваясь, выскальзывает через приоткрытую дверь в коридор. Может, его привлек мотоцикл почтальона, зарокотавший снаружи? Точно всеми забытый труп, Томоко лежит и ждет, упершись взглядом в потолок: десять секунд. Двадцать. Она вспоминает игривый нрав своего кота и озадаченно выдыхает. Что это с ним? Улая они взяли в дом от старых знакомых, несмотря на протесты мужа. Этот котик давно уже член семьи. Никогда еще никому и в голову не приходило его бояться…

Но тут она замечает, как таинственно и бесшумно Улай прокрадывается обратно в дверную щель и начинает мелко дрожать от ужаса.

– Чего ты хочешь? – громко спрашивает она, не поднимая головы с дивана. – Эй, ты, вселившийся в моего кота! Что тебе нужно?

Какое-то время она ждет, словно в комнате и правда находится кто-то еще. Но никакого ответа, конечно, не дожидается. Только призрачный тюль, раздуваясь от сквозняка, все ласкает угол дивана.

– Зря стараешься! – говорит она еще громче, понимая, как это глупо, но закипая от чего-то похожего на злость. – Не знаю, кто ты такой, но не притворяйся, будто ты мне только мерещишься. Бесполезно!

Гул ветра в окне затихает, но тут же начинает капать вода на кухне. Татан-н… Татан-н… Татан-н… Так монотонно, что хочется выть. Или так кажется только теперь? Какая же ты смешная, повторяет она еще одной себе – и ее сердце разрывается на кусочки.

Весь дом погружается в тишину. Даже вода из крана почему-то уже не капает. Хотя солнце еще не зашло, ни снаружи, ни из недр этого жилища больше не слышно ни звука. Вскипевшая злость остывает, и Томоко вновь утопает в зыбких, дрожащих сомнениях. Она обводит взглядом гостиную. Теплоты, что раньше будто бы пропитывала все вокруг, не ощущается больше ни в чем. Воздух выстужен так, что ее начинает трясти. Диван, прежде такой уютный, кажется ей ловушкой, заглатывающей в преисподнюю, – и она осторожно, стараясь не издать ни звука, отрывает тело от тканевой обивки. Выглядывает за дверь, надеясь найти кота, но видит только холодный и длинный, как ледовый каток, коридор. Сомнений не остается: весь ее дом просто убит неведомо кем в одночасье.

Она вспоминает о детях, которые вроде бы сидели здесь, за обеденным столом, и сердце ее подпрыгивает. Так почему же теперь вокруг настолько мертвецкая тишина? Эти шалопаи не умеют вести себя тихо! – не успевает подумать она, как тут же видит, что Нэон все так же рисует свои каштаны, а Рио в детском кресле напротив дергает головой над планшетом…

– Рио? Нэон?! – выдыхает Томоко с облегчением, подглядывая из-за спины старшенького в нарисованную картинку. Да тут же застывает на месте. А может, ее детей уже превратили в нечто иное, просто очень похожее? – почему-то взрывается у нее в голове. Но как еще объяснить, почему этот Нэон нарисовал кабана, которого жарят на вертеле, и самого себя, пожирающего свиную ногу? И почему этот Рио, похоже, без ума от кинохроники, в которой белые люди забивают черных дубинками до смерти и которую сама же Томоко столько раз тайком пересматривала до замужества?

И тут наконец она соображает, что нужно делать.

На дрожащих ногах она идет от детей к разделочному столу. Берет в руку валик из фольги и начинает поливать его хорошо взбитым тестом для баумкухена. Как ни в чем не бывало мурлычет себе под нос какую-то песенку, и постепенно эти вроде бы незнакомые дети превращаются обратно в ее сокровища. Только раз она сбивается с ритма – когда лезет за тарелками на самую верхнюю полку, и с ее губ чуть не срывается грубое, бессмысленное ругательство. Но Томоко тут же идет в туалет, пожимает самой себе пальцы, притворившись, будто это пальчики Рио. А затем возвращается на кухню и допекает баумкухен до конца.

Из супружеской спальни Томоко больше не ускользала.

По ночам, когда желание запереть детскую становилось невыносимым, кулачок Рио будто сам прорастал у нее в ладони, и круглые детские пальчики бесценным воспоминанием шевелились в ее руке.

Она больше не зарывалась носом Нэону в темечко. С того дня, когда она уткнулась в его волосы, глубоко вдохнула и вдруг поняла, что этот запах земли, высушенной солнцем, куда-то пропал. Хотя к самой потере запаха Томоко почему-то отнеслась без испуга.

В остальном ее жизнь потекла дальше на удивление обыденно. Ну, разве что ей стало труднее читать большие книги. Теперь, когда героям читаемых ею романов что-либо казалось, мерещилось, слышалось или чудилось, а также если в тексте попадались все эти дурацкие как бы, как будто, что-то вроде или типа, лоб ее покрывался чем-то вроде испарины и она никак не могла сосредоточиться на сюжете. Ни с того ни с сего ей начинало казаться, будто она что-то знает, хотя и непонятно откуда. Все тело точно выстуживалось с головы до ног, а потом начинало как бы слоиться, и нечто вроде скрытого, темного слоя будто проступало наружу…

Сегодня Томоко почему-то не нашла по телевизору любимую викторину, и как только поняла это, просто выключила его, не задумываясь. Но стоило ей обернуться, как Улай, дремавший на кухонном столе, поднял голову и уставился на нее. Оба сына также вытаращились на мать как на совершенно незнакомого человека…

Тут-то она и вспомнила – мельком, почти неосознанно – о той, другой викторине, которую выключили на середине. И события того странного дня, что когда-то клонился к закату, промелькнули заново перед ее глазами.

Томоко и остальные участники рассажены в ряд перед глубокой расщелиной посреди огромной долины. Покачивая головами в клоунских шляпах, они тыкают снова и снова в свои красные кнопки и ждут, когда им объявят правильный ответ. Ведущие давно уже на том свете, режиссеры сгинули, одна лишь машина продолжает задавать участникам вопрос за вопросом, но никто из них даже не собирается встать и сообщить об этом. И только шляпа Томоко поблескивает в лучах зимнего солнца ярко и прерывисто, будто бы посылая нечто вроде сигнала SOS непонятно кому.

Соломенный муж

Ее муж бежит чуть впереди нее – легко и небрежно, будто случайный прохожий, зачем-то припустивший трусцой. Он облачен в униформу любимой футбольной команды – майку и трусы до колен. А эластичные легинсы, которые они вдвоем подбирали ему в «Спорттоварах», обтягивают его ноги по самую щиколотку, хотя из зазоров между ними и кроссовками все-таки выбиваются сухие травинки. По асфальтовой дорожке просторного парка от мужа тянутся чуть заметные следы, словно с его пяток осыпаются какие-то опилки, но Томоко, лавируя между ними, прислушивается к его голосу.

– Спину держим! Колени не задираем! Пятки проносим ближе к земле – меньше устаем… Вот, хорошо… Локти – к бокам! Живот втянули!

– Хай… – отзывается Томоко, гадая, что же из этого выполнить первым.

Она рада энтузиазму, с которым он учит ее беговым премудростям, но вываливать на нее столько инструкций сразу – верный путь к тому, чтобы она тут же все перепутала. Чтобы не рассмеяться, она делает серьезное лицо и переключается на осенние листья, что тянутся по обе руки, будто нескончаемый гобелен в парадной роскошного особняка. Зеленый, желтый, красный… Каждое дерево меняет окраску в свои день и час, но именно теперь перед глазами буйствуют все три цвета сразу.

– Как же красиво, а?.. Ты только глянь… – выдыхает Томоко, и он поднимает голову.

– И правда… Славно мы выбрались!

– О, да… Спасибо, что вытащил и меня!

– Так ведь и ученые доказали… если между выступлениями не делать пауз… качество исполнения падает.

Копируя мужа, она машет локтями в строго заданном ритме и невольно разглядывает свои бледные худые руки, торчащие из рукавов! Определенно он прав: ей нужно больше двигаться. Закопавшись в работу, она так долго не выбиралась из дома, что весит уже как перышко. Особенно усохли мышцы бедер и ног. Разумеется, она и раньше догадывалась, как сильно истощена, но, лишь пустившись в этот забег, осознала на практике, что все ее высохшие суставы уже скрипят, точно ржавые шарниры.

Она говорит об этом мужу.

– Мышцы ног дряхлеют быстрее всех остальных… – наставляет он ее, как преподаватель студентку в колледже. – Ходи куда хочешь – в магазин или на прогулку… но каждый день напрягай свои ноги хотя бы немного!

Да, конечно, кивает про себя Томоко. Муж абсолютно прав. Но откуда ему это знать? Рассекая холодный ветер лицом, она вспоминает, как, готовясь к экзаменам, прикладывала снег к лицу, чтобы не заснуть. Щурясь от почти уже зимнего солнца, она разглядывает фигуру бегущего перед нею мужа и утопает в сомнениях. Как может все это понимать существо, у которого в принципе нет ни единой мышцы?

На обочине впереди пожилая пара в одинаковых полупальтишках выгуливает собаку. Провожая их глазами, Томоко не выдерживает:

– Смотри-ка… Совсем уже старенькие, а всё под ручку ходят… Так мило, да? – замечает она чуть тише, с легким намеком.

Проследив за ее взглядом, муж едва заметно сбавляет скорость.

– Просто чудесно! – тут же соглашается он.

«Вот и мы будем такими же, правда?» – добавляет Томоко про себя. Повторять это вслух смысла нет. Ее муж думает то же самое, это уж как пить дать.

Полгода жизни после свадьбы лишь укрепили ее уверенность в том, что их парочке просто-таки уготована дорога к счастью. Ведь в отличие от многих бедолаг, в выборе друг друга они не ошиблись. Да, когда-то не все близкие радовались их браку. Но теперь даже дикие птицы поют их союзу гимны и звонкими трелями желают им счастья…

Поравнявшись с пожилой парой, Томоко отпечатывает их образ в памяти как можно отчетливей. В будний день буквально все в этом парке сияет радостью и покоем. Лучи солнца сквозь кроны деревьев. Фонтан. Трава. И – ее соломенный муж… Удовлетворенная своей жизнью, она счастливо вздыхает.

За следующие пятнадцать минут неспешной трусцой, чтобы не перегружать сердце, они обегают весь парк по периметру. На огромной парковой территории каждый находит себе развлечение по душе. Сладкая парочка любуется клумбами на свидании. Семейство с детьми устроило пикничок на траве. Студент на скамейке репетирует вслух какую-то роль, мужчина снимает девушку на видеокамеру, разбрасывая вокруг нее разноцветные палые листья…

Они добегают до вольера для собак.

– Добежим дотуда – передохнём! – предлагает муж.

– Хай… – из последних сил выдыхает Томоко, и так уже перешедшая с бега трусцой на быструю ходьбу.

– Схожу куплю воды. А ты пока разомнись вон там, на лужайке, – говорит муж и убредает в поисках автоматов с напитками. Она провожает его взглядом и шагает к лужайке по останкам палой листвы. Сама же лужайка оказывается почти голой, с залысинами черной земли. Вот здесь и растянемся, решает Томоко. Сев на землю, она выгибает спину до упора, откидывает голову назад, и ее взгляд устремляется в глубокое, без единого облачка небо. Зажмуривается от яркого солнца и чувствует, как по всем уголкам ее тела, пульсируя, разбегается кровь. Благодаря этой пробежке все напряжение от работы сутками напролет наконец-то уходит, и ей удается отлично расслабиться.

Только восстановив дыхание, в просветах между деревьями она заметила, что муж возвращается к ней. Автоматы с напитками, похоже, оказались неблизко. Не зная, что за ним наблюдают, он медленно брел по листьям к траве на лужайке, сжимая в пальцах большую пластиковую бутылку.

Со стороны его дерганые движения казались странными, но Томоко это не раздражало. Ее муж сотворен из соломы. Да, под его одеждой самая обычная солома – стебли риса или пшеницы, которые высушивают для скармливания скоту и набивания матрасов. Только собранная в пучки и скрученная в жгуты, из которых и состоит его тело.

Вот за какого мужа Томоко вышла по собственной воле. Несколько друзей пытались отговорить ее, но подавляющее большинство остальных, похоже, даже не замечало, что он соломенный. Самой же Томоко сразу приглянулись его мягкость и его светлость, каких она не встречала больше ни у кого.

Поначалу, бывало, они отличались друг от друга настолько, что у нее даже голова кружилась. Но теперь Томоко абсолютно убеждена: интуиция не подвела ее.

Во всем этом парковом пейзаже мужнина униформа кажется ей самой живописной деталью. Благородный желтый в солнечных тонах. Сам же он в таком облачении смотрится сухой веточкой дерева – легким росчерком туши на шелке, невольно улыбается она.

Поставив бутылку на землю, он подпрыгивает, цепляется за сосновую ветку и начинает подтягиваться. Наскоро, без малейших усилий он поднимает свое тело несколько раз, спрыгивает обратно на землю и шагает себе дальше как ни в чем не бывало. Но вдруг замечает что-то в траве, подбирает и быстро, одним движением заталкивает в карман. Желудь, думает Томоко. Или какой-то жук.

Поймав на себе ее взгляд, он взмахивает рукой, и Томоко тут же машет в ответ: я здесь! Можно даже не сомневаться, сейчас он улыбается до ушей.

Да, у него нет ни глаз, ни носа, ни рта, но под разными углами солнечных лучей на лицо его наплывают мягкие, размытые тени, из которых и складываются самые разные выражения. Похлопав мальчишкам, что жонглировали кеглями в трех шагах от него, он срывается с места и бежит, только что не порхая по воздуху, к лужайке, где его ждет Томоко.

В машине на полпути домой муж говорит, что хочет кофе латте.

– Выпьешь горячего? Прямо сейчас?

И хотя ей страшно хочется поскорее приехать домой и залезть под душ, она тут же берет себя в руки и щебечет в ответ:

– Ну, давай купим…

Пальцы мужа, изящные, как произведения искусства, касаются переключателя поворота. На перекрестке, где они всегда поворачивали налево, он сворачивает направо, и Томоко обреченно откидывается взмокшей спиной на кожаное сиденье.

– Ты не голодна? – спрашивает муж своим странным голосом.

– Пока нет, – отвечает она.

Его голос так необычен, что можно и не расслышать, если не вслушиваться специально. Поначалу это приводило Томоко в ступор, но сейчас она понимает его без особых усилий.

Радуясь свободной парковке, муж останавливает машину и глушит мотор. В этот момент Томоко соображает, что проблема, терзавшая ее по работе, может быть решена совсем другим способом, и выхватывает из кармана телефон, чтобы записать эту мысль, пока не забыла. А услышав, что дверь со стороны водителя открылась, расстегивает ремень безопасности, чтобы вылезти, как и он, из машины.

И тут в салоне раздается оглушительный лязг, словно чем-то твердым изо всех сил шарахнули по металлу. Все еще ковыряясь в телефоне, Томоко не обращает на это внимания и, только услыхав голос мужа: Что это было? – приходит в себя.

– Н-не знаю, – отвечает она. – В нас что-то врезалось?

– Да нет же! Это загремел твой ремень, – говорит муж, застывая перед открытой дверью с занесенной ногой. И, глядя на телефон в пальцах Томоко, добавляет: – Почему ты швыряешь его с такой яростью?

– Извини! – спохватывается Томоко. Она вовсе не хотела сдергивать ремень так резко. Но она понимает мужа. Буквально на прошлой неделе она выбралась из машины так неуклюже, что помяла дверь о перила парковки. Притом что его новенькому БМВ не исполнилось еще и месяца…

– Что загремело? – уточняет она, открывая дверь. – Ремень?

– Ну конечно. Когда ты им шваркнула… – Заглянув за ее сиденье, он исследует среднюю стойку. – Глянь-ка сюда! Видишь царапину?

– Прости, – говорит она, не замечая там никакой царапины. И прекрасно понимая, что уж дотуда ремень не достанет, как ни швыряй. Он тычет пальцем в панель под стеклом, вроде бы заметив какую-то выбоину, но и та выглядит как элемент дизайна. И Томоко решает больше не извиняться, а подождать, когда он все поймет сам. А уже потом предложить ему: милый, а теперь посмотри на водительскую сторону и сравни.

Открыв дверь, она продирается через кусты на обочине и выбирается на тротуар. Но муж продолжает исследовать проклятую панель.

– Ну вот! – торжествует он наконец. – Загляни сюда, полюбуйся!

Томоко лезет через кусты назад, открывает дверь, заглядывает в машину и смотрит, куда он показывает.

– Видишь? Это же вмятина!

Да, видит Томоко. Это вмятина. Длиной сантиметров в пять.

– Да уж… – признает она, проведя по вмятине пальцем. – И правда, помялось немного.

Она убирает телефон в карман куртки, плюхается обратно на сиденье. И, захлопнув за собой дверь, низко склоняет голову.

– Прости меня, – говорит она снова. – Я совсем не смотрела по сторонам.

Муж за рулем застывает. Его руки стискивают руль незаведенного автомобиля. А все лицо испещрено морщинками меж тонких соломинок. На этом лице из прессованной соломы не считывается ни единой эмоции, но Томоко понимает, что муж просто кипит от еле сдерживаемой ярости.

– Так ты еще хочешь кофе латте? – осторожно спрашивает она. Но он будто не слышит.

– Ты меня подвела, – вздыхает он и роняет голову на грудь. Что на это ответить, Томоко не представляет. Муж поднимает голову, еще немного молчит, а затем добавляет: – Очень сильно подвела.

И вновь опускает голову, теперь уже – на баранку.

– Очень…

– Прости! Мне так жаль! – повторяет Томоко, начиная опасаться, что эти поклоны не кончатся уже никогда. – Даже не думала, что эти ремни могут так разлетаться!

Но он даже не удостаивает ее ответом. В неловкой паузе, затянувшейся на несколько минут, слышно лишь, как его соломенные пальцы, чуть шелестя – чух-х, чух-х! – постукивают по баранке автомобиля.

– Ладно! – объявляет он наконец и открывает дверь. – Схожу за латте.

Томоко тоже собирается выйти, но понимает: если пойдет сейчас с ним, он решит, что она ни капельки не раскаивается. И решает остаться в машине. Муж, впрочем, даже не думает ее дожидаться и, не обернувшись, перебегает на ту сторону дороги.

Оставшись одна, Томоко глубоко вздыхает. Поелозив рассеянным взглядом по номерам машин за окном, она достает телефон и быстро дописывает начатую мысль. Потом замечает на сиденье водителя одинокий сухой стебелек и подбирает его. Муж возвращается с бумажным стаканчиком латте в руке, садится и без единого слова трогает машину с места. Они разворачиваются на сто восемьдесят и едут обратно туда, откуда приехали.

– Прости меня, пожалуйста, – вновь повторяет Томоко, глядя в зеркало заднего вида. – Я обещаю быть осторожнее впредь…

Возможно, ей стоило покаяться и посильнее. Но признаваться в том, чего на самом деле не чувствуешь, было бы еще непочтительней. Все, что сейчас действительно вертится в ее голове, – это «я обещаю» и «я не нарочно». И то, и другое – правда…

Впрочем, поглядев за окно, она передумывает и мягко накрывает своей ладонью руку мужа, которую тот держит на колене. С самой свадьбы ей пришлось привыкать к тому, что молчание между ними лучше не затягивать, иначе все пойдет только хуже. И хотя сейчас муж на ее касание не реагирует, какое-то время она все-таки не отнимает ладонь.

Но внезапно в руке мужа – где-то совсем внутри – ее пальцы ощущают какое-то слабое копошение.

Это еще что?!

Рука ее невольно отдергивается. Чтобы скрыть испуг, Томоко указывает на латте в подстаканнике между сиденьями.

– Можно глотнуть?

– Сделай милость, – отзывается муж неприветливо, точно клерк на ресепшене в третьесортном отеле. Отхлебывая горячую жидкость, Томоко лихорадочно пытается понять, что же с нею только что произошло. Несомненно, внутри этой соломы что-то шевелится. А любые мысли о соломенных пальцах мужа вызывают назойливый зуд в голове… Или это просто вибрация автомобиля?

Как бы то ни было, этот автомобиль наконец привозит их обоих домой.

В гостиной муж тут же опускается на диван и медленно произносит:

– Как же ты меня… подставила.

Озадаченная, Томоко усаживается прямо на расстеленный перед диваном ковер. Что заставило его сменить «подвела» на «подставила» и есть ли между этими действиями какая-то разница?

Он все так же дико расстроен. Его тело выгибается вперед, а руки закрывают лицо, словно он борется с невыносимым отчаянием.

– Почему ты обращаешься с ним так грубо? – говорит он так, будто выпускает из себя сжатый воздух. – Не понимаю… Ему же еще и месяца нет!

– Это вышло случайно! – с мольбой в голосе повторяет Томоко. – Как и в прошлый раз, я же не понимала! И когда расстегивала ремень – откуда мне было знать, чего бояться?!

Он честно старается понять ее. По-прежнему закрывая лицо руками, повторяет «да-да-да», несколько раз кивает. Но в итоге выдавливает, словно умоляя о помощи небеса: Не по-ни-ма-ю… – и начинает раскачиваться всем телом взад-вперед, будто и правда верит, что это облегчит его страдания. Сначала легонько, а затем сильней и сильней. Наконец он медленно проводит пальцами по лицу, словно хочет разорвать его в клочья. И, поднявшись с дивана, исчезает в прихожей.

Входная дверь, однако, не хлопает. Выйдя за ним в прихожую, Томоко видит, что он подметает соломенным веником пол у входа – там же, где она подметала буквально позавчера.

– Что ты делаешь? – спрашивает она.

– Не знаю, – отвечает он.

– Пожалуйста, прекрати.

Она отбирает у него веник, усаживает обратно на диван.

– Я обязательно, обязательно буду осторожнее! Обещаю тебе, слышишь?

– Д-да, – говорит он пустым, безжизненным голосом. И снова начинает раскачиваться.

Терпеливо наблюдая за ним, Томоко чувствует себя на дне хлипкой лодочки, которую уносит волнами все дальше и дальше от берега без малейших шансов на возвращение.

– Я же не нарочно… – объясняет она в который раз так отчетливо, что у самой сводит зубы. – Пожалуйста, пойми, это важно!

– Да неужели? – только и бросает он.

И тут в самых недрах его соломы снова что-то закопошилось. На сей раз – уже несомненно. Все его тело начинает мелко-мелко трястись. Томоко с трудом сдерживается, чтобы не закричать от ужаса, но сам он, похоже, даже не замечает, что с ним происходит.

– Или, по-твоему, я порчу все специально? – продолжает Томоко через силу, делая вид, будто ей не заметно, что с ним происходит.

– Этого я не говорил…

Вот оно! Томоко в ужасе таращится на лицо мужа. Там, где должен быть его рот, солома начинает пузыриться – так, словно кто-то с силой выталкивает ее изнутри наружу.

– Этого я не говорил, но… Тебе ведь и правда плевать, если наша машина повреждена!

У Томоко перехватывает дыхание. Теперь каждый раз, когда муж говорит, между соломинками вокруг его рта – и чем дальше, тем отчетливей – проглядывает что-то еще. И оно – то, что внутри него, – уже переполняет его, соломенного, через край. Так что же это такое??

– Но ты ведь уже обещала быть осторожней, всего неделю назад.

– Тогда я обещала, что буду осторожней с дверьми! – уже выталкивает из себя Томоко слова в пустоту, отчаянно пытаясь найти между ними хоть какое-то соответствие. – Разве с тех пор я не стала суперосторожно открывать любые двери? А вот о том, что ремнями безопасности можно разбить окно, я еще ни разу в жизни не задумывалась!

– Тебе всё на свете разжевывать до последнего словечка?

Не успевает он произнести «всё до последнего словечка», как изо рта его что-то выпадает. Но чем бы это ни было, оно тут же затерялось то ли в длинном ворсе ковра, то ли бог знает где еще.

– Я стану осторожнее, правда… Я постараюсь! Изо всех сил!

Видимо, он слышит в ее голосе не самые искренние нотки, поскольку с недоверием уточняет:

– А у тебя есть для этого план?

– План? Как быть осторожней? – удивляется Томоко, не сводя с мужа глаз. Из бессчетных морщинок его соломенного лица начинают проступать, точно капли пота, крохотные музыкальные инструменты. Такие, что ухватишь только самыми кончиками пальцев. Трубы. Тромбоны. Барабаны. Кларнеты. Клавесины…

– Или «План, как нежнее расстегивать ремни безопасности»? – добавляет она почти машинально, разглядывая его инструменты во все глаза.

– Но ты ведь и правда не считаешь себя виноватой! А дверь если и открываешь нежнее, так лишь затем, чтобы я на тебя не орал!!

Чем безумней в голосе мужа свирепствует ярость, тем чаще из него выпадают музыкальные инструменты. Значит, одно с другим как-то связано?

– Вообще-то я правда думаю, что машину надо беречь, и теперь так и буду с нею обращаться, – говорит она. – Или ты во мне этого не чувствуешь?

– Да ничего ты такого не думаешь, тоже мне! Никогда не поверю! – продолжает бушевать он, и музыкальные инструменты скатываются с его лица уже просто градом. Их россыпь на ковре превращается в гору, которая поднимается все выше и выше…

Зато муж Томоко начинает уменьшаться в размерах.

– Как ты можешь решать, о чем мне думать?! – кричит она и, стараясь хоть как-то сдержать нескончаемый поток инструментов, подставляет ладони под место, где должно быть его лицо. – В конечном счете ты просто хочешь считать меня гадкой, верно? Ну так бы с самого начала и говорил! Зачем ходить вокруг да около, изо дня в день перечисляя мне все мои гадости? – Обе ладони ее уже переполнены, и с кончиков пальцев ссыпается сразу семь-восемь сотен стучалок и свиристелок. – Повезло же тебе – подцепить в жены такую стерву, как я!!