Текст книги "Скрипка дьявола"

Автор книги: Йозеф Гелинек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

22

Пердомо договорился встретиться с Кармен Гарральде, личным секретарем и артистическим агентом покойной, вечером в квартире Ларрасабаль на улице Морерия. Погода была отличная, и близлежащие галереи в Лас-Вистильяс уже были заполнены людьми, пришедшими сюда полюбоваться красивейшим закатом солнца и насладиться легким бризом, словно приглашавшим прогуляться и поболтать. Инспектор вспомнил, сколько раз они с женой выпивали здесь по бокалу вина перед ужином в одном из мексиканских ресторанов, которых в этом районе было великое множество и которые так нравились им обоим, и почти ощутил аромат – смесь свежих цветов и цитрусовых – духов Шанель «Кристалл», какими обычно пользовалась жена. Он вдруг осознал, что впервые воспоминание о Хуане, всегда окрашенное грустью, не сопровождалось обидой на то, что она оставила его и Грегорио, что не была так осторожна, как следовало бы. На этот раз воспоминание сплеталось с бодрящей мыслью о том, что каждый раз, думая о ней и ощущая ее присутствие с такой внутренней силой, он как бы возвращает ее к жизни.

Кармен Гарральде предупредила его, что домофон сломан и ему нужно будет позвонить ей по мобильнику, когда он окажется перед подъездом, чтобы она могла спуститься и открыть дверь.

Пердомо звонил, пока не взяли трубку.

– Инспектор Пердомо, – лаконично сообщил он, услышав хриплый голос Гарральде.

– Послушайте, у меня уже давно ревматический артрит, и мне трудно спускаться и подниматься по лестнице. Дело в том, что лифт вышел из строя в тот же день, что и домофон… и с тех пор уже три недели! Вы не против, если я сброшу вам ключи?

Пердомо подошел к месту, которое указала ему женщина, и ждал там, пока она не бросит ключи, как ему показалось, бесконечно. От нечего делать он разглядывал людей, сидевших на галерее с бокалом вина, и думал о том, насколько изменился Мадрид за последние годы: довольно избитое выражение «мы – плавильный котел культур», которое так любили употреблять местные политики в своих речах, сейчас казалось верным, как никогда, поскольку на этой галерее сидели вперемежку латиноамериканцы и жители Центральной Африки, славяне и граждане Соединенных Штатов и, разумеется, выходцы из стран Магриба, которых Пердомо без труда отличал от остальных, потому что только у них на столах не было алкоголя. Затем он обратил внимание на разнообразие шумов вокруг и прикрыл глаза, чтобы лучше их определить. Помимо человеческих голосов, звучавших на несколько децибел громче, чем необходимо, – Испания, вспомнил он, вторая самая шумная страна в мире, вслед за Японией, – слышался лай собак, пение птиц, выхлопы мотоциклов, мелодия флейты из окна первого этажа, телевизоры на полную громкость, вплоть до перестука каблучков в ритме фламенко, доносившегося из полуподвала.

Из задумчивости его вывел металлический звон ключей, упавших в нескольких сантиметрах от того места, где он стоял. «Еще немножко, и они пробили бы мне череп», – подумал инспектор и поднял голову, чтобы посмотреть на Кармен Гарральде, но женщина уже исчезла, словно призрак.

23

Пердомо без труда одолел пять пролетов лестницы, которые привели его к верхнему этажу, хотя представил себе, какой мукой могут оказаться эти ступеньки для человека, у которого проблемы с суставами. Добравшись до последней лестничной площадки, он увидел, что женщина не встречает его, как можно было ожидать, а просто оставила дверь приоткрытой. Инспектор толкнул створку внутрь, и не успел он шагнуть в квартиру, как к нему подошла собачка, это была длинношерстная такса, и принялась разглядывать инспектора и обнюхивать его ноги, чтобы решить, заслуживает ли он доверия. Инспектор, почувствовав к собаке симпатию, не мешал ей. Послышался хриплый голос хозяйки, звавшей из глубины квартиры:

– Кокска! Кокска, иди сюда!

Собачка мгновенно исчезла, и Пердомо последовал за ней. Квартира, не очень большая, оказалась светлой и отделанной с изысканным вкусом. Керамическая плитка была из светлой терракоты – несомненно, скрипачка отдавала предпочтение спокойным тонам: белым, кремовым и нейтральным. Рустикальная мебель перемежалась с классическими вещами, например парой кресел в стиле ампир, привлекших внимание Пердомо новой обивкой. Специального упоминания заслуживала широкая галерея, с которой были видны сады Лас-Вистильяс, Кампо-дель-Моро, собор Альмудены и Каса-дель-Кампо. Войдя в гостиную, Пердомо услышал голос хозяйки:

– Я обуваюсь, сейчас выйду к вам.

Через несколько секунд открылась раздвижная деревянная дверь, и появилась женщина, которую он собирался допросить, – в брючном темно-синем костюме и необычных спортивных тапочках, коричневых с черным. Гарральде было около шестидесяти, и ее трудно было назвать привлекательной. Дело портили не только глаза навыкате и непропорционально большой рот, но прежде всего подбородок, выступавший вперед, словно бушприт корабля. В ее пользу говорил завидный рост – почти метр семьдесят пять – и открытая улыбка, правда несколько тревожная и в то же время язвительная. Волосы – Пердомо не сумел понять, крашеные они или натуральные, – были темно-рыжими, она причесывалась на косой пробор и заправляла передние пряди за уши. Они обменялись рукопожатиями, и Гарральда предложила ему сесть на белый диван, главенствовавший в комнате.

– Я же предпочту остаться на ногах, потому что, как только согну коленку, чувствую боль и должна идти прикладывать лед. Хотите минеральной воды или лимонада?

– Нет, большое спасибо, ничего не хочу.

Собака тут же устроилась на диване рядом с Пердомо и даже стала подсовывать мордочку под его руку, словно прося ласки.

– Если вам мешает собака, я отведу ее на галерею.

– Нет, вовсе нет. Ваша собака?

– Все, что вы видите в этом доме, принадлежало Ане, в том числе и эта собака. Но она пользовалась мадридской квартирой, только когда бывала в Испании, потому что, как вы уже наверняка знаете, местом ее проживания был Лондон.

– И вашим тоже?

– Нет, я живу в Мадриде, в этой квартире. Я снимала ее у Ане, и, хотя вообще это довольно дорогое удовольствие, так как подобные квартиры весьма высоко ценятся, с меня Ане брала гораздо меньше рыночной цены. Она говорила, что делает это, чтобы мне не захотелось никуда отсюда уезжать и что так квартира всегда будет в образцовом порядке.

– А как вы улаживали…

– Дела Ане на таком расстоянии? Сейчас, с Интернетом и видеоконференциями, это совсем нетрудно. К тому же она часто приезжала в Испанию повидаться с родителями и со своим женихом, Андреа Рескальо. Но основная часть работы совершалась здесь. Прежде всего, потому что Ане полностью доверяла мне и почти никогда не возражала против составленного мною календаря выступлений, который я ей показывала в конце года.

Внимание Пердомо привлек экран включенного телевизора, на котором беспрерывно менялась стоимость биржевых ценных бумаг.

– Вы играете на бирже?

– Уже тридцать лет. И в этом отношении Интернет тоже бесконечно облегчил мне многие вещи, ведь раньше я должна была вкладывать деньги с помощью третьих лиц, а сейчас могу сделать это сама одним нажатием на клавишу компьютера. За это время я нажила миллионы и потеряла миллионы, тем не менее баланс положительный. На самом деле я могла бы выкупить эту квартиру у родителей Ане, если они назначат разумную цену. Да, и квартиру, и все, что в ней находится, хотя это дорогие вещи. Видите это фортепиано?

Инспектор, которому было не слишком удобно смотреть снизу вверх на свою собеседницу, воспользовался случаем и встал, как бы для того, чтобы посмотреть на фортепиано. Собака, судя по всему, уже нагляделась на этот инструмент, поскольку и не подумала слезть с дивана, на котором так уютно устроилась.

– У Ане, – начала объяснять Кармен Гарральде, – была страсть к инструментам и вещам, связанным с музыкой. Это фортепиано – подлинное сокровище, оно датировано тысяча восемьсот семьдесят шестым годом, на нем когда-то играл Брамс, и его также использовал симфонический оркестр Би-би-си в своих первых записях.

Они склонились над крышкой фортепиано, и Пердомо вытащил из кармана авторучку и блокнот, чтобы дать понять своей собеседнице, что сейчас начинается настоящий допрос.

– Какой характер носили ваши отношения с Ане? – спросил он, как о чем-то не совсем приличном.

Вопрос, прозвучавший двусмысленно, встревожил Гарральде.

– Что вы имеете в виду?

– В профессиональном смысле, – продолжил Пердомо, словно не заметив реакции собеседницы. – Какого рода работу вы выполняли? Скажем, можно ли вас назвать агентом? Или, скорее, личным секретарем?

– Я была много больше, чем просто артистический агент, инспектор. Я говорю не только о глубоких эмоциональных связях, бесспорно существовавших между нами, потому что я знаю Ане с той поры, как она была подростком. Дело в том, что большинство артистов, как правило, не ограничиваются одним агентом.

– Да? И что собой представляет эта система?

Кармен Гарральде еще сильнее наклонилась к фортепиано, так что взору Пердомо представилось, что инструмент превратился в галеон XVII века с этой женщиной в качестве носовой фигуры. Прежде чем ответить на вопрос полицейского, фигура улыбнулась, но в ее улыбке не было сердечности, только самонадеянность.

– Вы лучше поймете, если взглянете на эту страницу.

Гарральде поставила на крышку фортепиано ноутбук и открыла страницу, которая называлась «Исполнители классической музыки: кто кого представляет». Слева в столбик были перечислены музыканты по категориям: композиторы, клавишники, скрипачи, виолончелисты, альтисты, контрабасисты, гитаристы, арфисты, флейтисты, кларнетисты, трубачи, саксофонисты, тромбонисты и так далее. Пердомо насчитал больше двадцати категорий. От названия каждой специальности можно было перейти к другому, гораздо более обширному списку, содержащему имена и фамилии артистов.

Справа в окне, где каждые несколько секунд изображение менялось, проходила нескончаемая вереница портретов, где незнакомые лица чередовались с подлинными звездами в этой сфере. В разделе скрипки любитель музыки непременно узнал бы лица Хилари Хан, Пинхаса Цукермана, Мидори и множества других «священных коров», беспрерывно сменявших друг друга.

Гарральде продолжала:

– Если мы кликнем, к примеру, на Сантори Гото, вы увидите, что в зависимости от страны, о которой идет речь, представители меняются: в Испании это агентство «Ибермелоди», в Италии «Джезиа», в остальной части Европы «Интермусика». Если какой-то концертный зал, боже упаси, захочет пригласить Сантори в Испанию, устроителям нужно будет только кликнуть на «Ибермелоди» и войти с ними в контакт по электронной почте, чтобы оговорить сроки и финансовые условия японки. В свою очередь, артистические агенты объединены в международную ассоциацию – IAMA. Так вот, практически единственной артисткой в мире вне этой системы была Ане Ларрасабаль: я представляла ее на мировом уровне и никогда не вступала в IAMA по той простой причине, что ни она, ни я в этом не нуждалась.

Кармен Гарральде энергичным жестом закрыла крышку компьютера, и он исчез с поверхности фортепиано с той же скоростью, с какой перед этим появился. Она заправила волосы за уши жестом, в котором сквозило кокетство, и продолжила:

– Помимо того что я вела ее график концертов, я занималась контрактами, связанными с записью дисков и рекламой.

Пердомо тут же вспомнил рекламу роскошных часов на программке концерта, где под фотографией Ане Ларрасабаль, играющей на скрипке, помещался слоган, гласивший: «Время великих артистов показывает „Клокерс“».

– Сеньора Гарральде…

– Сеньорита, – поправила она с улыбкой, полной самоиронии. – Я состарилась, но так и осталась сеньоритой.

– Хорошо, сеньорита, – повторил инспектор. – Поскольку вас не было в концертном зале, когда было совершено преступление, вы мало что можете мне сказать о событиях того вечера. Кстати, почему вас не было на концерте?

– У меня дико болели ноги, и я попросила Ане извинить меня.

Пердомо молчал. Женщина, проявив проницательность, поняла, что сейчас речь зайдет об алиби, и удивила инспектора тем, что предвосхитила его вопрос:

– И разумеется, вы захотите узнать, где я была в тот вечер, когда было совершено преступление, и, как вы, полицейские, любите выражаться, чем могу это подтвердить.

– Вы входите в ближайшее окружение жертвы. Мне не поздоровится от начальства, если в моем рапорте не будет точных сведений о том, где находились друзья и родственники погибшей во время антракта, то есть тогда, когда было совершено преступление.

– Я хотела бы, чтобы вы не думали, что меня задевают эти никчемные и рутинные вопросы. Боже мой, да они просто смешны, если сравнить все это с настоящим допросом в сериале о Макмиллане, которые я видала по телевизору в юности!

Инспектор улыбнулся непосредственности своей собеседницы и ощутил желание узнать, кто такой был этот Макмиллан, о чьих похождениях ему не приходилось слышать. Еще он задался вопросом, не скрываются ли под маской цинизма более глубокие чувства, тем более что она сама призналась, что была эмоционально тесно связана с жертвой.

– Я была в доме всю ночь, – заявила Гарральде, – и не могу доказать этого. Знаете почему? Потому что не имела ни малейшего представления о том, что мою девочку убьют. В другой раз, когда убьют кого-нибудь из моего… как вы сказали, инспектор? Ближайшего окружения? – я постараюсь разузнать о преступлении заранее, чтобы иметь возможность представить полиции алиби такое же крепкое, как это фортепиано.

Гарральде два раза стукнула костяшками пальцев по крышке инструмента в подтверждение своих слов, и фортепиано отозвалось густой, как козлиное блеяние, нотой.

– Это модератор, – объяснила она, словно извиняясь за участие инструмента в диалоге. – Он совсем не опускается, и струны остаются свободными, как будто нажимаешь на педаль. – Тут она изучающе посмотрела на инспектора и добавила: – Любопытно, инспектор, но, когда я наблюдала, как вы входите в эту дверь, у меня создалось странное впечатление, будто я вас видела раньше.

– Я присутствовал на панихиде, и наши взгляды встретились на секунду, хотя, может быть, вы этого не помните. Это была глубоко волнующая церемония, вы не находите?

– Да, да, верно.

– Проясните мне одну вещь. Хотя вы не присутствовали на концерте, я полагаю, вы знаете о странном инциденте, который произошел с Ане, когда она играла на бис. Вы знаете, что у Ане во время концерта выскользнула скрипка?

– Да, потому что на следующий день об этом писали в газетах.

– С ней когда-нибудь случалось что-то подобное?

– Нет, не припомню. Однажды у нее одновременно лопнули конские волосы на смычке. Получилось забавно: как будто ветер сдул с чьей-то головы парик, тем более что волосы смычка перепутались с ее собственными, и было непонятно, где чьи. Это было смешное происшествие, но без всяких последствий: Ане сменила смычок и начала сначала.

– Почему у нее мог упасть инструмент?

– Это случилось на девятой вариации, да? Левая рука, которая держит скрипку, должна произвести ряд очень быстрых пиццикато, то есть с силой дергать струны. Если предположить, что инструмент у Ане держался не так крепко, как если бы она пользовалась подушечкой, то возможно, скрипка выскользнула, потому что она увлеклась пиццикато.

– Она ни из-за чего не волновалась?

– Волновалась? Не думаю. Ведь Ане царила на сцене, один критик даже нашел это оскорбительным.

– Она ни с кем не ссорилась в тот день?

– Если и ссорилась, я ничего об этом не знаю. Но меня бы это очень удивило, потому что я говорила с ней за пару часов до концерта, и она была в прекрасной форме.

– По какому поводу вы с ней разговаривали?

– Чтобы сообщить, в каком ресторане ей заказан столик. Она собиралась поужинать со своим женихом и поручила мне найти для них хороший ресторан. Я сделала несколько звонков и заказала столик в итальянском ресторане «Тартини».

Пердомо слегка кивнул, подтверждая, что знает этот ресторан.

– Знаете, что я думаю, инспектор? Когда у нас из рук валятся вещи, то не потому, что мы волнуемся, нервничаем, а скорее от избытка уверенности. Ане настолько хорошо знала то, что играла, – своего Паганини! – что, возможно, слишком расслабилась.

– Держа в руках скрипку, которая стоит два миллиона евро? Мне трудно в это поверить.

– Одно дело – сколько она стоит, и другое – что может и не может случиться. Вы знаете, что произошло в прошлом году со скрипачом Дэвидом Гарретом?

Гарральде упомянула так называемого «Дэвида Бекхэма классической сцены», молодого немецкого чудо-скрипача, такого красавца, что он смог оплачивать свои занятия в Джуллиардской школе в Нью-Йорке, позируя для журнала «Вог» в костюмах «Армани».

– Дэвид упал, выходя из Барбикан-холла в Лондоне, когда сбегал по лестнице, довольно скользкой, забыв, что на нем концертные туфли. Он упал на спину, на футляр скрипки, что, вероятно, спасло ему жизнь, но его гваданини за миллион долларов приказала долго жить.

– Хорошо, но…

– А виолончелист Йо-Йо Ма? – продолжала Гарральде, которая не собиралась так скоро прекращать свой монолог. – По рассеянности он оставил в такси в Нью-Йорке виолончель работы Страдивари стоимостью не меньше, чем скрипка Ане.

Удовлетворившись этими двумя примерами, Пердомо решил сменить тему. Он помнил, что, судя по заметкам Сальвадора, Рескальо говорил, что его отношения с Гарральде нельзя назвать дружескими.

– Сеньор Рескальо на первом допросе, который проводил мой покойный коллега, сказал… – несколько секунд он искал в другой записной книжке, что именно сказал итальянец, – что вы сознательно старались избегать друг друга: там, где присутствовал один, другого не было, как в том фильме с Мишель Пфайфер.

– Он так сказал? – спросила заинтригованная Гарральде. – Он упомянул фильм «Леди-ястреб»?

– Нет-нет, это я добавил. Я любитель кино.

– Да, сказать так все же было бы большим преувеличением. Мы обычно не совпадали, но потому что… – Носовая фигура вдруг поднялась над фортепиано и, выпрямившись во весь рост, сказала, не пытаясь скрыть раздражения: – Чего ради я стану рассказывать вам, хороши или плохи были мои отношения с сеньором Рескальо? Какое это имеет отношение к убийству Ане? Ведь это она рассталась с жизнью, а не ее нареченный!

– Прошу вас, успокойтесь, – посоветовал ей инспектор. – Вы не обязаны отвечать на вопрос, если не хотите, но чем больше информации окажется в моем распоряжении, тем легче будет нам поймать виновного, вы согласны?

Кармен Гарральде принялась искать сигарету, и после первой же затяжки стало понятно, что табак успокаивающе действует на ее пылкий нрав, поскольку она тут же заговорила прежним тоном:

– Конечно, Андреа не испытывал ко мне особой симпатии, но я никогда не воспринимала это как нечто личное.

– Вам придется мне это объяснить.

– Я хочу сказать, что любойиспытывал бы ревность к любомучеловеку, занимавшему мое место и осуществлявшему жесткий контроль над карьерой Ане, какой осуществляла я. Всем нам нравится влиять на людей, которых мы любим, и сеньор Рескальо знал, что в профессиональном отношении Ане считается единственно с моим мнением.

– Почему она так доверяла вам? Вы изучали музыку?

– Нет, но я изучала людей, инспектор. Старого воробья на мякине не проведешь. Андреа милый молодой человек и превосходный музыкант…

Она на мгновение замолчала и повторила, словно для того, чтобы Пердомо понял, что ее восхищение искренно:

– Превосходный. Он мог бы стать солистом, которого высоко ценят, если бы захотел. Ему не хватает честолюбия. Но с точки зрения чисто человеческой он простак. Он не выжил бы ни секунды в джунглях мира классической музыки. Вы не представляете, от скольких ударов кинжалом приходится уворачиваться в течение дня на моей работе.

– Кому выгодна смерть Ане Ларрасабаль, сеньорита Гарральде? – неожиданно спросил инспектор.

– Только не мне, – ответила женщина с горькой усмешкой. Казалось, она давно ждала этого вопроса, поскольку ответ был дан мгновенно. – С одной стороны, у артистов бывает много агентов, а с другой – агенты, как правило, работают не на одного клиента. За исключением моего случая: единственным моим источником доходов была Ане. С ее смертью умерла и курочка, которая несла золотые яйца.

«Но ведь существует скрипка», – чуть было не произнес инспектор. Однако удержался, потому что это значило бы причислить женщину, которая пока что служила важным источником информации, к подозреваемым.

Вместо этого он потянул за уже закинутую леску:

– Разумеется, я не имел в виду вас, сеньорита Гарральде. Но если бы вы знали, кто…

– Кому выгодно? – перебила его женщина, прекрасно понимавшая, какого вида помощи он от нее ожидает. – Конечно, тому, у кого сейчас находится скрипка. У вас есть какая-нибудь зацепка относительно того, где может находиться Страдивари?

– Ни малейшей, – признался Пердомо. – Мир музыкальных инструментов мне совершенно чужд, и я даже не представляю себе, с чего начинать поиски. Если предположить, что скрипку украли вы, то что вы могли бы с ней сделать?

Гарральде вдохнула дым сигареты, и у Пердомо создалось впечатление, что она просто проглотила его, поскольку прошла вечность, прежде чем она сделала выдох. Казалось, в своем стремлении сформулировать ответ она забыла о том, что надо дышать. Наконец, выпустив струю вонючего дыма, она заговорила:

– На рынке так мало Страдивари, что продать ее, не вызвав подозрений, сложно, потому что существующие скрипки легко идентифицируются. У многих из них даже есть имена, как у известных картин.

– Эти данные могут пригодиться. Какое имя носила скрипка вашей подопечной?

– У скрипки Ане не было конкретного имени, потому что невозможно было установить, кому она принадлежала до того, как дед Ане приобрел ее в Лиссабоне. Обычно имя скрипки Страдивари связано с ее историей. Приведу вам пример: «Виотти», одна из самых известных, вышла из мастерской Страдивари в тысяча семьсот девятом году. Она называется так по имени своего самого известного владельца, виртуоза Джованни Батисты Виотти, о котором говорят, что он получил ее в подарок от своей любовницы Екатерины Великой. В две тысячи пятом году скрипка была приобретена лондонской Королевской академией музыки более чем за пять миллионов евро.

– Вы сказали, пять миллионов? Мне казалось, что цена этих инструментов около миллиона-полутора евро.

– Но скрипка «Виотти» исключительный инструмент, не только потому, что она в прекрасном состоянии, но и потому, что она была собственностью русской императрицы. Кроме того, не все Страдивари одного и того же качества. У некоторых царапины на корпусе; скажем, на виолончели «Дюпор», говорят, имеется след от шпоры, который оставил сам Наполеон Бонапарт, когда намеревался на ней поиграть.

– Сколько всего сохранилось инструментов Страдивари?

– Шестьсот пятьдесят, но я включаю в это число шестьдесят виолончелей и четырнадцать альтов. Таким образом, самих скрипок осталось меньше шестисот.

– И Ане никогда не опасалась, что ее скрипка – подделка?

– Нет. По-моему, она сама рассказывала, что ее дед в шестидесятых годах показывал скрипку эксперту, и тот пришел к выводу, что это подлинный инструмент.

– Вы не помните имени эксперта?

– Нет, знаю только, что он подверг скрипку всем мыслимым проверкам. Одна из наиболее надежных – это анализ дерева, осуществленный дендрохронологом. Если число годовых колец не соответствует эпохе, в которую жил Страдивари, скрипка не может быть подлинной. Но этот анализ может только исключить поддельные инструменты, но не доказать подлинность данного. То, что древесина может быть датирована тысяча семьсот десятым годом, вовсе не означает, что инструмент изготовил Страдивари.

– И что тогда? Почему вы были так уверены в том, что это Страдивари?

– Потому что кроме этого существует то, что скрипичные мастера называют «рукой мастера». Следы, оставленные полукруглым долотом на корпусе или на завитке, безошибочно свидетельствуют об авторстве Антонио Страдивари. Мастер такого уровня использует стамеску или долото с таким же искусством, как Леонардо да Винчи кисть.

Гарральде сделала паузу, во время которой достала из серебряной коробочки, лежавшей у нее в кармане брюк, небольшую таблетку и приняла ее, запив водой. Пердомо заметил, что у нее сильно выражен кадык, как у мужчин.

– Анализы никогда не помешают, – продолжила она, – но музыкант такого таланта, как Ане, не нуждается в том, чтобы кто-то убеждал его в необычайных достоинствах принадлежащей ему скрипки.

– Вы хотите сказать, что можно узнать об авторстве Страдивари и без помощи эксперта? Каким образом?

– Ах, инспектор, – воскликнула Гарральде, как будто полное невежество полицейского в этой области вызывало у нее не презрение, а жалость, – для этого надо быть музыкантом и прежде играть на Страдивари, чтобы сравнить. Страдивари – это подлинная драгоценность для виртуоза, инструмент отвечает на малейший нажим смычка, как чистокровная лошадь, вдобавок всадник все время уверен, что животное послушно и никогда не сбросит его на землю. Ане не раз говорила, что ей никогда не приходилось форсировать звук, какой бы большой ни была аудитория, и что у нее, когда нужно, всегда был неисчерпаемый запас сил. Не знаю, насколько точна метафора с чистокровной лошадью, может быть, лучше было говорить о супер-спортивном автомобиле, способном в доли секунды отреагировать на малейший нажим ноги водителя.

– То есть время реакции инструмента – это самая характерная его черта? То, что мы можем назвать, следуя вашему примеру с автомобилем, разгоном от нуля до ста?

– Не так просто. Звук Страдивари неподражаем. Ане не думала, что ее инструмент может быть подделкой, поэтому ее никогда особо не заботило мнение экспертов. Ее скрипка обладала богатым изысканным звуком, как в самом высоком регистре, так и в самом низком, кроме этого она была невероятно отзывчива, то есть могла производить как глубокие, темные бархатистые звуки, похожие на звуки виолончели, так и ноты настолько резкие, что они напоминали звуки трубы. И всегда это были выразительные звуки, потому что одна из самых удивительных характеристик хорошей Страдивари состоит в том, что ее звуки, кажется, распространяются по залу, словно расцветая в воздухе, от маленького бутона, когда они извлекаются из инструмента, до потрясающей розы, в какую они превращаются, достигая слуха публики.

– Понимаю, – сказал инспектор, ошарашенный этой цветочной метафорой.

– Относительно скрипки Ане неизвестно не то, сделал ли ее Страдивари или нет, а то, о каком инструменте идет речь. Ане хотелось верить, что ее скрипка – одна из Страдивари, принадлежавших Паганини. Не знаю, известно ли вам, что этот итальянский виртуоз к концу жизни собрал действительно выдающуюся коллекцию инструментов.

Пердомо на минуту отвлекся, записывая в блокнот то, что только что сказала Кармен Гарральде, затем спросил:

– Вы не знаете, кто-нибудь хоть раз предлагал Ане продать скрипку, пусть и безуспешно?

– Никто бы не рискнул, инспектор. Одно дело купить инструмент у коллекционера или у скрипичного мастера, и совершенно другое – сделать такое предложение исполнителю, да еще такого уровня, как Ане Ларрасабаль. Словно предложить деньги в обмен на твое горло или голосовые связки, потому что Страдивари была голосом Ане. Другое дело, что некоторые втайне очень бы этого хотели.

– Например, кто? – Пердомо не терпелось записать наконец какое-то имя в свой блокнот и тем самым продвинуть вперед расследование.

– Например, эта японка, Сантори Гото, серьезная соперница Ане. Мы знаем через третьих лиц, скажем, от агентов или администраторов концертных залов, что она приписывала успех Ане на пятьдесят процентов ее скрипке и отдала бы все, чтобы заполучить ее. Как будто она не знала, что Ане как музыкант лучше, вернее, была лучше, чем она!

– Но вы только что сказали, что эта Страдивари – необыкновенная.

– Да, в руках настоящего артиста. То, чего Сантори не понимает, – чтобы сравняться с Ане, ей нужно было бы две Страдивари!

– Но почему?

– Из-за пота.

– Из-за пота?

– Сантори Гото потеет на сцене, как если бы сидела в сауне, инспектор. Вы никогда ее не видели? Есть люди, которым это кажется настолько отталкивающим, что они перестали ходить на ее концерты, несмотря на то что, по правде говоря, японка очень привлекательна. Но когда она играет (должно быть, от страха сцены), то покрывается потом, как если бы таскала тяжести, а не исполняла музыку.

– И какое это имеет отношение к…

– Дайте мне докончить, пожалуйста, – хриплым голосом попросила женщина. – Влажность имеет катастрофические последствия для звучания любого инструмента, потому что дерево, впитывая влагу, теряет способность резонировать. Именно по этой причине в хорошие футляры для скрипки вделан гигрометр, прибор, измеряющий влажность. Если исполнитель потеет, как Сантори, за десять или пятнадцать минут он может превратить скрипку в нечто совершенно непригодное. Единственное решение – иметь под рукой две скрипки: пока одна сушится – а в той жаре, что стоит на сцене, на это уйдет несколько минут, – играешь на другой, и наоборот. Поэтому я и говорю, что для Сантори одной Страдивари недостаточно.

– Раз она была главной соперницей Ане, значит, теперь она первая звезда среди женщин-скрипачек, так?

– Да, инспектор, так, – обреченно вздохнув, призналась женщина. – Можно сказать, Сантори Гато теперь новый центр вселенной.

– Если мы разыщем скрипку, – Пердомо сменил тему, – законные наследники…

– Это родители Ане, – перебила его Гарральде, словно одно то, что кто-то ставит это под сомнение, было для нее невыносимо.

– Родители Ане? Почему вы так уверены?

– Ане не оставила завещания. Или вы хотите сказать, что обнаружили завещание?

– Нет-нет.

– Потому что никакого завещания не было. Поэтому, если закон не менялся, все отходит к родителям, включая эту квартиру и, разумеется, скрипку, если она когда-нибудь найдется. Все осталось бы ровно так же и после свадьбы. При отсутствии завещания сеньор Рескальо мог бы получить наследство только после смерти обоих родителей Ане.

В этот момент такса Кармен Гарральде принялась лаять, и женщина попросила инспектора перейти в кухню, где она откроет банку с кормом, чтобы дать собаке. Во время этого недолгого перехода Пердомо заметил маленькую скрипку, висевшую на стене одной из спален.