Текст книги "Падшие в небеса. 1997"

Автор книги: Ярослав Питерский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Клюфт вновь привстал с кровати. Он закачал головой и, вытянув вперед руку, подошел к Маленькому, словно театральный актер к своему коллеге во время репетиции на сцене. Павел пригрозил указательным пальцем у самого носа Андрона Кузьмича:

– Эй, нет! Нет! Тут-то ты не прав. Если ты сводишь все к нашим с тобой личным отношениям это одно. Тут ты еще можешь поспорить и попытаться доказать, что ты чистенький. Но, в общем, в общем, к вам есть что предъявить!

– Ха! Да нет у вас ничего! Только пустые слова! – отмахнулся Андрон. – Опять ты за свое, опять про невинные жертвы и все такое! Да пойми ты, время было такое! Время! И ничего тут искать ведьм! Страна пережила это! История это уже! Шестьдесят лет прошло! В чем ковыряться-то? В истории! Что-надо-то тебе?

– История говоришь,… ковыряться?! Нет, тут дело в другом! Понимаешь, в нашей стране,… по страшной традиции никто не за что не отвечает! Натворили дел и взятки гладки. Укокошили несколько миллионов и ладно! История спишет! Разорили деревню ну и хрен с ним, история спишет! Пол Европы пятьдесят лет оккупировали тоже вроде как историческая необходимость! Ан, нет! Не бывает так в жизни! Не бывает! Только мы пытаемся это в норму ввести! А отвечать-то надо и через шестьдесят, и через сто лет! Чистенькими хотите сдохнуть? В почете и привилегиях? Хрен вам! Отвечать придется! Ты знаешь Маленький, сколько, таких как ты, которые людей по тюрьмам мучили, да невинных расстреливали, на почетной пенсии сидит? А? Сколько вас казенные харчи получает да квартиры служебные имеет? Нет! Не знаешь, но догадываешься. А сколько вас таких подохло в почете на персональных дачах строча лживые мемуары? Тысячи?! Десятки тысяч?! А может сотни?! А страна молчит, а что ей говорить,… это же история! Но нет, нет ломать надо традицию такую ломать. За все отвечать надо!

– Дурак ты! Клюфт! Как ты ломать-то собрался все это? Ради кого? Ради народа своего что ли? Да ты что больной? – Маленький осекся, понимая, что сказал глупость, покосился на Клюфта, сидящего на больничной койке, тот грустно хмыкнул, но Андрон Кузьмич продолжил. – Кому это надо? Ты посмотри на улицу! Выгляни на улицу-то! Народу нашему кроме колбасы водки и американских долларов ничего не надо! Ты им имя Берия назови, так они подумают, что это марка итальянского холодильника! Они бандитов и рэкетиров в народные депутаты выбирают лишь бы денег за бюллетень получить, да пропить их тут же! Ради кого, ты какой-то там нелепый суд задумал? Ради них? Да им плевать на тебя, на меня и на всех! Им плевать на самих себя лишь бы долларов побольше дали! Ты опять призрак какой-то раскопать хочешь и судить его что ли? Дурак ты!

Клюфт тяжело дышал, он гневно посмотрел на Андрона и выдавил из себя:

– А я? Я-то как, а? Как со мной? Маленький?!

Маленький опустил газа и пожал плечами, тяжело вздохнул:

– А что ты? Ты живой, не в нищете живешь. Что ты?

– Нет, Маленький я-то не забыл. А передо мной ты должен ответить. Меня не надо со всеми ровнять.

– Странно все, как-то получается, – грустно ухмыльнулся Андрон. – Я пришел к тебе за помощью потому как верил, что-ты-то человек с сердцем и не захочешь, чтобы невинные люди пострадали, что бы им больно было. А оказалось, ты стал таким, как был я. Принципиальным и честным. Мстительным! Справедливым, но жестоким! Ладно, считай, что я ошибся. Не по адресу пришел.

Маленький вздохнул и медленно направился к двери. У нее он остановился, обернулся, ухмыльнувшись, сказал:

– И знай, тогда в парке, я, правда,… не тебе угодить хотел,… что бы ты потом мне благодарен был,… а просто по-человечески. И тогда в январе тридцать восьмого,… я тоже твою фамилию просто по-человечески изменил. Прощай Клюфт.

Дверь хлопнула, словно гильотина в якобинском Париже. Клюфт остался стоять у окна, он не двигался, сердце вновь защемило, но звать на помощь он никого не хотел. Он вообще никого не хотел видеть, он хотел умереть, почему-то сразу и без проволочек.

Глава одиннадцатая

Настоятель Благовещенского храма поселка Шилинское, отец Андрей, опять был в плохом настроении. Священник стоял возле церкви и недовольно морщился. Он смотрел, как рабочие-таджики затаскивают по лесам ведра с раствором и кирпичи и печально вздыхал.

На душе у отца Андрея было мрачно и грустно. Не радовало его и то, что реставрация храма уже подходит к концу, осталось лишь оббить купол листовым железом и кое-где заделать небольшие дыры в кладке, а потом, потом поднимай кресты и все! Можно белить и красить стены и вести службу!

Отец Андрей смотрел на храм, он был похож на больного, на эдакого пациента травматологического отделения, который попал на больничную койку после жуткой аварии, но уже прошел реабилитацию и вот-вот должен был снять гипсы и отбросить костыли.

Стены храм были облеплены железными стояками, на которых были наложены доски. Обвешанный лесами он временами, кроме ассоциации с больным еще напоминал еще и корабль, который должен был отправиться в плавание. Отец Андрей смотрел на это изуродованное спицами и железяками, тело и представлял, сколько пришлось пережить этой церкви?

Много лет здание было заброшено и местные мальчишки, и пьяницы, превратили его в общественный туалет. Стены храма изрисовали нецензурными надписями, а в некоторых местах местные жители попросту разбили кладку, разобрав кирпичи на строительство и свои нужды. Мало кто в шило вспоминал, что этот храм был построен еще на рубеже XVIII и XIX веков и являлся настоящим памятником архитектуры и образцом сибирского церковного стиля. Большая колокольня в виде двух поставленных друг на друга квадратных башен и приподнятый над основным зданием основной купол. Эдакая, простая и в тоже время гениальная изящность – ничего лишнего, суровый сибирский стиль с коренастыми колоннами на входе и рублеными углами возле алтарной стены.

Во время советской власти в храме устроили сначала кочегарку, а затем зерносклад, но уже во времена правления Брежнева, храм почему-то совсем забросили, и он чуть не превратился в руины, спасло лишь то, как его строили – толстые стены и прочная кладка, замешанная на яйцах. Разломать ее было проблемой даже для воинствующих атеистов.

Да и печальная и мрачная слава немного отталкивала от этой церкви. В Шило почти все шептались и знали: в тридцатых годах, большевики в храме устроили пересыльный пункт для зеков, которых гнали по соседней дороге в лагерь к деревне Орешное. Но даже не «пересылка» пугала и отталкивала от храма обитателей Шило, местные старухи старики уверяли: на дворе за церковью энкавэдэшники временами расстреливали несчастных арестантов, а потом закапывали их неподалеку. «Поэтому по ночам невинно убиенные встают и бродят по-пустому и разрушенному храму». Как не странно, но эти страшилки, может быть, тоже косвенно помогли сохранить храм от окончательного разрушения. Ходить к заброшенной церкви решались не все. А уж по вечерам, ее и вовсе обходили стороной. Дурная слава подтверждалась и совсем реальными фактами. Старожилы Шило рассказывали, все те, кто в свое время рушил храм, срывая в него кресты и ломая купола, да сбрасывая колокола, не вернулся с войны. Все эти люди погибли и сгинули на полях сражений. И это был знак.

Отец Андрей приехал в Шило еще во времена начала «перестройки» и сразу загорелся идеей восстановить многострадальный храм. Но это оказалось не простым делом. Хотя его вроде и поддержали власти, но вот денег конечно не дали. Реставрация затянулась. Затем советская власть и вовсе сгинула и о храме, опять забыли и вот лишь два года назад отцу Андрею все-таки удалось найти деньги, а вернее спонсора – крупного бизнесмена, который согласился дать большую сумму на стройматериалы и оплату рабочих. И вот храм оброс лесами и стал возрождаться, сначала отец Андрей радовался как ребенок, он часами пропадал на территории церкви и даже сам помогал таскать кирпичи и месить раствор, но вот со временем радужное настроение священника таяло как утренний туман. Отец Андрей вдруг начал понимать. Что восстановление храма односельчанам вроде, как и не нужно. Да, конечно к церкви приходили совсем древние старушки и дедки, и удовлетворенно крестились, глядя на рабочих, но их был очень мало. А вот молодежь, да и люди среднего поколения, интереса к возрождению церкви не испытывали. Более того, когда отец Андрей попытался однажды объявить что-то наподобие субботника и позвал всех желающих добровольно поработать на стройке, то на его призыв откликнулись лишь три человека – двое местных пьяниц, которые готовы были за пол литру потаскать кирпичи и носилки с раствором и душевнобольная молодая женщина, которую в поселке звали «Анка сумасшедшая».

Отец Андрей понял, что восстанавливать храм ему в принципе-то и некому. Прежде чем жители Шило придут сюда помолиться, ему еще предстоит огромная работа восстановить храм и веру в душах этих людей. Большевики, как оказалось за семьдесят лет, разрушили главное – они страхом и кнутом вытравили веру из трех поколений и сейчас возродить ее будет очень трудно. Вот поэтому и так мрачнел с каждым днем, отец Андрей – вот поэтому и не радовало его физического восстановление церкви в Шило.

А сегодня, священник был вновь неприятно удивлен, увидев таджиков, лазающих по лесам у стен храма. Отец Андрей перекрестился и двинулся в сторону бетономешалки, которая работала и урчала, словно кот, грызущий рыбу. У агрегата стоял низенький коренастый мужчина в кожаном пиджаке. Это был начальник строителей, не то бригадир, не то прораб. Отец Андрей сильно в эти тонкости не вдавался, он лишь знал, что это человек главный среди рабочих. Хотя, коренастый мужичек по имени Толик, (как он сам назывался), никогда лопату в руки не брал и в грязной спецовки не ходил.

Священник подошел к нему и низким голосом спросил:

– Ну и что это такое?

– А отец Андрей, доброе утро. Вот новых рабочих привез. Сейчас вообще дело закипит, и я думаю, к концу месяца мы вообще все сметы закроем и выйдем на обделку внутри. А там отец Андрей, собирайте вашу службу! Паству! И в добрый путь! В новый, вернее, в старый храм! – самодовольно промурлыкал Толик.

– Я спрашиваю это что такое?! – повторил вопрос священник.

Толик покосился на него и ничего не понимая, покрутил головой, словно петух на жердочке.

– Это что ж за срам-то такой? – продолжал напирать отец Андрей.

– Вы, о чем? Вы, о чем батюшка?

– О чем? А ты не понимаешь? А? Ты кого привел сюда? Кого пустил? Ты куда людей дел? – напирал священник, кивая на рабочих-таджиков.

– Как куда дел?! Работают люди! Вот все нормально без перекуров и прочего!

– Да я вижу, что работают, я спрашиваю, а те-то, где? Старая бригада куда делась?

Толик посмотрел сначала на рабочих, затем на батюшку. Затем улыбнулся и, хлопнув себя по лбу, весело прикрикнул:

– А-а-а, понял, понял, о чем вы! Вы о таджиках этих? Ну да! Сегодня вот они начали, их бригада, а старая, старую я убрал, слишком много проблем!

Отец Андрей гневно смотрел на Толика и, втягивая ноздрями воздух как жеребец, зло буркнул:

– Каких еще проблем?

– Да таких. Смету мне урезали. Вот, поэтому и зарплата у них уменьшилась, они заныли, начали бунт поднимать. Вот и пришлось таджиков нанять!

– А почему смету урезали? А почему? Прочему людям заработать не дадут?

– Ну, уж батюшка вы меня об этом не спрашивайте! Вы у спонсора своего спросите! – развел руками Толик. – А я человек маленький, мне, сколько заплатили, на то я и делаю. Да вы батюшка, не правы. Таджики, они-то лучше. Лучше и быстрее все сделают. Вы уж не переживайте, эти ребята работать умеют.

– Да. Работать умеют? Ты мне басурман привез! Я хотел, чтобы храм православные восстанавливали! А ты, ты кого мне привез?

– А-а-а, вы об этом?! – Толик грустно вздохнул и вновь развел руками. – Не хорошо батюшка, не хорошо. Не надо национальный вопрос поднимать. Этого православная церковь никогда не делала. Не хорошо, ну что ж таджики, ну что ж они тоже люди. Они, тоже заработать хотят. Им тоже надо детей своих кормить семьи! Да и вы батюшка межрасовую рознь, что ли хотите разжечь?

– Что?! Ты что такое тут говоришь? Какая еще рознь! Я хочу, чтобы русские люди поработали на восстановлении храма и заработали при этом! Вот что я хочу. Я хочу, чтобы православные ошибки своих отцов и дедов исправили! Вот что я хочу! А против этих людей я лично ничего не имею! – отец Андрей указал рукой на работающих таджиков. – Более того! Я готов им последнее отдать, если надо будет! Пусть придут я им и еды, и одежды дам! Но тут я хочу, чтобы русские работали, что бы православные этот храм строили, это важно и для меня, и для них! Очень важно, вот что!

Толик ухмыльнулся и, покачав головой, с сожалением в голосе сказал:

– Я понимаю вас, батюшка. Ой, как понимаю. Но только вот эти самые православные, как вы говорите, русские люди, вас, наверное, не понимают. Плевать они хотели на храм и искупление грехов отцов и дедов. Они вообще на все хотели плевать. Им только деньги подавай, а работать-то они не сильно любят. Я вам честно батюшка признаюсь, по мне так лучше вон с этими таджиками работать. Они спокойные, своих прав не качают, профсоюза не имеют, живут в общаге, по десять человек на койко-место тут вот спать в бытовке будут, работают в две смены и главное батюшка, не пьют они! Не пьют и с похмелья не болеют, а значит и на работу вовремя выходят. А перекуров-то так вообще не устраивают! Вот так-то батюшка.

Отец Андрей, молча слушал исповедь этого человека, стоял и внутренне понимал, улавливал, что говорит он правду, нет в его словах лукавства и какого-то наговора. Священнику было горько и обидно.

А Толик продолжал:

– И вообще по секрету я вас сказу батюшка, с таджиками этими, басурманами как вы говорите и работать-то выгоднее. У них и зарплата в два раза меньше, и я вот получу больше. И еще: к расходным материалам они бережнее относятся¸ никогда не артачатся и все выполняют. Так вот батюшка!

Отец Андрей махнул рукой и опять глубоко вздохнул:

– Ладно, если уж так говоришь, пусть работают,… только вот не правильно это! Если тебя послушать так скоро наши люди и работать не будут! Как же? Все-таки не все деньги-то решать должны.

– А вот это батюшка, уже ваша работа! Наставлять на пусть истинный, овечек заблудившихся. Это уже ваша работа батюшка. Моя, проблемы с растворами и кирпичами решать, а ваша – ум нашему народу поправить. Только вот я подозреваю батюшка, что у вас это ой как не сразу получиться, ой как не сразу!

Отец Андрей, осмотрел с ног до головы этого человека. Ухмыльнулся и грустно спросил:

– Ты крещенный?

– А как же, вот и крест есть! – Толик расстегнул рубашку и вытащил большой золотой крестик на толстой цепочке. – Вот он мой крест! Вот!

Отец Андрей покачал головой и молвил:

– А молитвы-то, какие знаешь? В церковь-то ходишь?

– А как же, знаю: отче наш,… – Толик осекся. – Больше, правда, не знаю. Но вот в церковь хожу и, свечки ставлю, и за здравие, и за упокой! У меня, кстати, недавно бабка померла. Так вот я за нею даже поминальную службу заказал!

Отец Андрей грустно улыбнулся, он перекрестил Толика и зашептал:

– Молись. Молись, как можешь. Это все, что тебе остается. Молись и быть может, Бог простит тебя. Он добрый.

Но его тихие слова, утонули в шуме работающей бетономешалке. Толик их не услышал и лишь благодарно закивал в ответ, делая вид, что все понял.

Отец Андрей отошел от него и обернулся, он посмотрел на церковь. Она как показалось ему, словно живая, вздыхала объятая сеткой лесов и стеллажей. Церковь как-то напряглась, отец Андрей чувствовал это. Она словно, понимала – то, что происходит: и ее ремонт, и все остальное, это лишь начало, это лишь предпосылка к чему-то грандиозному и может быть не совсем радостному.

Вновь засияют кресты на куполах.

Вновь засветится алтарь, но это не все!

Это еще лишь пролог к очень трудным временам! Она словно чувствовала, что ей придется вновь работать. Причем работать на износ. В нее будут приходить люди, много людей!

Отец Андрей знал, что люди обязательно сюда будут ходить. Но с каким сердцем? Что их будет сюда толкать? Чувство внутреннего дискомфорта, жажда очиститься, желание прикоснуться к Богу?

Нет! А если вовсе не это? А если это просто мода?! Просто традиция?! Просто новое совсем забытое старое течение – ходить в церковь?!

Вера – обращенная в традицию?

Что может быть страшней?

«Вера – ставшая каким-то атрибутом жизни грешников? Они живут и не понимают, что они свою веру превратили в атрибут своей никчемной мещанской жизни! Погрязли в грехах и думают, что вот эти вояжи в церковь делают их добрее и лучше?! Что может быть страшней этого?» – содрогнулся отец Андрей. – «Коммунисты развратили людей внутренне. И то, что они сломали церковь это не самое страшное, они сломали внутреннюю структуру человеческой души! Вот что самое печальное! Три поколения русских людей лишились возможности говорить и заботиться о душе! Бездушный народ это похлещи любой ядерной бомбы!»

Сможет ли он, священник, объяснить этим людям, совсем еще молодым людям, что, крестясь церкви и ставя свечки у алтаря – еще не значит верить в Бога?

Еще не значит искупать грехи!

И что: после службы нельзя идти в магазин покупать водку и напиваться до поросячьего визга. Что нельзя материться и драться в очереди за святой водой на крещение. Что нельзя отбирать пенсию у своей бабушки, чтобы купить себе новые сапоги или джинсы!

Сможет ли он объяснить этим людям в этой обновленной и многострадальной церкви?

Трудно, как будет трудно, это настоящая война, война за правду, война за доброту, война за милосердие!

«Стоп, а разве за милосердие можно воевать? Разве за доброту можно биться? Можно! Интересно, а сколько горя она видела? Сколько трагедий разыгрывались, в этих стенах?»

Отец Андрей вновь рассматривал церковь. Один из рабочих таджиков, там наверху, у самого купола, клал кирпичи и краем глаза косился на священника. Отец Андрей чувствовал, азиат лукаво улыбался. Солнце светило ему в спину и был виден лишь темный силуэт этого человек. Но отец Андрей знал, рабочий улыбается.

В этот момент до руки священника кто-то дотронулся. Отец Андрей вздрогнул, рядом с ним стояла пожилая женщина, певчая из церковного хора. Она виновато улыбалась.

– Извините отец Андрей там к вам пришли…

– Пришли, кто?

– Ну, этот мужчина, я не знаю, как его зовут,… ну он к вам по субботам приезжает…

– А этот,… – отец Андрей понимающе мотнул головой. – Ладно, скажите ему сейчас приду.

Священник напрягся! Стало немного не по себе. И хотя отец Андрей не боялся, но какое-то внутреннее напряжение вновь наползло на сознание. Опять, опять это странный человек, этот мужчина, он опять появился.

Незнакомец приезжал примерно раз в месяц, привозил крупные суммы денег и просил отца Андрея… причастить его. Снять ему грехи, причем непросто снять, а обязательно сначала выслушать его исповедь и поговорить с ним. Порой эта исповедь затягивалась на целый час, а рассказывал странный и загадочный незнакомец очень страшные вещи.

Батюшка неохотно поплелся к старому храму. Конечно, назвать – обычную избу «старых храмом» было трудно, но, тем не менее, пока реставрировалась настоящая церковь, все службы отец Андрей вел в этом помещении. Дом стоял напротив стройки.

Отец Андрей подобрал длинную черную рясу, что бы, не пачкались края и шел медленным шагом к избе-церкви. У крыльца стоял большой черный внедорожник. Дорогой автомобиль был похож на катафалк. Отец Андрей знал, это машина странного и загадочного гостя.

Незнакомец ждал его у алтаря. Маленький самодельный алтарь с несколькими иконами был больше похож на ширму. Возле него стояла позолоченная подставка со свечами. Мужчина в кожаной куртке и темных брюках, закрыв глаза, крестился и что-то шептал. Он не отреагировал, когда отец Андрей подошел к нему совсем близко. Священник тоже перекрестился и молча ждал. Повисла небольшая пауза.

Наконец незнакомец вздрогнул и тихо сказал:

– Спасибо батюшка, что согласились принять. Я у вас много времени на это раз не займу.

– Ну, что ты сын мой, если надо я всегда говорю с людьми. Что привело на это раз?

– Вот, приехал посоветоваться, – мужчина перекрестился и, расстегнув куртку, достал из-за пазухи бумажный сверток. – Вот тут немного денег. Я вижу, вы скоро переезжать в отремонтированный храм будете. Может, вот понадобиться. На свечи и еще на что там?

Отец Андрей взял сверток и покраснел. Ему показалось, он опять совершил грех. Конечно, он взял эти деньги на храм. Но он взял эти деньги от человека, который его настораживал. Отец Андрей боялся, что это «грязные и плохие» деньги. Деньги, заработанные на грехе.

«А в принципе все деньги заработаны на грехе! Люди, миряне, они все грешники! И если так рассуждать, то вообще нельзя с ними общаться, а мне надо и на бензин где деньги брать-то? Поедешь в дальнюю деревню ребенка крестить так и траты, ой какие?! Что вообще не ездить теперь, они ведь ждут тебя. Они ведь хотят к Богу прикоснуться некоторые с чистым сердцем!» – успокоил сам себя священник.

– Вы отец Андрей выслушаете меня? Где мы можем с вами поговорить?

– А пойдем ко мне в светелку. Там нам никто не помешает.

В маленькой комнате было чисто убрано. У небольшого окна стоял стол, и два стула, в углу иконы с образами, у стены напротив небольшой резной буфетик, в нем чашки и фарфоровый чайничек. На столе чистая белая скатерка и маленький пузатый самовар. Его медные бока начищены до блеска. Из кривого краника уныло и ритмично капает вода в подставленное блюдце.

Отец Андрей сел на один из стульев и кивнул рукой на второй. Гость, переминаясь с ноги на ногу, в нерешительности застыл.

– Садитесь, садитесь. Сейчас чая попьем. Я уже распорядился, – радушно сказал отец Андрей.

– Спасибо, я вообще-то приехал сюда не чаи распевать. Дело посерьезней батюшка.

– Всякое дело серьезное, сын мой. Нет таких дел на свете, что бы они несерьезными были. Так уж Господь придумал. И это все люди сами себя внушают, что есть дела несерьезные, мол, на них сильно не надо внимания обращать. Ан, нет, сын мой все серьезно.

– Хм, батюшка, а как же, например, азартные игры? Это что, тоже серьезно? Это же грех! – гость медленно присел на стул, напротив.

– Ты прав, это грех потому и серьезно. К играм серьезно относиться надо, а не как к мимолетному увлечению. Кто несерьезно относится тот и попадается на этот крючок, что сатана расставил. Вот тебе и хороший пример.

– Ловко вы батюшка как из любой ситуации выходите. Вам бы в политику, – ухмыльнулся незнакомец.

– Нет, сын мой. К политике тоже серьезно относиться надо. Политика – это тоже грех. Всякий политик лгун, а ложь она опасней других грехов будет.

– Ну, вы скажите батюшка, уж всякий, уж что, по-вашему, нет честных политиков?

– А ты их знаешь?

Гость задумался. Он покачал головой и тяжело вздохнул, отец Андрей, видя его неуверенность, добавил:

– Нет таких, по сути. Всякий человек приходящий в политику в первую очередь власти хочет. Они, кто в политику идут, изначально на власть рассчитывают, чтобы выше над людьми быть. Что править ими. А это уже грех. Выше людей только Господь наш!

– Как вы мрачно о политиках-то батюшка. Но я не согласен с вами, есть люди и с чистой совестью, и с благими намерениями помочь другим людям.

– Да уж,… благими намерениями… сам знаешь что дальше. Но ладно, давай уж о твоей теме. Что привело сегодня тебя? Опять мучаешься?

– Да батюшка. В сомнениях я весь. В последнее время очень плохо мне на душе. Очень плохо.

– Что случилось? Мы вроде с тобой, когда последний раз расставались, все обговорили и грехи твои хоть и тяжелы были, но замолили. Молился я за тебя, как и обещал. А теперь, что теперь?

– Вернулось все. Опять меня вернуть хотят. В грех опять окунуть собираются.

Отец Андрей задумался. Прошлый раз этот человек говорил ему очень страшные вещи, они буквально шокировали священника, и он даже хотел взять на себя грех и пойти в милицию и все рассказать. Но потом пересилил в себе людской страх и, помня о тайне исповеди, на поход к представителям грешной мирской власти как он считал – не решился. И вот опять, этот человек хочет рассказать ему о новом страшном, о себе! Слушать или нет?

– Вы батюшка я вижу, тоже пугаетесь моих слов? Могу ли я вам довериться или для вас это тоже испытание будет?

Отец Андрей ответил не сразу.

Он молчал и смотрел в лицо этому человеку. Обычное русское лицо, чисто выбритые щеки серые глаза и нос немного картошкой.

В это время в светелку вошла женщина в длинной юбке и с платком на голове. Она заботливо поставила на стол чашки и налила в них заварки из маленького фарфорового чайника. Затем засуетилась и достала из буфета вазу с печеньем и конфетами. Перекрестившись, женщина тихо вышла. Отец Андрей подставил под краник самовара свою чашку и налил кипяток.

– Наливай чай, сын мой. Чай вкусный.

– Вы так и не ответили мне. Ушли от ответа, – тихо спросил гость.

Отец Андрей отхлебнул чай из чашки и, прищурив глаз, медленно сказал:

– Вы люди думаете, все так просто. Пришел в церковь, денег принес. О грехах покаялся и все. Господь он добрый, все простит! Да, он добрый,… но и человек мучиться должен за грехи свои. Мучиться и осознавать. А иначе не какого искупления не будет.

– Я мучаюсь батюшка,…

– Вижу и все же,…

– Вы мне не верите, не искренним считаете раскаянья мои?

– Нет,… верю. Но не пойму. Да и ты должен знать, ты мне о своих грехах рассказываешь и меня заставляешь мучиться, сильно мучиться, пойми, я твои грехи через свое сердце пропускаю!

– И что же мне делать? Если и вы хотите меня оттолкнуть? – растерянно спросил гость.

– Да не оттолкнуть я тебя хочу. А познать тебя насколько ты готов грехи свои искупить? Пока все лишь слова твои. Они искренни, но это лишь слова. А ты не Господь Бог у кого слово сильно, а ты грешник. Поэтому и опасаюсь я тебя и за тебя.

– И что же делать мне что бы доказать свою искренность?

– Дело лучшее доказательство. Людям добро нужно делать.

Гость вздохнул. Он помрачнел и осунулся. Было видно ему трудно говорить, но, тем не менее, он из себя выдавил:

– Я и пришел посоветоваться. Как вы скажете, так я и сделаю.

Отец Андрей удовлетворенно кивнул головой, он опять отхлебнул чай и откусил кусочек печенья.

– Рассказывай сын мой, что на этот раз?

– Очень запутанная ситуация. Мне очень помощь ваша нужна.

– Хорошо, давай подумаем, чем я помочь тебе могу.

Сергей Вавилов был человеком добрым, но он боялся своей доброты. Сергей считал, что именно доброта сделала из него страшное существо, которое несло боль и страх другим людям.

Сергей Вавилов знал, что он должен измениться, а иначе жить дальше не имеет смысла. Сергею было всего тридцать четыре года, но он считал себя уже полным стариком. Нет, физически все было в норме. И даже более, Сергей был здоровым и крепким человеком, но вот морально и внутренне он ощущал себя на все восемьдесят. Жизнь Сергея нельзя было назвать какой-то особенной и необычной, стандартный набор биографических данных для юноши времен конца «брежневского застоя»: школа, техникум, армия. И вроде, все шло «по накатанной», но именно армия и сломала его судьбу. Сергей попал в воздушно-десантные войска и после учебки в Фергане его отправили в Афганистан.

На календаре был восемьдесят второй год…

Там, в горах возле Кандагара он стал…убийцей. Во время одного из боевых выходов взвод вступил в бой с душманами, которые потом укрылись в кишлаке. Десантники преследовали «духов» до конца и устроили жесткую зачистку в афганской деревушке. В одном из глиняных домов Сергей Вавилов стал другим человеком.

Его встретили мальчик и девочка, обоим лет по четырнадцать. Они озабоченно щебетали и как показалось Сергею заговаривали его, отвлекая от чего-то важного. Но Вавилов на эти уловки не поддался и решил проверить все комнаты, в одной из них он увидел через – чур толстый ковер, свернутый в углу в рулон. Сергей решил раскатать это сверток, но тут же получил удар ножом в спину. Благо лезвие попало в ремень разгрузки и не проткнуло внутренних тканей. Сергей обернулся и увидел, что девочка, которая еще мгновение назад была воплощением беззаботности и невинности на этот раз стоит с большим ножом и пытается его убить. Сергей непроизвольно достал штык нож и всадил его юной убийце между грудей.

Он видел, как помутнели черные глаза ребенка. Он видел, как из них убегает жизнь, превращаясь в нечто непонятное в виде расширенных зрачков и ужаса смерти на устах. Девочка захрипела и повалилась на пол. В ту же секунду выскочил ее брат и попытался выстрелить в Сергея из старого дробовика, но и тут Вавилов был быстрее, он отбил ствол и тоже воткнул парню в шею штык нож. Густая алая кровь хлынула на гимнастерку заливая липкой жидкостью и новые кроссовки, которые Сергей купил в гарнизонном военторге, чтобы бегать на боевые, форменные ботинки были тяжелыми и сильно терли ноги, поэтому большинство десантников, уходя на «боевые», предпочитали одевать кроссовки производства обувной фабрики города Кимры.

Сергей поймал себя на мысли, что в это мгновение ему жалко именно запачканную кровью обувь, а вовсе не убитых детей. Он вдруг понял, что убить человеком для него в принципе не так уж трудно, как это рассказывали старослужащие и бывалые офицеры. Сергей с какой-то странной и пугающей радостью осознал, что он с легкостью и непроизвольной виртуозностью может лишать человека жизни! И это тогда его ничуть не испугало, нет напротив, даже обрадовало!

А потом… Вавилов передернул затвор своего «Калашникова» и дал длинную очередь по свернутому ковру. Как он и подозревал, в нем прятался один из душманов. Его Сергей изрешетил, словно мишень на полигоне. На выстрелы прибежали офицер и два солдата, как оказалось – «дембеля». Они удовлетворенно похвалили молодого бойца и, решив подбодрить, предложили отрезать убитому «духу» уши, мол, по негласному правилу «десантник обязан сделать себе такой трофей». У некоторых особо дерзких старослужащих, у которых за спиной был не один десяток «боевых» действительно хранились целый бусы из засушенных человеческих ушей. Вавилов от «трофея» не отказался и, отрезав ухо, положил его себе в нагрудный карман гимнастерки.

То, что Вавилов убил двух детей, никто даже не спросил, о «потерях гражданских лиц» не стали даже упоминать в рапорте после операции. Более того рядового Вавилова представили к боевой награде и через три месяца он получил медаль «за боевые заслуги», которую ему на грудь повесил полупьяный комбат на одном из вечерних разводов.

После этого Сергей Вавилов сильно изменился. Он неожиданно для себя ощутил внутреннюю потребность убивать людей. Сначала стало страшно, и, если бы это было на «гражданке» Вавилов может быть и даже обратился к психиатру, но тут в горах Афгана, этот страх как-то был заглушен страхом за свою жизнь. Рискую жизнью, Сергей вдруг понял, что обязательно должен отбирать жизнь у других. Причем не просто отбирать, а совершенствовать себя в этом! В этом страшном военном ремесле – узаконенного убийства людей!