Текст книги "Дом дервиша"
Автор книги: Йен Макдональд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Движение справа. Толпа расступается, женщины сбиваются в более плотные группы. Хизир здесь, сидит на краешке фонтана. В этот момент девчонка из галереи видит Недждета. Она тычет пальцем и кричит, на площади тут же воцаряется тишина. Все оборачиваются и смотрят на него. Бесполезно даже пытаться бежать. Так вот почему Хизир ждет его именно тут! Ты не можешь переступить через волю Всевышнего. Исмет протискивается через толпу, за ним братья из тариката, которые образуют кольцо вокруг Недждета и провожают его до крыльца галереи. На двери серебряной краской написано «Сожжем идолопоклонников». Кругом сплошные головы и лица, лица и головы, головы, лица и платки. На балконах еще больше лиц. Уже без платков.
– Слушайте! Слушайте! – кричит Исмет, поднимая руки. – Всевышний дал нам величайший дар, прямо тут, в Эскикей. В наши дни, на наших улицах Аллах все еще с нами. Я следовал за Всевышним и основал здесь тарикат, чтобы привнести справедливость, истинную справедливость в Эскикей, и Всевышний вознаградил наш труд. Он послал нам в дар шейха, нашего собственного шейха!
Глухой паренек из четвертой квартиры практически перевешивается через балкон. Мать держит его за футболку. Хизир наблюдает с фонтана. Должно быть, он доволен. Исмет поднимает руки. Все ждут, что Недждет что-то скажет.
Я не шейх. Я подлец. Я не святой. Я бездельник. Я не суфий. Я поджег свою собственную сестру. Я паршивая овца.
Недждет вспоминает, где уже видел эту картину раньше. Толпа на проспекте Неджатибей, стена лиц, когда он пытается скрыться от полицейских ботов, и парень в белой футболке, снимающий его на видео за секунду до того, как Недждет увидел перед собой женскую голову, из которой льется свет.
Хизир смотрит наверх. Недждет видит, как на площадь Адема Деде просачивается дымка, и слышит похожий на комариное жужжание шум крошечных моторов.
– Уходите отсюда! – кричит Недждет. – Полиция, сюда идет полиция! Они прислали роботов.
Женщины в платках смотрят наверх, а там еле заметный дымок ройботов собирается в крупных роботов, размером с насекомое. Толпа бросается врассыпную, женщины закрывают головы и лица, защищая себя от атаки полицейских ботов, которые охотятся за участками голой кожи, чтобы поставить радиочастотную метку. На землю летят платки и длинные закрытые уличные плащи, поскольку женщины сбрасывают с себя все, на чем может остаться предательский оранжевый спрей, который приведет на порог дома полицию. Теперь на площади Адема Деде совсем другой шум – это пронзительный визг паники. Площадь пустеет за несколько секунд. Балконы тоже пусты, и ставни закрыты наглухо. Мостовая, стены, витрины магазинов, машины – все в пятнах оранжевой краски. Исмет отдергивает Недждета в тот момент, когда плевок с красящим веществом врезается в ставни галереи. Теперь надпись «Сожжем идолопоклонников» стала серебряной с оранжевым. Рой машин, закручиваясь по спирали, поднимается высоко в воздух над площадью и распадается в пыль. Приближаются сирены. Через плечо Недждет бросает взгляд на членов тариката, которые толкают его по Гюнешли. Хизир исчез. На его месте одинокий робот выползает, словно паук в неотступном ночном кошмаре, из-под ободка чаши и бежит вверх по стене, испещренной оранжевыми пятнами. Это не полиция и не игрушка глухого мальчишки. Это чужой наблюдатель.
У Аднана своя теория касательно сигар. Сигары – это ампутированные члены твоих врагов. Это у бизнесменов аналог извержения шампанского на подиуме «Формулы-1». Я откусил твой пенис, враг.
Чета Будак с трудом пережила кофе. Коляска умчалась по холму рысцой, переходящей в галоп. Потом ушли супруги Гюней, причем муж держался сухо и излишне официально, а жена улыбалась и даже подмигивала. Аднану послышалось, или она шепнула Айше, что это было потрясающе весело? Госпожа Адаташ предусмотрительно увела Айше и генерала с супругой полюбоваться коллекцией византийской мозаики в гостиной. Результат не заставил себя ждать. Но пока еще ничего нельзя прочесть по лицу. Вопрос подвешен. Но Аднан не испытывал страха.
– Давайте вернемся на террасу, – говорит Ферид Адаташ.
Ночь все так же тиха и невероятно, бесконечно чиста. Казалось, мир находится в состоянии хрупкого равновесия, но еще миг – и все развалится. И вот тут Аднан ощущает себя ужасно напуганным и ужасно живым, каждой клеткой, каждой чешуйкой кожи, каждым волоском. Еле уловимое движение, легкое дыхание, даже намек на какую-то мысль разрушит этот момент чистого бытия.
– Не удивлюсь, если вы получите приглашение на ужин, – говорит Адаташ.
– От кого?
– От Пинар.
– Вы думаете?
– Еще как. Она от вас в восторге. Она старая троцкистка, но уважает людей, у которых есть свое мнение. Неважно, какое, лишь бы они могли его отстоять. Она обожает хороший спор, как ничто другое. Она вас поддевала, чтобы проверить, упертый вы или очередная размазня из Озера. Вы получите приглашение на ужин. У нее потрясающий винный погреб. В следующий раз так легко не отделаетесь, она вас разорвет. Но она забавная, Пинар. А вот муж ее лицемерный говнюк. Сигару?
И в этот момент Аднан чувствует, что добился своего. Словно бы через него пролетела падающая с неба звезда, это был вихрь, огненная вспышка.
Дым по спирали опускается вниз внутри его тела. Это самое прекрасное чувство, которое ему доводилось испытать.
– Вашу руку, господин Сариоглу. – Данные перепрыгивают с ладони на ладонь, закодированные на основе естественной электропроводности тела. – Краткое содержание вашей сделки.
– Я хотел бы взглянуть.
– Я бы обиделся, если бы вы не хотели.
Аднан проворно извлекает цептеп из нагрудного кармана и крепит за ухо. На глазу появляется устройство записи.
– Срок – шестнадцатое.
– Так или никак.
– Двадцать пять процентов.
– Вы ожидали большего.
– Как вы говорили, это контракт… – Но вообще-то тут целых два миллиона. Все, чего он просил. – Как скоро я смогу использовать кредитную линию?
– Как только вы вернете эту бумагу к моим адвокатам с номером счета.
Счет – это уже не его территория. Он ультралорд Сделки. Теперь Кемалю в офисе предстоит подготовить папки с документами, графики оплаты, денежные переводы и условные счета.
– Без секьюритизации.
– Я занимаюсь хеджированием. Что такое два миллиона туда, два миллиона сюда между мной и Озером? Это хорошая ставка. Тысяча процентов прибыли? Мы бы не стояли сейчас на моей террасе, если бы я сразу не распознавал хорошую игру на бирже. Ваши расчеты верны, контакты законны, насколько вообще может быть законен подобный бизнес. Скажу так, я впечатлен вашей дерзостью – откачать горячий иранский газ, и я ценю мнение Пинар, но главное – это последняя строка в расчетах. Отсюда и все остальное.
По брусчатке глухо стучат копыта. Это вернулась коляска; жеребец в шорах с бахромой стоит, подняв одно копыто.
– Это за вами. Генерал и госпожа Чиллер остаются. Они наши старые друзья; не сочтите меня негостеприимным хозяином, но вам рано утром на работу. – Ферид-бей оглашает террасу взрывом хохота и с силой хлопает Аднана по спине. – И пожалуйста, не бросайте окурок. Могут загореться кусты.
В холле Аднан и Айше обмениваются последними кодами этого вечера.
Айше разворачивает руки ладонями вверх, словно просит чего-то. Ну что?
Аднан незаметно сжимает кулак. Да!
Он совершенно, совершенно растерян. Это улицы его детства, внезапные ряды ступенек и стремительные переулки, спрятанные садики и потерянные кладбища, лавки, лицеи и питьевые фонтанчики, но при этом он стоит, словно парализованный, посреди Соганджи Сок, на которой толпятся девушки в коротких летних юбках и ярких туфельках, а мимо проталкиваются парни с опасно набриолиненными волосами, в футболках без рукавов с логотипами на груди. Зазывалы орут: «Заходите в наш бар и весело проведите время!» Неоновые и пластиковые указатели, тенты, уличные сплетни, молодые люди, которые курят шиш, снова вошедший в моду кальян, крошечные ситикары на газу и мопеды. Его атакует с десяток разных мелодий, фрагменты и отрывки отдельных ритмов.
На протяжении шести лет Георгиос каждое утро топал по этой улице с напоминающим солдатский вещмешок рюкзаком за плечами на встречу с Гексел-ханым, но теперь здания кажутся другими, их фасады сделаны из грубого бетона, а не из мягкого и слишком легко воспламеняющегося дерева из старого Джихангира. Фонари висят неправильно, водосточный желоб в центре узкой улицы слишком глубок, а вот здесь должен быть узкий проулок с низкой зеленой двустворчатой дверью. Картографически все верно, но все кругом незнакомо.
Георгиос останавливает разносчика пиццы, который идет к своему мопеду. В руках у него нарисованная от руки карта, которую Константин вручил ему в то утро в чайхане.
– Я пытаюсь найти «Мач Чок».
Парень берет карту и хмурится.
– Третий слева поворот, мимо мечети.
– Благодарю.
Парень снял с мотора глушитель, и когда он отъезжает со стопкой пицц на багажнике, то рев напоминает орудийный огонь. Георгиос все еще стоит, окаменев, на Соганджи Сок. Несколько ступенек – и он будет на месте. На ее улице, у ее двери. Слишком внезапно, слишком быстро, слишком близко.
Каждый вторник группа Новых мыслителей встречалась в мейхане [76]76
От старого турецкого «дом выпивки», название типично турецких традиционных ресторанов.
[Закрыть]«Каракуш» в Долапдере. По понедельникам здесь собирались поэты, в среду – киношники, четверг был днем певцов и поэтов-песенников, музыканты приходили по пятницам и субботам, но вторник принадлежал Новым мыслителям – политика, философия, феминизм, критика. Экономика.
– Дорогая, тебе надо залучить к себе этого юношу, – проворковала Мерьем Насы, оттащив Георгиоса от группы политиков и ученых мужей и подведя туда, где стояла Ариана Синанидис в окружении своей ослепительной свиты. – Это самый блестящий экономист за последние тридцать лет. Он сотрясет все эти устаревшие левые догмы.
– Экономист? – переспросила Ариана таким тоном, каким могла бы произнести «палач».
– Экспериментальная экономика, – извинился Георгиос. – Экономика с доказательной базой.
Войска высаживаются из грузовиков и выстраиваются в колонны на площади Таксим, хотя Георгиос и не видит никого опаснее, чем офисные работники, возвращающиеся домой. За несколько недель после того, как генералы сместили Сулеймана Демиреля, войска на улицах стали правилом, цель – посеять ощущение всезнания: армия знает, что планирует противник, еще до того, как сам противник это понял. Георгиос прошмыгнул мимо полицейских щитов, опустив голову. Его пугает военное положение.
Кафе «Каракуш» – прокуренное помещение, увешанное фотографиями французских интеллектуалов и турецких поэтов. Новый большой портрет Ататюрка висит за барной стойкой, а рядом портрет чуть поменьше – Кенана Эврена. Столы и стулья расставлены вплотную, в дальнем конце зала возвышается платформа с микрофоном. Из будки диджея доносится английская музыка в стиле ска. Бар забит битком, сесть некуда. Молодые люди в немецких армейских куртках и комбинезонах из денима и девушки в джинсах-бананах и пиджаках наподобие формы кавалеристов стоят, прислонившись к стенам. В помещении висит густой табачный дым. Георгиос запнулся, поскольку, стоило ему открыть дверь, как все собравшиеся посмотрели на него. Он бы, наверное, сбежал, но тут из-за ближайшего к сцене столика, где сидели самые привлекательные и активные молодые люди, поднялась Ариана и поприветствовала его:
– О, ты пришел все-таки, проходи. Вот тут есть места. Нам всем не терпится услышать, что ты скажешь.
Георгиос, стыдясь своего костюма, нервно выпил кофе и начал нервничать еще сильнее. Он слишком широкой улыбкой отвечал на все попытки Арианы втянуть его в дискуссию о перевороте, о том, кто исчез, о том, что армия в итоге повернулась к этим марионеткам, серым волкам, которые настолько тупы, что мнят себя неприкасаемыми, но чего еще от них ожидать, тем более за ними всеми стоит ЦРУ, и все это происки «глубинного государства».
Георгиос услышал свое имя из диджейской будки и под редкие аплодисменты поднялся на сцену, жмурясь от крошечного прожектора, который был прикреплен к потолку и превращал табачный дым в стену светящейся синевы, и тут вдруг наступила мертвая-премертвая тишина. Он, заикаясь, начал говорить, перемешивая свои записи, сделанные на открытках, подыскивая слова. Зал был где-то далеко, холодный и замкнутый. Потом на него снизошла страсть, он забыл про карточки в руках и стал говорить о своих открытиях в экономике, о попытках извлечь предмет из мертвого моря математических моделей и превратить его в эмпирическую экспериментальную науку, подлинную науку гипотез и доказательств. Это была самая человечная из наук, поскольку имела дело с потребностями, себестоимостью, стоимостью. Он говорил о новом предмете – нелинейности, о том, как математическое прогнозирование можно применять к случайности, к хаосу, о теории катастроф Рене Тома, когда одна характеристика поведения внезапно меняется на противоположную. Он говорил об иррациональности рациональных субъектов и экспериментах в экономике, о математическом ожидании и парадоксе и играх с ненулевой суммой. Он говорил о своих надеждах на будущее экономики, которая моделирует наш мир как нельзя лучше и занимает нишу где-то между психологией, социологией и зарождающейся физикой нелинейных систем. В десять часов наступил комендантский час, а Георгиос все говорил и говорил. Потом он поблагодарил собравшихся за внимание.
Из зала стали задавать вопросы. Георгиос увлеченно спорил с марксистом в берете а-ля Че Гевара о неизбежности классовой войны, когда нагрянула полиция. Гранаты со слезоточивым газом покатились между ножками стульев, испуская едкий пар. Дверь выбили, и в зал ворвались полицейские в противогазах, вооруженные щитами и дубинками. Девушка в блузке с рюшами в стиле леди Ди упала как подкошенная, а из безобразной раны на голове хлестала кровь. Марксист мужественно ринулся на противника, подняв над головой стул, но полицейский сбил его с ног щитом и прижал к полу тяжелой черной дубинкой. От газа воздух стал тусклым. Крики не смолкали. А с улицы еле слышный далекий голос выкрикивал в мегафон неразборчивые приказы. Георгиоса отбросило к стене. Рядом с ним треснули фотографии Сартра и де Бовуар в рамках. Публика штурмовала бар, надеясь скрыться через черный вход. Из кухни донесся приглушенный рев, и толпа мгновенно среагировала. Полиция и у заднего выхода тоже. Через долю секунды Ариана пробилась сквозь толпу, схватила Георгиоса за руку и потащила к будке диджея.
– Там лестница на крышу.
Она три пролета тащила его за собой мимо каких-то коробок, складов и богом забытых комнат, после чего они оказались на наклонной крыше. За ними следовали и другие, просачиваясь между водяными цистернами и телевизионными антеннами, с крыши на крышу, с крыши на крышу. Ариана не пыталась найти убежище, она подошла к самому краю и глянула вниз.
– Тебя увидят.
– Да и наплевать.
Армейские грузовики и фургоны заблокировали улицу во всех направлениях и стояли с опущенными задними бортами и дверями. Солдаты заталкивали людей из мейхане в грузовики, сковав им руки наручниками за спиной и заставив нагнуться. Раз – и все. Очень профессионально. Задержанные шли быстро и тихо. Женщин сажали в фургоны. Им разрешили не нагибаться, но зато они больше визжали и кричали. Армейские собаки на коротких поводках лаяли, показывали зубы, утихомиривая женщин. Посетительницы кафе «Каракуш» слышали истории о женщинах, которых раздевали и запирали в комнате со специально обученными псами-насильниками. После такого остается только покончить с собой, потому что отмыться от этого позора уже невозможно. Четверо солдат вели марксиста в берете, его голова болталась безвольно, словно у снятого с креста Иисуса. Кровь блестела на мостовой. Во всех квартирах по обе стороны улицы горел свет, за занавесками виднелись силуэты людей.
– Ну же, я вижу вас! – заорала Ариана, глядя на освещение. – Расскажите, что вы видели, прошу вас, расскажите! Но вы ведь струсите? Наверное, вы их и вызвали. Сволочи! Ублюдки!
Она отпрянула, а потом смачно и зло плюнула на улицу.
– Ариана, пойдем! – закричал Георгиос. – Они нас выследят здесь, это лишь вопрос времени.
Но она стояла и осыпала проклятиями улицу внизу, а платье ее развевалось на сильном сентябрьском ветру. Георгиосу она показалась величественной, гордой и свирепой героиней греческого мифа, она была безумной Электрой, она была Немезидой. Но солдаты услышали ее, навели на крышу прожекторы из грузовиков, а их соратники уже снимали с плеча винтовки. Страх буквально парализовал Георгиоса, пока он насильно не оттащил Ариану от края крыши.
– Возьми меня за руку.
Чары рассеялись. Георгиос сжал пальцы Арианы и потащил ее по потрескавшейся черепице, под протекающими баками, через лабиринты веревок с бельем и горшков с геранями, по крышам Долардере.
Он побывал на площади Таксим два дня спустя. В Каракей в одном из темных течений Босфора, которое обычно ловит самоубийц и жертв самосуда в свои бесконечные водовороты, всплыло тело молодого парня. Лицо было обезображено настолько, что его не смогли опознать даже отец с матерью. Полиция сказала, это все винты. Здесь туда-сюда плавают корабли, так что тела, которые падают в воду, крошат только так. В итоге родители опознали его по немецкой армейской куртке и красному берету, который лежал, аккуратно свернутый, в кармане.
В ту октябрьскую субботу на площади Таксим собралось три сотни человек, чтобы выразить протест военному положению. Шестью неделями ранее тех, кто взбешен последствиями переворота, было бы тридцать тысяч. Но у гнева есть период полураспада. Генералы стали очередным правительством. Против трехсот человек выступила целая армия, двенадцать кордонов окружало мемориал Ататюрка, который всегда становился мишенью протестующих, но тем не менее Ариана протянула руку Георгиосу, чтобы идти в первых рядах рядом с лидерами. К тому моменту они стали любовниками.
Площадь была огромной, небо над ней казалось бесстрастно-синим, а силы против них – чудовищными и безжалостными, но Георгиос почувствовал, как из горла вырывается незнакомый доселе крик, а в глазах застыли слезы гордости за праведный гнев Арианы, за город, в который он осмелился нырнуть вслед за ней. Больше Георгиос никого по-настоящему не любил.
Разносчики пиццы – самые надежные проводники. Искомое место оказалось рядом с Мач Сок, чуть вглубь, само здание немногим шире зеленой двустворчатой двери. Закрытые ставнями окна зигзагом поднимаются на четыре этажа. Он не может просто подойти и постучать. Он не может прийти без приглашения, явиться после сорока семи лет молчания. А что, если она ответит? Что, если застанет его врасплох, пока он даже не успеет сообразить, что ответить? А если она ничего не скажет? Если она его не узнает? Что, если она стала такой, как это здание – сутулой, шаткой и кривой?
Напротив располагается табачная лавка, залитая неоновым светом, из которой доносится бормотание радио. В свете от автомата по продаже колы на маленьком низком табурете сидит подросток и читает журнал о футболе. Георгиос перебирает газеты и журналы на лотке. Он выглядит смешно и немного подозрительно.
– А вы не знаете, не переезжала ли сюда недавно женщина? Не с востока – европейка, гречанка из Афин.
Продавец газет качает головой, но подросток отрывается от журнала. Но то, что он скажет, уже неважно, поскольку сама Ариана Синанидис уже здесь, она идет прямо по центру улицы, неся в каждой руке по пакету из местного супермаркета. Это она, сомнений быть не может, как Георгиос вообще мог бояться не узнать ее? Она стала старше, но не состарилась. Стала тоньше, но не высохла, не погрузнела, не стала ходить вразвалочку. Ариана грациозно движется по опасной брусчатке на высоких каблуках. Никаких синих вен на руках, сжимающих пластиковые пакеты. Она даже прическу за эти сорок семь лет не поменяла. Волосы все так же струятся по спине, такие же блестящие, как он помнит. Ее лицо… он очень долго не осмеливается взглянуть ей в лицо, боясь, что Ариана поймает его взгляд и увидит, что он за ней наблюдает. Она кажется усталой. Георгиосу хочется подойти и забрать у нее пакеты. Позыв такой сильный, что почти вызывает тошноту. А потом мгновение упущено. Ариана входит в свой покосившийся дом.
Подросток смотрит на Георгиоса, когда тот покупает бутылку воды, чтобы как-то замаскировать свое пребывание здесь, и начинает неосознанно вертеть ее в руках. А потом Георгиос понимает, что на лацкан капают слезы.
«Рива» мчится по темным волнам, подпрыгивая и ударяясь о воду. Глубокая ночь, темная вода, быстрый катер. Айше стоит в кабине, держась за латунную кромку ветрового стекла, в экстазе от пульсации мотора, брызг на лице и соли в волосах.
– А можно еще быстрее?
Капитан кивает и открывает дроссельную заслонку. Компьютер синхронизирует моторы, и катер еще выше поднимает нос над водой. Ускорение происходит мгновенно, словно ускорение атома. Айше представляет, что за ней на воде остаются два радиоактивных следа. Свет. Ночь светится. Под куполом неба город простирает во все стороны крылья света: ряд за рядом, ярус за ярусом, один холм на другом, отдельные огоньки просвечивают через слои света. Айше бросает взгляд через плечо. Аднан сидит в центре дивана в хвостовой части, раскинув руки вдоль спинки. Он кажется безразличным, но Айше знает, что муж вцепился в кожаную обивку мертвой хваткой.
Я люблю тебя, парень, посмотри, какая классная ночь, думает Айше. Ты был смелым, блестящим, потрясающим и прекрасным, и именно это я люблю в тебе.
– Дайте я поведу.
Капитан смотрит на нее неодобрительно.
– Мне уже раньше доводилось.
Как может дочка моряка не уметь управлять моторным катером? Отец учил ее летом по выходным, когда город становился слишком удушливым, и они со всем хозяйством переезжали по трассе D100 в летний дом в Силиври на побережье Мраморного моря.
Айше кладет руки на дроссельные заслонки, и к ней возвращаются запахи из детства: жидкость для разжигания костра, соленый песок, лосьон после загара. У них была совершенно не гламурная моторка из стекловолокна с двумя двигателями, ни капли не похожая на эту жемчужину из дерева и углеродного волокна с жадными до углерода моторами, но капитан Эркоч показал дочери, как заставить ее лететь над водой. Айше выключает автоматический синхронизатор, настраивая мотор по пульсации собственного тела. Главное здесь – вибрация. Лодка рвется вперед. От настроек двигателя захватывает дух.
Айше трясет головой, чтобы стряхнуть слезинки в уголках глаз, появившиеся из-за скорости. Она делает длинную петлю вокруг мыса Сарайбурну с гигантским турецким флагом, и перед ней открывается Золотой Рог, а по обе стороны распростерлись стамбульские холмы, устланные золотом. Вот он, вход в Царь Городов. Айше снова бросает взгляд на Аднана. Она напугала его, но он возбужден. Ну что, трейдер, я горячая штучка, а?
Она снует между паромами и круизными катерами, которые причалены у Караой, словно стена света, а потом мягко пришвартовывает «Риву» к пристани, едва коснувшись шин. Мотор булькает пару раз и затихает, вода успокаивается.
– Кто вас научил этому? – спрашивает моряк, галантно подавая руку и помогая спуститься на пристань.
– Мой отец командовал эсминцем.
Капитан отдает честь. На суше Аднан снова становится героем. Он одергивает пиджак, поправляет манжеты. А потом сгребает Айше в охапку, привлекая к себе так, что каблуки скрипят по асфальту, и целует.
– Я молодец? – ревет он, и Айше чувствует привкус вина, которое он выпил. – Молодец?
Аднан крутит ее в руках, а Айше, заключенная в объятия, чувствует, как катера, автобусы, машины и минареты теряют четкость.
– Пойдем! – кричит Аднан.
Он ставит Айше на землю, но не выпускает ее руку и тащит мимо ночных прохожих, через ряды каких-то подозрительных предметов, затянутых брезентом, прямо на проезжую часть, пританцовывая и останавливая грузовики и туристические автобусы взмахом руки. Мимо проносится трамвай. Айше визжит, Аднан успевает выхватить ее из пасти убийственного монстра и ведет между скутеров и «фольксвагенов», а потом вдоль улицы, мимо магазинов, теснящихся вокруг Новой мечети. Здесь, в арке, рядом с закрытыми подъемными ставнями красного цвета, над которыми висит завиток глицинии, Аднан привлекает ее к себе. Айше прижимается к нему – это объявление не только любви, но и войны – она хочет, чтобы муж почувствовал ее живот, силу и красоту ее бедер. Какой-то парень в кожаной куртке презрительно усмехается, глядя на них. Аднан непристойно хохочет, но тянет ее дальше, вглубь Султанахмета. В этой старинной столице империи нет места любовникам.
На улице Ходжапаша за крошечной мечетью Айше толкает мужа к дверному проему. Его отличные брюки, надетые по случаю сделки, расстегнуты, а тяжелый, почти уже твердый член у нее в руке. Она уже придумала, что с ним делать, и тут на решетке через дорогу зажигаются огни. Айше заливается смехом и резко отворачивается, бежит и смеется в лабиринте мощеных улочек Джаалоглу. Вдали от главных улиц Султанахмет пуст. Закрытые витрины излучают память о дневной жаре. Айше останавливается посреди переулка в тени пыльных ветвей миндаля и проворно снимает трусики. Аднан догоняет ее, забирает из руки жены прозрачный треугольник и прижимает к лицу.
– Вот это я называю изысканным букетом! Исключительный урожай!
Айше выхватывает трусики и запихивает их Аднану в рот, истерически смеясь, когда он чавкает, как голодное чудовище. Какая-то припозднившаяся дама с авоськой в руке переходит дорогу чуть поодаль. Она в ужасе смотрит на Аднана, у которого изо рта торчат трусики.
– Ага! – ревет он, размахивая руками.
Женщина несется прочь, еще плотнее закутываясь в плащ чаршаф, чтобы защититься от аморальной ночи. Айше и Аднан все смеются до колик, когда заходят в лифт многоярусной парковки. Платье у Айше задрано. Она обвивает ногой талию Аднана, а спина прижимается к кнопке экстренного вызова, и тут лифт останавливается, дверь открывается, и за ней стоит парень нездорового вида в плохо сшитом костюме с плохой прической. Он моргает, а маленький рот открывается.
– Мы вверх, – сообщает ему Аднан.
Они вываливаются из лифта и садятся в свою «ауди». Это единственная машина на всем этаже.
– Два миллиона евро! – кричит Аднан, и крик возвращается эхом, отражаясь от обтесанных столбов и бетона, отполированного множеством шин. – Два миллиона евро!
Никто не испорчен настолько, чтобы трахнуться на пустой многоярусной автостоянке. Но Айше не отпускает член Аднана, пока он на третьей передаче едет к выходу, вцепившись в руль. Шины визжат – это духи старой автостоянки. Если попадется какая-то лужица бензина, нам крышка, думает Айше. Нет, не может быть. Не сегодня.
На улице Аднан переключает машину в режим автопилота. Айше льнет к нему, открываясь его прикосновениям. Она ласкает его легонько, скорее дразнит – всю дорогу, пока они пробираются между долмушами на трассе 01. На мосту Айше чувствует, как Аднан убирает большой палец с ее клитора. Автопилот со щелчком выключается. Газовая турбина ржет, как горделивый жеребец. Ускорение вжимает Айше в сиденье. Это потрясающая машина. Мост в Азию кажется аркой света. Высоко над темной водой, между континентами. Внизу видны корабли. Освещенные лучами прожекторов турецкие флаги стоят, словно маяки, на холмах азиатского побережья. Луны и звезды безвольно повисли. Ночь не дает отдохновения от жары. А там внизу, где темные воды граничат со светлым берегом, стоит ялы мечты Аднана. Твоя секретная сделка поможет нам ее купить, а моя секретная сделка поможет нам перебраться в ту ялы, о которой ты по-настоящему мечтаешь, в ту, что осталась за спиной, на европейском берегу.
Айше курит. Даже ночью поток машин не иссякает. «Ауди» мчится мимо бесконечных грузовиков, которые движутся с запада в пасть великому Стамбулу. Айше отодвигается к окну, чтобы посмотреть на пятна дешевых домов и магазинов. Она складывает губы трубочкой, и дым льется изо рта, как вода. Острые минареты, серебристые купола, дешевые мечети, построенные на деньги саудовцев, чужие и глупые. Шатаются какие-то юнцы. Среди них модна спортивная одежда. Вот полиция остановила грузовик. Три машины с копами. На грузовике буквы армянского алфавита, помятый водитель в грязной одежде, который равнодушно стоит рядом, проделал еще более долгий путь с востока.
Они кажутся единственными страстными существами на Ферхатпаше, когда пересекают все еще теплый бетонный пол от гаража к холлу. Скоростные катера, повозки, запряженные лошадьми, и блистательные анонсы отошли в прошлое, как и вечер ярких огней, хороших костюмов, туфель на каблуках и сделок на миллионы евро. Ферхатпаша в такое не верит. Айше все еще хочет мужа, муж тоже хочет ее, но каждую секунду скучная и тусклая атмосфера Ферхатпаши остужает их жар.
Аднан скидывает ботинки в прихожей, бросает пиджак, галстук и рубашка летят на пол в гостиной. Мужчина должен сам раздеться ниже пояса. Она так и не смогла его научить. Ленивый мальчишка с пляжа в Каше.
– Минуточку подожди! Во всеоружии подожди! Я собираюсь трахать тебя, пока твои яйца не станут напоминать курагу.
Быстро пописать. Ей очень нужно. Но когда она подмылась и осталась в одних чулках, которые так понравились мужу, и на убийственных каблуках, он уже лежит на кровати, раскинувшись в позе морской звезды лицом вниз, и храпит.
