332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ярослав Голованов » Заводная обезьяна » Текст книги (страница 4)
Заводная обезьяна
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:57

Текст книги "Заводная обезьяна"


Автор книги: Ярослав Голованов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Девятнадцатый день рейса

Это все сказки, что в тропиках жарко: в тропиках мокро, в этом вся штука. Ребята ходили в одних трусах, но пот все разно бесконечными струйками бежал по животу, щекотал спину, и трусы липли к ляжкам.

Стоять на вахте у штурвала в трусах было не положено, и Фофочка жестоко мучился, закисая в рубашке и полотняных брюках. Черный шарик на рукояти штурвала был скользким и гладким на ощупь.

Фофочка первый заметил на непривычно четкой сегодня линии горизонта белую точку какого-то корабля и доложил вахтенному старпому Басову,

Басов взял бинокль и. сразу узнал "Есенина". "Есенин" был немецкой постройки и чуть отличался от других больших морозильных траулеров контуром стрел и мостика над слипом. Минут через двадцать показался и "Вяземский".

Капитан Арбузов в радиорубке беседовал по радиотелефону с другими капитанами, договаривался о.встрече и в предвкушении этой встречи и выпивки нетерпеливо крутился на винтовом стуле.

Каждый из трех капитанов втайне не хотел принимать гостей, а хотел быть гостем сам. Нет, не жалко ни столичной водки московского розлива, ни созвездий армянского коньяка, "и икры астраханской и прочих яств капитанского резерва, а просто каждому из них хотелось глянуть в новые человеческие лица, побывать в другом, пусть очень похожем мире, но все-таки другом. Наконец договорились съехаться в 13.00 на "Вяземский" к Кисловскому.

К полудню суда подошли совсем близко друг к другу, так что уже можно было различить на носу и верхней палубе отдельные фигурки. Все, даже ребята из машины, высыпали на палубу, махали руками, просто глазели, критиковали облезлую краску на носу "Есенина", грязные подтеки на корме "Вяземского", искали, к чему бы еще придраться, и, не находя, посмеивались над собой и своим "пароходом", тоже уже далеко не парадного вида. За долгие дни плавания они повидали немало разных посудин: турецкие буксиры под Стамбулом, заросшие жирной грязью под самый клотик, длинные гладкие танкеры фирмы "Шелл" с эмблемой-ракушкой на трубе, новенькие американские лесовозы, нахально плавающие под флагом Либерии, серые, юркие, как мыши, тунцеловы японцев и даже сияющий, белый итальянский лайнер, похожий на самолет своими изысканно современными линиями.

Но тут были свои. Свои. С серпом и молотом на трубе. Это большое дело – в Гвинейском заливе, в 200 милях от экватора, встретить своих. Это – очень большое дело…

За разговорами на палубе никто и не заметил, как быстро надвинулись с юга и повисли низко над мачтами плотные, крутые тучи. Вернее, была одна туча, лишь условно делимая страшными переливами сиреневых тонов. Мертвый штиль пал на море, вода сразу стала непрозрачной и казалась на вид липкой, как нефть. Ливень без разгона ударил сразу в полную силу. Океан вскипел миллиардами белых воронок, зашипел, но в следующее мгновение грохот воды, бьющей в траулер, уже заглушил и это шипение, и радиоголос четвертого штурмана, приказывающий задраить иллюминаторы, и все другие звуки.

Над океаном почти во всю его ширь бились молнии. Стена воды в несколько километров толщиной едва пробивалась их светом, ветвистые стволы молний размывались, лохматились и прыгали, преломляясь в неразделимых струях ливня. Гром был где-то далеко. Он глухо бродил по горизонту, казалось, там, на границе неба и океана, по бесконечной чугунной плите, катают огромный чугунный шар.

Капитан Арбузов не успел еще разозлиться на ливень, который задерживал его отъезд, как все разом кончилось: тучи передвинулись с невероятной скоростью, разом пропали, в тот же миг распогодилось. В нашей северной жизни так не бывает никогда.

Выглянуло солнце. Было видно, как над заблестевшими после ливня траулерами потянулись с мокрых потемневших палуб легкие и нежные, как дымок костра, струйки пара.

Отдали команду спускать шлюпку по правому борту, палубная команда засуетилась, забегала. Шлюпка идти не хотела, припадала на корму; блоки, тронутые солью, визжали на разные голоса. Потом шлюпка все-таки пошла, но пошла рывками и опять как-то наперекосяк. Вахтенный штурман кричал и матерился с мостика.

Капитан Арбузов побрился, принял душ, набрав в ладонь одеколона, яростно похлопал себя по шее и щекам, начал одеваться, косясь в зеркало. В зеркале смотрел на него курносый молодой мужик, с курчавой, изрядно, правда, заросшей головой, в свежей белой рубашке апаш и светло-серых, хорошо отутюженных брюках. Он подмигнул ему, взял со столика заботливо завернутый и перевязанный кладовщиком Казаевым пакет с "гостинцем" – две бутылки "Юбилейного", банка черной икры, замороженный лангуст (для такого случая и припасал капитан лангуста) – и вышел из каюты.

Вахтенный дал команду гребцам занять свои места. Потом спустили в шлюпку жестянки с кинофильмами "на обмен". Тут подошел и капитан, такой светленький и чистенький, что казалось, он попал сюда случайно. Капитан окликнул боцмана, сидящего в шлюпке на корме за рулевого, показал ему пакет, потом погрозил кулаком, поясняя меру ответственности за его сохранность. Боцман понимающе закивал, преданно заулыбался и даже путано перекрестился, заверяя, что меру эту он осознал. Арбузов аккуратно бросил пакет прямо на протянутые руки боцмана, спустился сам, осторожно, стараясь не испачкаться о деготь уключин, влез в шлюпку, и только тут обнаружилось, что одного гребца не хватает.

– Хороши у тебя порядки,– не без иронии заметил капитан боцману.

– Кого нет?! – гаркнул боцман, уже сообразив, что нет Зыбина.– Зыбина нет!-Он взглянул наверх, увидел торчащую над фальшбортом голову Сережки Голубя и скомандовал: – Голубь, в шлюпку!

Сережка спустился мигом, и они отчалили. Пару раз ударили веслами невпопад, а Сережка, который и не помнил, когда в последний раз держал в руке весло, от возбуждения и желания показать свое умение сразу "схватил леща", обдав брюки капитана мелкими брызгами.

– Но…о! – строго закричал Арбузов.

Дальше приноровились, пошли как будто ладно, разгонисто. "Не умеют грести,– подумал весело капитан.– Я лучше их гребу…"

Капитану Арбузову было тридцать два года. Парень он был неглупый и знающий, но, кроме того, еще и везучий: дважды попадал он в кампанию «по выдвижению молодежи на руководящие посты».

Была в нем цепкая русская хватка и трезвая ясность, чуждая нерешительности и всяческому мелкому самокопанию. "Поставили капитаном – буду капитаном. Ошибусь – поправлюсь. Не поправлюсь – другие поправят. Выгонят – поделом значит, дурак". Он рассуждал, как рубил топором. Кстати, он любил колоть дрова. При этом громко ухал и крякал. Еще любил играть в городки. Шумно, фыркая и обливая все вокруг, мылся. Охотник был не только выпить, но и поесть, а выпив и поев, танцевать. Спал без снов. Жена Галя родила ему двух сыновей. Он любил кидать их к потолку, хохотал и визжал вместе с ними. Он вообще любил шум. Приемник ставил на полную громкость, так, что все грохотало вокруг. Любил слушать песни советских композиторов и американский джаз с длинными сухими брэками. Двенадцать раз смотрел фильм "Волга-Волга". Его любимым писателем был Зощенко.

Шлюпка шла быстро, но Арбузову казалось, что не очень, потому что "Вяземский", такой близкий, когда он смотрел на него с мостика, приближался медленно. Плавная, совсем почти неприметная волна то легко и мягко поднимала шлюпку, то опускала, словно стараясь спрятать от множества глаз, устремленных на нее. Вскоре Арбузов заметил, как от борта "Есенина" тоже отвалила шлюпка, и, придирчиво косясь, отметил., что его ребята гребут не хуже, чем "есенинцы".

Через четверть часа Арбузов и капитан "Есенина" Иванов уже сидели в идеально прибранной, доблеска надраенной каюте Константина Кирилловича Кисловского – ККК – так называли все знаменитого капитана БМРТ "Вяземский". Стол под ломкой, сахарно искрившейся от крахмала скатертью был тесно уставлен закуской и напитками. "Молодец ККК,– подумал Арбузов,– умеет дело поставить…"

Говорили, разумеется, о рыбе. Кисловский, большой, тучный, с седеющей красивой головой, развалясь в кресле, ругал все и всех: ученых-ихтиологов, погоду, совнархоз, Госплан. Арбузов поддакивал. Иванов слушал молча.

– Я рыбу знаю,– громко говорил Кисловский.– Когда я на рыбе, мне фишлупа не нужна. Я ее и без фишлупы вижу. А тут нет ни черта, и ты,– он ткнул пальцем в грудь Арбузова,– ты зря сюда пришел. Бежать надо отсюда. Бежать к чертовой матери! Или назад беги, за Зеленый мыс, под Дакар, или на юг беги, к Кейптауну. Я на юг пойду. А в общем, как ни кинь, всюду клин.

– Это точно,– сказал Арбузов.

Начали обсуждать план, как искать сардину, прикидывать сроки переходов.

– Ну, ладно,– махнул рукой Кисловский,– хватит разговоры разговаривать.– Он быстро и ловко разлил водку в рюмки, поднял свою: – Со свиданьицем, как говорится…

Чокнулись, выпили и; как это делают мужчины, не глядя друг на друга, захрустели маленькими пупырчатыми огурчиками.

– Нарваться сдуру на косяк, конечно, можно,– продолжал ККК.– Да вот ваш же "Державин" в прошлом году так налетел на рыбу и пошел таскать. Но ведь один год налетишь, а другой и промахнешься. Я нашим в совнархозе сто раз говорил; хотите добывать рыбу в тропиках – изучайте сырьевую базу. Не экономьте на ерунде, дороже обойдется. Им как об стенку горох. Японцы, те как сделали? Насажали в Бразилии своих людей, поисковые суда пригнали, все разведали, все вынюхали, тогда и пришли ловить. А нам? Трал в руки,– давай план! А тут нет ни черта!

– Это как сказать, Кириллыч,– задумчиво возразил Иванов.– Рыба тут есть. И много. Единственно, в чем ты прав: нужны маленькие суда-разведчики. Пока мы знаем только, что два раза сардина собирается в косяки у берегов. Но у каких берегов? Французы, португальцы ловят под Марокко, у Анголы, а еще где она? Этого мы не знаем. Искать, видимо, надо все-таки здесь, на континентальном склоне, до больших глубин…

– Это точно,– сказал Арбузов.

– А сардина туг есть,– повторил Иванов и потянул с тарелки розовый ломоть семги.

– Ни черта мы не знаем, есть или нет! – взревел Кисловский, не прожевав ветчину.

– А ты вот ответь: зачем она собирается в косяки? – спросил Арбузов у Иванова.– Зачем ей это надо?

– Ясно, что не для нагула.– Иванов говорил тихо, не трогая закуску в тарелке.– Зоопланктона здесь мало. Известно, что она собирается в косяки после нереста. Очевидно, ей требуются определенные экологические условия и она находит их в местах концентрации…

– Ну да,– перебил Кисловский.– По-русски говоря, она собирается в косяки потому, что так ей лучше. Ты закусывай давай, академик.– Он захохотал и начал разливать по второй.– Ей лучше собираться в косяки, вот она и собирается. Чувство локтя, так сказать…

Иванов смолчал. Потом заговорил снова:

– Я читал, что чем резче температурный скачок в воде, тем плотнее скопления сардины у дна. То есть там, где нам надо. И чем глубже расположен этот скачок, тем мощнее эти придонные концентрации. И поэтому второе, в чем ты прав,– он обернулся к Кисловскому,– это в том, что сейчас нам отсюда действительно надо уходить. И побыстрее…

Чокнулись.

После второй рюмки Арбузов хмельно пригорюнился. "Лапоть я, лапоть,думал он.– Лево руля – право руля. С картой и лоцией последний дурак куда хочешь заплывет. Люди по науке рыбу ловят, книги читают… А я? Как пацаном бычков таскал, так и сейчас тралом таскаю…"

– Сколько у тебя в трюмах? – спросил он Иванова.

– Тонн сто. А у тебя?

– Восемнадцать,– совсем тихо ответил Арбузов.

– Эх, вы! Вот нет ни черта, а у меня 144 тонны!– Кисловский потянулся к графинчику.– Давайте еще по одной. За жен. За возвращение. Бери колбасу. Венгерская. Закусываем плохо…

– Авианосец видели вчера американский? – спросил Иванов.– Могучее корыто. Да…

Заговорили о Кубе.

Расставаясь, капитаны уговорились сегодня же разойтись и попробовать взять рыбу на банках милях в пяти – семи от берега. Ближе подходить было нельзя: начинались территориальные воды. Если за три-четыре дня обстановка не изменится, решили уходить из Гвинейского залива: "Вяземский" – на юг, за экватор, "Державин" и "Есенин" – на север, к Дакару.

Прощались капитаны уже совсем друзьями. Кисловский подарил Арбузову и Иванову бледно-розовые ракушки изумительной красоты. У него была целая коллекция совершенно невероятных ракушек. Арбузову отдарить было нечем, лангуста он уже подарил. Он достал фотографию своей жены и сыновей, объяснил, как кого зовут, и подарил фотографию. Расцеловались.

Щурясь от яркости дня, Арбузов вышел на палубу. К трапу зашагал твердо.

– Поехали, ребята! Загостились,– сказал он ясно и весело. Если бы не краснота лица и легкая дымка в глазах, нельзя было бы и подумать, что он крепко выпил.

Матросы с "Вяземского" погрузили жестяные коробки с тремя обменными кинофильмами ("Верных друзей" не отдали, утаили).

Шла мелкая зыбь, весла черкали по ее верхушкам, высекая брызги. Нестерпимо блестел, плясал огнем океан. Арбузов совсем ослеп. Он вертелся на корме, то вытягивая, то поджимая ноги, разгоряченное водкой тело его требовало движений. Хотелось сесть на банку спиной к солнцу, хотелось ощутить в руках теплое, гладкое дерево весла и почувствовать "упругую податливость воды. "Сесть разве что?.. Неудобно, черт побери, капитан все-таки…" Арбузов хлопнул в ладоши и сказал громко:

– Эх, ребята! Показал бы я вам, как грести надо!

Боцман засмеялся. Гребцы заулыбались, косясь на капитана.

Тридцать пятый день рейса

Они узнали тропическое солнце. Маленькое, белое, оно зависало в зените, как не бывает в наших морях, и тень головы катилась прямо под ноги. Было жарко. Никому не хотелось есть, даже Хвату. Липкий зной дня и духота ночи мучили людей. Спали плохо, метались во сне по влажным простыням, казалось, кто-то душит, стонали. Как по расписанию, каждый день, часа в два, тучи закрывали солнце, океан застывал в свинцовых сумерках, словно съеживался под занесенными над ним плетками ливня. Ливень бил сильно и коротко. И вновь зажигалось солнце, траулер окутывался паром, становилось еще хуже, чем до дождя.

Рыбы не было.

Наконец капитан приказал повернуть на север. Они шли к Зеленому мысу, и грозы отставали, лишь краем касаясь их, наплывали ясные, тихие дни, и, хотя свет и жар солнца были так же жестоки, это было уже другое солнце, пусть еще не ласковое, но более расположенное к людям. Север был для них самой дорогой страной света, потому что север был домом. Все понимали, что впереди еще долгие дни работы, но мысль о том, что каждый вздох машины приближает их к дому, не проходила, теплела рядом всегда, не мешая всем другим разным мыслям.

Как никогда, ждали теперь рыбу, ждали работу. Ругательски ругали гидроакустиков – "врагов трудового народа", замеряли без конца температуру воды и митинговали после каждого замера. Тралмейстер Губарев, повеселевший оттого, что бессмысленные поиски в Гвинейском заливе окончились, сидел целыми днями на корме, щурился на море и небо. Сашка сам носил ему на корму метеосводки. Губарев читал долго. Ребята из траловой стояли вокруг ждали. Прочитав сводку, тралмейстер молча возвращал ее Сашке. Далее следовала глубокая пауза.

– Ну как? – спрашивал наконец кто-нибудь из ребят.

– Что? – Губарев вроде бы и не понимал, о чем идет речь.

– Как сводка?

– Нормально.

Эта интермедия • повторялась многократно. Губарев знал цену своим словам.

Но однажды, прочитав сводку, он сказал, не ожидая вопроса:

– Завтра-послезавтра начнем брать.

– Эту песню мы слышали,– усмехнулся Голубь.– Старо. Свинку морскую надо было взять. Чтоб билетики таскала.

Губарев не удостоил Сережку даже поворотом головы.

– Голубь, птица моя кроткая,– тихо и ласково сказал Ваня Кавуненко,– я вот все думал: когда тебе по шее дать? И придумал: сейчас самое время.

– Оставь, Ваня,– поморщился Губарев, разглядывая горизонт.– Вон гляди, они лучше нас рыбачат.– Он кивнул в сторону моря.

Вдалеке, у самого горизонта, ясно угадывалось какое-то движение, вода там словно закипала, цвет ее, такой ровный и спокойный везде, менялся, становился резче, ярче, и на этом фоне были хорошо заметны маленькие, как запятые в книжке, черненькие прыгающие тела.

– Дельфин охотится. Значит, есть рыба. Только бы косяки не разогнал… Но я люблю их,– улыбнулся вдруг Губарев,– смышленый народ. Вот, помню, раз…

Пошли байки.

Вечером по всему траулеру разнеслась новость: приборы пишут рыбу. Гидроакустик Валя Кадюков бегал в столовой, размахивая лентой. Полоса густой штриховки, сработанная самописцем, показывала: косяк у самой поверхности, метрах в восьми – десяти. Все понимали, что тралом его зацепить никак невозможно и опять придется поносить акустиков.

– Но ведь он опустится, черт побери! – кричал Кадюков,– Ведь утром он уйдет на дно!

Кадюков провел в рубке у фишлупы всю ночь, все подбадривал черненькое жало самописца, шептал ему:

– Давай, родной, давай… Ну, еще… Самописец писал рыбу. Он рассказывал Кадюкову, что близится рассвет: черные полоски штриховки поползли вниз. Косяк уходил на дно по мере того, как светлело небо. Кадюков засмеялся странным смехом. Фофочка у штурвала вздрогнул и оглянулся на гидроакустика.

– Ты что? – опросил он.

– Заглубляются! – радостно крикнул Кадюков и шмыгнул носом.Заглубляются!!!

– Что? – спросил Фофочка.

– На дно идут! Косяк на дно идет!

– А хорошо ли это?-спросил Фофочка первое, что пришло ему в голову, лишь бы не обидеть гидроакустика невниманием к его нервной радости.

– Дура ты! Это значит потащим!

– Ну тогда пускай заглубляются,– разрешил Фофочка.

Кадюков сплюнул и снова жадно взглянул на ленту самописца.

Утром прошли Дакар – бледно-голубые кубики на желтом, забрызганные зеленым. Сбавили ход и подняли на фоке корзину. Корзина на мачте – сигнал всем судам: осторожно, иду с тралом. На корме опять собралось очень много народа, опять-в который уже раз! – все ждали. Кадюков, весь какой-то жеваный и серый лицом от бессонной ночи, что-то говорил на ухо капитану, а капитан отмахивался и кричал, поглядывая быстро по сторонам:

– Не верю я тебе! Слышал эти твои басни сто раз! Потерял ты мое доверие,– кричал оттого, что боялся сглазить.

Кадюков сглотнул, отошел и, навалясь грудью на борт, смотрел в воду, шевеля губами и сплевывая.

Было тихо, хотя без малого весь экипаж собрался тут: плечом к плечу стояли на верхней палубе, и у кормовой рубки, и на трапах, и внизу подле лебедки, и только на самой корме, у блоков, маячили одинокие фигуры: слева – Ваня Кавуненко, справа – Витя Хват.

Наконец дали команду выбирать. Заворчала низко всеми своими шестернями главная лебедка, противно завизжали, перетирая соль и ржавчину, блоки, потекли ваера. И снова, как бывало всякий раз, все смотрели на тронутую пеной зыбь за кормой, на широкий, идущий от винта след, быстро теряющийся в спокойной воде океана. Все знали, что за кормой еще метров триста ваеров, но все равно смотрели, стараясь не упустить самого важного мига: появления трала.

Тралмейстер Губарев сидел на крышке люка, жадно курил и тоже следил за ваерами. Он первый увидел, как две чайки, тянувшие к берегу, круто развернулись и низко, почти цепляя крыльями воду, стали заходить в корму. Потом он увидел, как невесть откуда появились еще две. Это было совсем хорошо.

Губарев обернулся к барабанам лебедки, куда плыли ваера, мгновенно отметил по толщине намотки, на какой глубине идет трал, и понял, что маневр чаек не случаен: они уже видели трал, знали, что это такое, и ждали добычу. "Через минуту-полторы должен всплыть",– прикинул Губарев, щелчком отправив за борт окурок, и потянул из кармана пачку "Беломора": снова хотелось курить. "Неужели опять пустые?.. Ну, тогда не знаю,– вдруг с тоской подумал он.-Тогда я не для этих мест рыбак. Не пойду больше… На Азовское уйду, там меня не обманешь.,."

– Даешь сардину! – раздался высокий мальчишеский голос с верхней палубы, и сразу отовсюду, перебивая друг друга, понеслось ликующее, звенящее:

– Есть! Есть!

– Всплыл!

– Всплыл, ребята!

– Есть рыба!

– Что я говорил?! Нет, что я говорил?! – кричал в исступлении гидроакустик Кадюков, наступая грудью на капитана.

А в кильватерной струе среди шипящих пятен пены качалось что-то большое, блестящее на солнце, непривычное еще и долгожданное – трал с рыбой. Он подтягивался все ближе и ближе, все яснее и яснее белела его наружная крупноячеистая сетка, все четче проступала за ней внутренняя – мелкая и темная, туго-набитая рыбой. Вот уже по слипу загрохотали бобинцы, все сразу заглушив: и лебедку, и винт, и радость.

Губарев взглянул на бобинцы, увидал, как блестят их бока, надраенные кораллами и песком, и рассеянно отметил про себя: "Порядок, значит, трал шел прямо по дну…"

– По дну шел! – крикнул он, не глядя, тронув за руку соседа. Это был Айболит. – По дну шел,– повторил, стараясь перекричать грохот, тралмейстер и улыбнулся доктору такой счастливой детской улыбкой, что Иван Иванович даже растерялся. .– Поздравляю вас, поверьте… я… поздравляю от всей души,– волнуясь, сказал Айболит, но Губарев не услышал его.

А трал уже подтягивали на стропах, уже тяжело и медленно, с тяжелым шорохом вползала по слипу его тугая, щедро сочившаяся водой туша. Гремел голос вахтенного, гнавшего всех с кормовой палубы, тарахтели моторы подъемных стрел, фыркали, поперхнувшись первой водой, пожарные рукава, готовясь вымывать из трала рыбу. Все пришло в возбужденное движение. "А торопиться некуда,– счастливо подумал Губарев.– Вот она! Никуда она теперь от нас не уйдет… Тонн восемнадцать верных…"

Ваня Кавуненко двумя ударами ножа распорол завязку мотни, и рыба – что-то густое, плотное и ярко блестевшее – выдавилась из трала, как серебряная краска из тюбика.

– Чистая! Чистая, Пал Сергеич! – кричал мастер рыбцеха Калина, протягивая капитану две горсти рыбешек. Сардина хрустела под его сапогами, как снег в морозный день.

Загремели крышки люков, рыбу сгребали к ним лопатами, и шла она очень легко, ребята скользили по густой слизи, хохотали, а Витя Хват чуть сам не угодил в люк. Палубники, на вахту которых пришелся долгожданный трал, побежали одеваться без всяких команд и распоряжений.

Юрка Зыбин прыгал в коридоре у своего шкафчика на одной ноге, все не мог попасть в штанину. Фофочка ждал его, уже одетый: штаны "БУ", новые кирзовые сапоги, новый клеенчатый фартук прямо на голом теле и белые нитяные перчатки,

– Как я? А? – игриво спросил Фофочка и покрутил над головой рукой в перчатке.

– Д'Артаньян,– весело ответил Юрка и попал наконец в штанину.

– Надо обязательно так сфотографироваться,– уже серьезно и озабоченно сказал Фофочка.

– Обязательно,– поддержал Зыбин.– С акулой, которой ты раздираешь пасть. Да зачем фотографироваться? Отлейся в бронзе… Пошли…

Он не стал надевать сапоги. Сапоги ему достались худые, а в худых сапогах стоять в воде даже хуже, чем без сапог.

Направляясь вместе с Фофочкой в рыбцех, Зыбин неторопливо думал, где поставит его мастер, что предстоит ему делать, и прикидывал, куда встать самому, если случится выбор.

Юрка плавал на больших морозильных траулерах и знал, что всякая работа в рыбцехе тяжела. Приходилось ему работать "на ванне", таскать в ванну лед и черпать из нее корзиною рыбу. Там очень зябнут руки. А если рыба перележит в ванне и "завоняется", надо ее оттуда выгребать в шнек на муку или выбрасывать за борт. Это одна из самых неприятных в мире работенок – суетиться в ванне по колено в тухлой рыбе, Куда приятнее быть "мотоциклистом" – так называли ребят, которые возили в холодильные камеры вагонетки с противнями. В противни укладывали, или, выражаясь на лексиконе траулера "Державин", улаживали, сардину. Надо было именно улаживать рыбок плотненько, голова к голове, тогда входило в противень килограммов десять-одиннадцать. А если так, сгрести и накидать,от силы семь. Ну так вот, "мотоциклисты" возили эти противни в холодильные камеры. У них и делов-то всех – снимать с конвейера противни с рыбой и грузить на вагонетку. Как загрузишь, включай пневмопривод и вези. Привод этот (интересно, кто только придумал такой!) звук издает совершенно неописуемый и ни с чем не сравнимый. Так могли бы ржать железные жеребцы, если бы они были на свете. Работа у "Мотоциклиста" нетрудная, но в цеху тридцать градусов жары, а в камерах тридцать градусов мороза. И от этого у "мотоциклистов" часто случаются чирьи. Но все-таки, наверное, самое неприятное стоять на глазировке, где замороженную рыбу окунают в воду, чтобы вытащить брикет из противня. Очень там не сладко: ледяная вода брызгает из ванны на фартук и стекает прямехонько в сапоги – самая подходящая подготовочка для того, кто задумал подцепить ревматизм. Другое дело – "гробовщик". Там работа сухая. "Гробовщик" упаковывает брикеты в картонные коробки. За смену надо перекидать тонн восемь, и руки после даже во сне гудят, как камертоны. Редкий "гробовщик" наутро делает зарядку. Случалось Зыбину быть и "полярником" – часами торчать в трюмах, где мороз – 16, а когда уж совсем посинеешь, лазать на палубу прямо в полушубке и валенках, а на палубе механики, у которых в машине глаза от жарищи лопаются, смеются над тобой, как над идиотом последним. Вот так и получается: одни греются, другие остывают – комедия, да и только…

И немало трудных дней пройдет и бессонных ночей, пока "полярники" забьют носовой трюм, а за ним средний, самый большой, а за ним кормовой, а потом перепашут винтом несколько тысяч миль штилей, зыбей и штормов и выгрузят все эти коробки из всех этих трюмов, разморозят рыбок и набьют в жестянки – вот тогда конец. Тогда иди, покупай ставь на стол и закусывай. Называется "сардины в масле". Наливай и закусывай. Но если никого знакомых у тебя в море нет, а сам ты был в море однажды, шел из Алушты в Ялту на "Изумруде" -. шикарной эмалированной посудинке, с шикарными девочками и буфетом, где торгуют коньяком, не чокайся, пожалуйста, "за тех, кто в море". Не надо.

Когда Юрка Зыбин вместе с Фофочкой вошел в рыбцех, он показался им очень веселым. В гулком железном его пространстве билось эхо голосов суетившихся повсюду людей, звенели противни, хрустел и шуршал под ногами лед. Из распахнутых иллюминаторов лился чистый солнечный свет, голубые зайчики прыгали на подволоке, все вокруг было мокрое, блестящее, словно умытое к празднику. Работа уже началась, но было еще много глупой суеты, неразберихи, неизбежной при начале всякого дела, в котором занято много разных людей.

Николай Дмитриевич Бережной, который прямо с кормы спустился в цех, понимал это, и отсутствие четкого рабочего ритма пока не смущало его: все образуется, главное – начать.

– Опаздываем, Зыбин, опаздываем! – закричал он, завидев Юрку и Фофочку, закричал, впрочем, скорее подзадоривая, чем сердясь.

Подбежавший мастер Калина, самый главный, теперь человек, приказал:

– Зыбин – на упаковку. Запакуешь, пиши дату. Вот тебе карандаш. Какая сегодня дата, знаешь? Вот ее и пиши. Так. С тобой – все. Теперь ты,– он обернулся к Фофочке,– как твоя фамилия? (Фофочка как рулевой не числился в палубной команде, и Калина имени его не знал.)

– Лазарев. Первая подвахта.

– Лазарев, первая подвахта. Хорошо. Вот тебе, Лазарев, корзина. Бери корзину, носи рыбу вон из левой ванны, понял? Из правой пока не носи. Так. С тобой все.

Над головой страшно загрохотало, словно там, по палубе, шел поезд. Это снова спускали трал. "Вот бы еще тонн пятнадцать,– подумал Юрка,– а там гляди, и пойдет и поедет…" Он сунул карандаш за ухо и подошел к столу укладчиков, присматриваясь, где бы ему встать.

– Вас, Зыбин, мастер куда поставил? – вдруг услышал он за спиной.

Юрка обернулся и увидел Бережного.

– На упаковку.

– А вы куда встали?

– Так нечего пока упаковывать… Когда она еще заморозится…

– Ну, хорошо… Только смотрите, чтобы с упаковкой не было перебоев,Николай Дмитриевич понял, что замечание свое сделал ни к чему. Опять невпопад получилось. И за этим сопляком опять верх.

"Что он все цепляется ко мне, – думал Зыбин, укладывая в противень сардину,– чего ему от меня нужно?"

– Р-рыбы! – раскатисто звучало то здесь, то там, и Фофочка еле поспевал таскать корзины. Немногие, подобно Зыбину, работали молча. Чисто механический процесс укладки рыбок не мешал разговорам, снова, уже, наверное, по третьему кругу, пошли анекдоты, посыпались байки, словом, мелкий местный фольклор.

Анюта стояла за длинным столом укладчиков рядом с Сашкой. Сашка пришел на подвахту раньше. Это она сама стала рядом с ним. Подошла и сказала: "Ну-ка, подвинься чуточку, я тоже здесь устроюсь". Так и сказала. Сама.

Ах, как паршиво было Сашке! Как муторно! Жарко. И весь он как-то закостенел. Руки, ноги, голова– ничего не поворачивалось и не крутилось. Он косился по сторонам и, поймав чей-нибудь взгляд, снова утыкался в противень. На Анюту он не глядел и боялся даже случайно прикоснуться к ней. Все время ему казалось: на него кивают исподтишка, с улыбочками тычут пальцами и вот сейчас начнут подмигивать: "Давай не робей",– смотрят, смотрят со всех сторон, и он еще ниже склонился над склизлыми досками стола.

– Ты что, заболел? – тихо спросила Анюта.

О, как громко она это спросила! Она прокричала на весь цех!

– С чего это ты взяла? – ответил Сашка с той нехорошей ухмылкой, которую она так не любила. Он всегда ухмылялся ей так на людях, становясь от застенчивости наглым и грубым.

– Да все молчишь. И красный какой-то,– очень просто сказала Анюта.

"Действительно,– подумал Сашка,– а почему я молчу? Я молчу, и это, наверное, сразу бросается в глаза". И он заговорил громко, торопливо поглядывая по сторонам и совершенно не понимая, о чем же он, собственно, говорит, заботясь только о том, чтобы в голосе его ясно звучало уверенное равнодушие:

– Да, кончилась ваша райская жизнь на камбузе, теперь узнаешь, какова она, рыбацкая жизнь, это тебе не камбуз, теперь не то, чтобы в кино, теперь умыться некогда будет, теперь все на рыбе, два человека только имеют теперь право на рыбе не стоять: капитан и стармех, теперь нам надо пищу особенно калорийную варить и мяса побольше варить… : Он молол и молол, голос его заглушался иногда другими голосами, лязгом и звоном противней, зычными воплями "р-рыбы!" и диким ржанием вагонеток. А он все говорил и говорил, и ничего не слышал вокруг, и себя слышал словно издалека. Руки его быстро-быстро укладывали сардину: головка к головке, а ряд сверх – "валетом": хвостик к хвостику, он смотрел, что делают руки, и не видел рук, все старался не взглядывать на Анюту и видел Анюту.

Она слушала его, склонив набок голову, и смотрела на него, чуть улыбаясь, совсем чуть-чуть, изредка отводя запястьем, не испачканным в слизи и чешуе, прядь волос со лба, а ему казалось, что говорит он совсем другое:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю