Текст книги "Каменный Кулак и мешок смерти"
Автор книги: Янис Кууне
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Волькша открыл глаза и тут же закрыл, точно кто-то насыпал под веки соли.
– Кнутнев, – расслышал Волькша сиплый голос Хрольфа. – Варг, проснись. Надо поговорить.
Годинович размежил ресницы. Было по-прежнему темно. Даже кашевары еще не встали.
– Что случилось? – безрадостно спросил венед.
– Как быть с Кнубом?
Волькша открыл веки чуть шире и пристально посмотрел на шеппаря. В Фолькстон тот не ходил, но вид у него был потрепанный. Похоже, он тоже всю ночь не сомкнул глаз.
– А что с ним такое? – пробормотал Волькша.
– Ну как, – шептал Хрольф, на большее его голоса не хватало. – мы же вчера утром бились об заклад. Ну, ты помнишь! И я вроде как выиграл. Про заклад знали все. И сегодня мне надо стребовать с Кнуба проигрыш. Но он этого не потерпит. Я бы не потерпел, – сказал Гастинг не слишком уверенно. – Как быть, Варг?
– А почему ты у меня спрашиваешь? – удивился Волькша.
Племянник Неистового Эрланда только покачал головой: дескать, ты же и сам понимаешь, что больше мне спросить не у кого.
– Когда пойдешь требовать заклад, кликни меня, – обнадежил венед своего сторешеппаря. – Пошушукай мне на ухо чего хочешь, а я уж выкручусь. Идет?
Хрольф кивнул, хотя было видно, что он ожидал немедленного ответа. Но его у Волькши не нашлось, и венеду, и свею оставалось надеяться на то, что в решительный час Велес нашепчет Годиновичу нужные слова.
Вскоре зашевелились данны. Дружинники Кнуба переругивались, но вставали, как всегда, споро. Пришлось и шёрёвернам просыпаться. С тяжкими вздохами и черной бранью просыпались те, кто ночью развлекался. Но и те, кого вчерашняя гонка измотала до бесчувствия, чем и уберегла от соблазнов Фолькстона, чувствовали себя не лучше.
День еще только занимался.
Окрестные дома были все так же безлюдны.
На всхолмиях продолжали гореть тревожные костры. Любопытно, через какое время в город срамниц ворвется дружина саксонского конунга?
Так или иначе, но надо было поспешать. В своей силе варяги не сомневались, но путь их лежал в Хавре и биться с ратниками саксов они пока не собирались.
Данны первыми пробудились и первыми же стали грузиться на корабли. Шеппари ватаги смотрели на Хрольфа с вызовом. Все помнили вчерашний спор, и потребовать с Кнуба проигрыш было делом чести. Ярл Хедебю делал все, чтобы о нем думали как о весельчаке и зубоскале, но когда речь зайдет о том, что отныне свеоны станут погонять его дружинников, он мог и перемениться. Словом, у сына Снорри было над чем ломать голову всю ночь.
Подданные Харека Черепахи уже собирались сталкивать корабли в приливную волну, и Хрольфу оставалось либо позволить ему уплыть, а самому стать посмешищем своих соратников, либо призвать на помощь всю свою смелость и взыскать-таки заклад со второго человека в Даннмарке.
Когда Гастинг подошел к драккару Кнуба, тот встретил его без обычной улыбки. Хрольф уже хотел просипеть опасные слова сам, но Волька незаметно ткнул его в бок, и сторешеппарь поступил как было условлено. Он припал к уху венеда и долго шептал просьбы не подвести и не посрамить. Когда сын Снорри отпрял, Варг Кнутнев шагнул вперед и провозгласил так, чтобы слышали все варяги:
– Кнуб, ярл Хедебю, вчера прилюдно ты бился об заклад! Кнуб, ярл Хедебю, вчера прилюдно ты проиграл!
– Люди Гастинга поступили бесчестно! Его драккар перерезал нам путь! – грозно возразил Кнуб, ярл Хедебю.
– А честно ли поступил ты, когда отплыл раньше, чем свеоны могли изготовиться для плавания? – напомнил Годинович.
Шёрёверны одобрительно загомонили. Данны безмолвствовали.
– Ты признаешь, что свейские гребцы не хуже даннских? – вопросил Волкан.
– Признаю, – ответил толстяк.
Свеи заулюлюкали.
– Тогда и Хрольф Гастинг признает, что твой заклад не может быть принят! – прокричал Кнутнев.
Брови Кнуба поползли вверх и скрылись под обручем червленого шлема. Сын Снорри был удивлен не менее. Люди на драккарах, пришедших с Бирки, загудели, как потревоженный пчелиный улей.
– Ты, Кнуб, ярл Хедебю, спорил, что даннские ладьи опередят свейские по пути в Дюсвик. Так?
Толстяк кивнул.
– А затейник Ньёрд пригнал их в Фолькстон. И посему твой заклад не может быть принят, если только ты не захочешь его повторить и еще раз испытать судьбу и крепость своей руси.
Улыбка вернулась на краснощекое лицо Кнуба.
– Гастинг, ты мудрее, чем я думал! – крикнул он. – Я не буду повторять заклад. Но сегодня мы должны добраться до Хавре. Так что пусть твои люди поторапливаются!
Но упоминание о скором прибытии в Овсяный залив подстегнуло шёрёвернов похлеще любых истошных криков. Данны еще не успели выйти из залива Фолькстона, а ватага Хрольфа уже вовсю налегала на весла.
Наследник Кродерлингов
Еще никогда Ньёрд не был так благосклонен к варягам. Бог ветра раздувал их паруса так, что мачты гнулись, как молодые березки, а брасы и шкоты[149]149
Брасы и шкоты – канаты, удерживающие мачту в вертикальном положении.
[Закрыть] пели, точно струны гуслей. Когда же русь вспенивала море могучими весельными взмахами, драккары и вовсе вылетали с гребня волны, точно санки с пригорка.
Из Фолькстона пошли строго на юг к землям франков. Где-то после полудня за левым бортом замаячил берег. Но ярл Хедебю продолжал гнать свои ладьи прямо на полуденное солнце. Мало-помалу берег сам стал приближаться к мореходам, словно бы выворачивая из-за горизонта им навстречу. Свеи уже закрутили головами, ожидая увидеть вдали пресловутый Овсяный залив, но тут данны начали забирать к западу и вскоре поплыли вдоль берега.
Кормчим пришлось нелегко. Ньёрд в отличие от подданных Харека Ленивого своего направления не поменял, и шеппари что было сил налегали на родерармы, дабы корабли не снесло на прибрежные скалы. Да и гребцам левого борта приходилось ломать спины намного сильнее, чем сидящим справа. В иное время Хрольф давно приказал бы убрать парус и двигаться на веслах. Однако нынче его дразнили даннские ладьи, продолжавшие идти прежним порядком. Оставалось только повторять мореходные уловки кормчих из Хедебю и молить Ньёрда, Аегира и жену его Рену о снисхождении.
Молчаливый Скаллагримсон заметил их первым. Бывший копейщик Ларса стоял у форштевня и наблюдал, как всадники, стоящие на прибрежных обрывах, взнуздывали своих коней и устремлялись по ходу варяжских драккаров.
– Как думаешь, это франки? – спокойно спросил он у подошедшего к нему Волькши.
– Где? – удивился тот.
Эгиль вскинул руку в сторону земли.
В это время по-над берегом скакало уже больше десятка всадников и чуть дальше на обрыве садился в седло еще один.
– Кто их знает, – озабоченно прикусил губу Годинович.
Вскоре всадников заметили с других кораблей. Шёрёверны начали перекрикиваться, указывая друг другу на нежданных провожатых.
Но тут на побережье показался небольшой, но хорошо укрепленный городишко. И конники исчезли, повернув куда-то вглубь берега. Подойдя ближе к селению, варяги услышали знакомый тревожный перезвон, не оставлявший сомнений в том, что жители готовятся к приходу непрошеных гостей.
Каково же было удивление шёрёвернов, когда на холмах за городишком всадники появились вновь. Хрольф и все, кто не сидел в тот час на гребцовских сундуках, терялись в догадках. Определенно, это были дозорные. Согласно любому разумению, следовало полагать, что они высматривали морских разбойников. Но что заставило их продолжать следовать за кораблями после того, как те проплыли мимо городка? Собирались ли они убедиться, что северяне не замыслили подлое и не высадились где-нибудь невдалеке, дабы напасть с суши? Разумно. Но почему тогда к ним присоединяются все новые и новые засадники? Не желала ли эта горстка всадников вступить в бой с их ватагой? Но это же как белке воевать с рысью!
– Может, эти дозорные вовсе не из того городка, а из Овсяного залива? – предположил Хрольф.
– Тогда почему никто из них не скачет вперед поднимать тревогу? – рассудил Скаллагримсон.
Да, было от чего поскрести в затылках.
Тем временем уставший Соль выглянул из-за туч на западе. День подходил к концу. Согласно обещаниям Кнуба, Хавре должен был находиться где-то неподалеку. И тут, почти преграждая путь драккарам, в море выросла стена. Не совсем стена, конечно, скорее высокий узкий отрог берегового обрыва. Сходство с крепостным валом ему придавали небольшие ворота, промытые стихиями почти у самого края каменного языка.
Ладьи обогнули его, и взорам шёрёвернов предстал небывалой красоты плес, замыкавшийся еще одной стеной, в которой дугой вздымались дивные врата. Закатное солнце окрасило серые скалы в янтарно-золотые цвета, так что вся заводь казалась чудесным драгоценным градом, а то и вовсе земным Ирием.
С одного взгляда на десяток приземистых рыбацких домишек можно было понять, что в этом месте варягов не ждет богатая пожива. Но ради того, чтобы отдохнуть в такой несказанной красоте, даже суровые северяне были готовы обойтись без разбоя. Тем более, что ночь спустя их топоры вдоволь напьются крови в Овсяном заливе.
Как же возрадовался Волькша, когда ладьи Кнуба, весь день дерзко шедшие впереди ватаги Хрольфа, убрали паруса и один за другим уткнулись в мелкую гальку плеса.
Оказавшись на берегу, данны окружили свои драккары и потащили их вглубь суши. Пока корабли Гастинга добрались до берега, люди ярла Хедебю успели отволочь свои посудины шагов на двадцать от линии прибоя.
– В этих местах высокий прилив, – снисходительно разъяснил сторешеппарь недоумение венеда. – Если не хочешь поутру плыть до драккара по холодной воде, то лучше с вечера оттащить его выше вон той черты.
Только после слов Хрольфа Волькша заметил, что галечный плес точно состоял из двух слоев, имевших явственную межу.[150]150
Межа – разделительная черта.
[Закрыть] Вероятно, прибой доходил именно до нее. То, что гребцы Кнуба поставили ладьи как раз на этой черте, только подтвердило догадки Годиновича. О том, что на морях бывают приливы и отливы, Волкан уже знал. Но в Варяжском море они едва поднимались выше щиколотки, а здесь же волны отлива плескались на два человеческих роста ниже черты прибоя. Такого венед даже представить себе не мог.
Однако стоило ему спрыгнуть с драккара, как все мысли о чудесах природы вылетели из его головы.
– Эй, Хрольф, – в своей обычной развеселой ухватке окрикнул Гастинга ярл Хедебю, – пошли своих молодцов, пусть перережут всех, кого найдут в окрестных домах.
– Это еще зачем? – выпалил Волькша.
Кнуб бросил на Годиновича вопросительный взгляд, и его правая красная, как редиска, щека сморщилась в ухмылке.
– Может быть, достаточно запереть их в одном из домов? – не слишком удачно попытался выкрутиться Хрольф из дурацкого положения. Где это видано, чтобы мальчишка встревал в разговор между вождями?! Но и осадить Кнутнева сын Снорри боялся. Как бы неповоротлив ни был ум бывшего Потрошителя сумьских засек, а выучить Волькшину нелюбовь к бездумному кровопролитию он сумел.
– Как хочешь, Гастинг. Только если на рассвете здесь появится дружина урядников с Овсяного торжища, на мои мечи можешь не рассчитывать…
Толстяк хотел прибавить еще несколько слов, что явственно читалось в его насмешливом взоре, но его речь прервали заполошные удары в щиты.
Люди Хрольфа и другие шёрёверны Бирки оборотились лицами к даннам, поднявшим тревожный гам. В мгновение ока ратари Кнуба изготовились к сече: надели шлемы, сняли с бортов щиты, разобрали копья и топоры. Волькша крутил головой, как сыч, но так и не мог углядеть, что именно всполошило отборных дружинников Хедебю.
– На холмах! – прокричал даннский хольд.
И действительно, широкой цепью с окрестных холмов спускалось полукольцо конников. Возможно, тех самых, что весь день следовали за ватагой драккаров по берегу. Только было их не два и не три десятка, а пара сотен, не меньше.
– Routh! Bilar! Att bilar! Fort! Fort! Sjoldar upp![151]151
Routh! Bilar! Att bilar! Fort! Fort! Sjoldar upp! – Гребцы! Топоры! К топорам! Быстро! Быстро! Поднять щиты! (Швед.)
[Закрыть] – вопил Хрольф, позабыв о хрипоте. Лишь на краткий миг лицо Кнуба озарилось злорадством, дескать, куда сыну бонде и его неуклюжим шёрёвернам до доблестных дружинников Хедебю. Однако толстяку тут же пришлось прикусить язык вместе с ядовитыми словами, которые едва не сорвались с него: двести всадников против пятисот пеших воинов – это более чем серьезно. За конниками скорость, лошадиный нахрап, да и рубить с высоты седла куда сподручнее, чем бестолково крутить бранным железом над головами.
– Слышь, Волькша, ты Родной Земли-то не забыл взять? – услышал Годинович над головой раскатистый бас Ольгерда. Он едва узнал детину. Облаченный во всю браню, что была куплена после победы под Хохендорфом, тот стал еще больше похож на великана, на железного великана. Только глуповатая улыбка, всегда блуждавшая по лицу Хорсовича перед дракой, выдавала в нем прежнего Рыжего Люта.
– Да какой в ней прок? Что я, кулаками буду лошадей валить? – спросил Волькша своего соплеменника и тут только сам понял всю глупость своего оцепенения. Не все ли равно, кого сокрушать?! Даром, что ли, еще во время свадьбы Торха, старшего Волькшиного брата, Хорс Айнович, Олькшин отец, сказал, что таким ударом, как у Годиновича, и быка завалить можно? Почитай, у коняги башка послабее бычьей будет. Она ж без рогов. Да и вообще…
В следующее мгновение Волькша уже мчался к Грому, где в его сундуке хоронился малый мешочек, в который он пересыпал немного Родной Земли из прихваченного в Ладони короба. Едва пригоршня ладонинской супеси оказалась у него в кулаке, суета и страх сменились спокойствием и могучей уверенностью в своих силах. Две сотни конников? Да хоть десять! Воздух вновь стал слаще, а даль яснее. И вот в этой прояснившейся дали, а точнее, на правом холме Волкан отчетливо увидел, как всадники не пропустили горстку беглецов, пытавшихся улизнуть из рыбацкой деревеньки. Будь это франки, пришедшие с Хавре, они не стали бы задерживать этих бедолаг и уж точно не стали бы гнать их обратно к берегу. Когда же один из рыбаков все же попытался проскочить между всадниками, быстрый удар копья навечно пригвоздил строптивца к земле.
– Halt! – заорал Волькша что было сил. – Det är frissen där![152]152
Halt! Det är frissen där! – Стойте! Это фризы!
[Закрыть]
Он соскочил с драккара и помчался к тому месту, где в тревожном ожидании собрались шеппари и хольды. Вожди спешно решали задачу: сталкивать ли ладьи в воду и держать путь прямехонько на Овсяную заводь, покинутую ее дружиной, или же принять равный бой на прибрежной гальке, усмиряющей конскую резвость, и на Хавре выступить, как и собирались, на следующее утро.
– Откуда здесь фризы? – огрызнулся на Годиновича даннский ярл.
– Это я их позвал, – не слишком убедительно вступился за Кнутнева Хрольф. – На Спайкерооге. За день до того, как подошли твои драккары.
– Позвал? – захлопал глазами Кнуб.
– Потом расскажу… если это, конечно, они, – не удержался сын Снорри и высказал вслух глодавшие его сомнения. Во-первых, он и думать забыл о хранителях Священной рощи Троеручия, а во-вторых, ожидал увидеть их уже под стенами Овсяного торжища. И чего ради они выслеживали по побережью корабли северян вместо того, чтобы преспокойно схорониться где-нибудь в окрестностях Хавре и налететь в тот миг, когда викинги уже подпалят городище? Будь у Хрольфа не корабли, а конница, он бы именно так и сделал.
Но мстительные фризы поступили по-другому. Смыкая цепь и гоня перед собой франкских беглецов, они спустились с холмов и остановились в трех полетах стрелы от места высадки викингов. Заминка вновь подлила масла в огонь всеобщего смятения: если это те самые фризы, что напросились в поход с Хрольфом, то почему они медлят? На всякий случай северяне подняли щиты, сподручнее перехватили метательные копья и наложили стрелы на тетивы.
Однако промедление было недолгим. Вскоре из строя всадников выехал фризский форинг на огромном, черном как смоль жеребце. Волькша невольно крякнул, увидев, как высоко конь держит голову. Ударить такому между глаз было бы весьма непросто.
– Мы пришли, Гастинг! – громко объявил вождь фризов на языке, который казался ему даннским. – Мы готовы биться с тобой плечо к плечу. Да напьются духи Ирминсуля поганой франкской крови!
– Да ты еще кровожаднее меня! – крикнул ему в ответ Кнуб. – Нам вполне хватит серебра, золота и тканей с торжища. Не мешало бы еще раздобыть сильных фольков для рытья канав и нежных франкских молодух для утехи. Поить ваших духов кровью мы не собираемся!
Рука фриза скользнула на рукоять меча. Еще мгновение, и он пустит своего коня в галоп, в десять лошадиных скачков одолеет расстояние до обидчика, и Один его знает, чем закончится эта перепалка, которую ярл Хедебю затеял потехи ради.
– Гастинг, кто этот жирный урод? – спросил всадник. – Когда мы пировали с тобой на Спайкерооге, этой рожи не было.
Шёрёверны Бирки, слышавшие эти слова, схватились за бороды, дабы скрыть улыбки, данны, напротив, нахмурились.
– Это Синеус Кнуб, ярл славного Хедебю, – многозначительно изрек Хрольф. Особенно скользкими получились слова «славный Хедебю», но чин был соблюден полностью.
– А как тебя зовут, милый рыбачок, оседлавший убогую лошадку? – продолжал язвить толстяк.
Очевидно, к нападкам на свою дородность он уже привык. А вот фризский вождь не был готов к такому обращению. Еще и загоготавшие во все горло дружинники Хедебю внесли свою лепту в ссору. Меч всадника уже наполовину покинул ножны. Прочие фризы, видя горячность своего форинга, также изготовились к нападению. Над седой галькой плеса повисло зловещее безмолвие.
– Это Хагель из рода Кродерлингов, конунгов Фризландии, защитник веры отцов, – раздался в этой тишине надтреснутый голос Волькши.
Как ни кичились жители Даннмарки своими героями, но и их скальды пели песни о деяниях Кродерлингов, сумевших остановить дракона Карламана у ворот своей земли. Дорогую цену заплатили Кродерлинги супостату – полегли все как один, но сумели сохранить тайну своих капищ, а за такой подвиг и Один в Валхале приветить может.
То ли Кнуб устрашился биться с фризскими всадниками, явно готовыми в щепу изрубить даннскую дружину, то ли проникся почтением к высокородству своего противника, но только он опустил свою билу, снял шлем и поклонился коннику со словами:
– Извини мне мою дерзость, о Хагель Кродерлинг, ибо я не знал, что твой славный род не прервался три колена назад…
Но даже эту покаянную фразу толстяк сумел сказать так, что его ратари вполне могли счесть ее очередной издевкой.
Впрочем, фриз, не владевший даннским наречием настолько, чтобы почувствовать неуловимые оттенки, воспринял извинения ярла как должное.
– Бесстрашный воин не знает страха и в речах, – ответил Хагель, – Я не держу на тебя зла, Кнуб, ярл Хедебю.
С этими словами он спешился и пошел к вождям викингов…
– Откуда ты узнал, что это фризский конунг? – на ухо спросил у Волькши Хрольф.
– Ну, под сенью кленовой рощи кто-то упивался пивом и объедался свиньей, а кто-то наслаждался дружеской беседой с людьми, которым есть, что рассказать, – так же шепотом ответил Кнутнев.
Гастинг остервенело почесал кадык. Вести под своей рукой десять шеппарей – с этой мыслью племянник Неистового Эрланда уже свыкся. Сражаться бок о бок со вторым человеком Даннмарки, – боязно, но деваться было некуда. А вот отдавать приказы фризскому конунгу? От такого поворота событий у сына Снорри то и дело холодело в загривке. О Великий Один, вразуми и направь!
Утро над Овсяным заливом
Утром низкие тучи закрыли прибрежные обрывы своими серыми подолами. Величественные южные врата плеса потерялись за кисеей дождя. Море поднялось даже выше, чем предполагали данны.
– К полудню будет буря, – качали головами мореходы, глядя на недобрую пенную рябь, покрывавшую мелкие суетливые волны.
– Не беда, – пытался балагурить Кнуб, – мы доберемся до Хавре раньше, чем Ньёрд поссорится с Аегиром.
Однако даже свеоны, не знавшие ярла Хедебю так, как его ратари, видели, что в душе у толстяка не менее пасмурно, чем в небе. Полночи он до хрипоты спорил с Хагелем, Хрольфом и его подручными шеппарями. Шёрёверны Бирки даже предлагали созвать общий тинг и решать вопросы галдежом, но знатные форинги воспротивились: негоже показывать ратникам сомнения воевод. Затруднение состояло в том, что за то время, пока Харек Черепаха пребывал в нерешительности относительно взбунтовавшегося торжища, Хавре сильно укрепился. На месте прежнего частокола появился ров и поднялся отсыпной вал, обшитый дюжим лесом. Вход в грузовую заводь сузили рукотворной косой, так что более двух кораблей в ряд туда не протиснутся. Словом, городище в Овсяном заливе превратилось в твердую кость, которую и Гарм не сразу разгрызет. Фризские разведчики вызнали все это, загодя съездив на торжище под видом купцов. Численность дружины, защищавшей город, им посчитать не удалось, но одних стрелковых башен в крепостном валу было полтора десятка.
Вот вожди и надрывали глотки, решая, как быть. И даже терпкое франкское вино, привезенное людьми Хагеля, не смогло унять их зашедшиеся в споре сердца. Мнений было много, но сводились они к следующим трем: свеоны считали, что следует обложить Хавре с воды и с суши и перехватывать любую посудину или телегу, идущую на торжище или с него; благородный конунг фризов предлагал встать боевым порядком возле городища, вызвать дружину франков в поле и порешить все в честном бою; ну а хитрый Кнуб измыслил поснимать драконов с форштевней, щиты с бортов, укрыть хольдов и берсерков парусиной, точно это мешки с товарами, и один за другим вводить драккары в заводь под видом купеческих судов, после чего продудеть сполох и брать город с наскока.
Ни одна из этих задумок не была достаточно хороша, чтобы увлечь всех участников тинга. На каждое слово «за» приходилось не менее двух «против». Брать приморское торжище осадой – долго, да и глупо. Через день, другой, третий на помощь ему подоспеет закованная в железо франкская конница, и тогда разгрызть этот орех станет подлинно невозможно. Вызывать городского воеводу на честный бой можно, но не менее глупо. Надо быть полудурком от рождения, чтобы покинуть укрепления и выйти сражаться в чистое поле. Даже венедам, ничего не смыслившим в тонкостях войны, и то было ясно, что франки выйдут из-за стен, только если будут уверены в собственной неминуемой победе. Замысел ярла Хедебю был всем хорош, но не отвернется ли Один от своих ратарей за такой подлог: снять дракона с драккара все равно что обезглавить Удачу. А на такое шёрёверны Бирки, коих Удача с молодых ногтей кормила грудью, пойти никак не могли.
Уже и дрова в костре прогорели, и вино в мехах иссякло, а форинги все спорили и спорили. Не единожды бросал Хрольф на Кнутнева взгляд, полный тоски и надежды: дескать, скажи, венед, мудрое слово. Но ни Радогаст, ни Родомысл в тот вечер не привечали Годиновича светлыми мыслями, а просто так встревать в разговор он не хотел. Сказать по правде, Волькша даже немного завидовал Ольгерду, которого изобилие франкского вина свалило с ног. Бьёрн примостил рыжую башку на какую-то корягу и сопел в две дыры.
Спор между вождями стих только под утро, но не Бальдер[153]153
Бальдер – у древних скандинавов бог интеллекта, набожности, мудрости, а также весны; сын Одина и Фригг. Является одним из двенадцати главных богов.
[Закрыть] с Одином, а усталость и безысходность нашептали форингам решение. Условились сделать так, чтобы все были довольны. С одной стороны Хагель встанет со своими всадниками и сотней варягов в чистом поле и пошлет в город гонца с требованием выкупа или поединка. С другой стороны свеоны перегородят водные подступы к торжищу со стороны реки. А все берсерки и прочие шалые до крови молодцы скроются под парусиной на кораблях Кнуба. Пока городская дружина будет решать, как быть с сухопутной напастью, даннские драккары проберутся в торговую заводь и ярл Хедебю возвестит сполох. Данны постараются запалить на берегу что-нибудь посмолистее, дабы в небо поднялся черный дым. По этому знаку фризы и свеоны обязались ринуться в бой. А там как Один рассудит…
Шеппари шёрёвернов ожидали, что их люди не захотят переходить на даннские драккары и тем более садиться на крупы фризских лошадей, но то, как яростно шёрёверны стали против этого возражать, явилось неожиданностью даже для них. Хрупкая задумка едва не развалилась. Северяне уже начали требовать от своих вождей плюнуть на все договоренности и поворачивать домой, дескать, морской грабеж куда безопаснее осады самой хилой крепости. И шеппари во главе с Хрольфом даже были готовы согласиться, но тут перед разъяренной толпой морских скитальцев предстал Кнутнев.
– Я еду с фризами! – громким голосом объявил он.
Галдеж начал притухать.
– Я поеду с фризскими всадниками! – повторил Волкан. – Кто со мной? Во славу Одина!
«Только бы они согласились! Лада-мать, Перун-батюшка, сделайте так, чтобы они согласились! Иначе…» – Годинович боялся думать о том, что случится, если свеи сейчас повернут вспять и Харек не получит своей мзды.
– Я с тобой, – пробасил Олькша по-свейски. – Ано очень охота на таких дивных конягах прокатиться, – добавил он по-венедски.
Они недолго стояли вдвоем напротив толпы. Шеппари и глазом моргнуть не успели, как добрая половина манскапов перешла к фризам вслед за венедами. Хагель поразился не меньше свейских вождей, когда его дружина в одночасье выросла вдвое.
– Кродер[154]154
Кродер – верховный бог фризского пантеона. То же что и Один.
[Закрыть] с нами! Наша месть угодна духам Ирминсуля! – прокричал он, принимая Волькшу на круп своего вороного коня.
Свеоны последовали примеру Кнутнева и как смогли разместились позади фризских всадников, и только Ольгерд потребовал, чтобы ему дали отдельного коня.
– Ну очень хочется покататься, – нудил он.
Годинович перевел его просьбу Хагелю, и тот распорядился сделать так, как просил заморский великан. Что ни говори, а такому медведю на крупе моститься не по чину да и невмоготу.
– Пусть франкская кровь льется рекой к корням священных кленов! – вдохновенно выкрикнул конунг фризов, пуская своего могучего коня высокой рысью, и Волькша понял, что Кродерлинг едет победить или умереть.
Дорога, по которой две с половиной сотни высоких, крупнокостных фризских коней везли почти четыре сотни воинов, вилась какое-то время по прибрежным холмам. Но сколько ни всматривался Волькша в промозглую утреннюю даль, он не мог различить ни одного паруса. Оставалось надеяться, что в его отсутствие данны и свеи не возобновят давешние пререкания и выполнят обещания, данные Хагелю. В противном случае судьба пеших варягов под стенами Хавре будет незавидна.
Вскоре дорога стала шире и вильнула на юго-восток, прочь от береговых обрывов. Вдоль нее замелькали франкские деревеньки. В самую пору глазеть по сторонам да запоминать разные диковинки, но от размашистой конской рыси у Волькши заболела спина, а от неудобной раскоряченной посадки заныло в паху.
– Синеус Хагель, – из-за плеча обратился он к высокородному наезднику, – а кто такой Карламан Кровавый?
Фризский конунг едва не сбросил венеда с конского крупа, оборачиваясь на его вопрос:
– Ты в каком болоте вырос, свеон? Весь мир истекал кровью под ударами Карламановой булавы, а ты спрашиваешь, кто это такой!
– Я не свеон, – пояснил Годинович. – Я – венед. Из ильменьских словен.
– И где такие живут? – лицо фриза озарилось детским любопытством.
– Там, – ответил Волькша, махнув рукой на восток.
– В Моравии? – блеснул всадник своей осведомленностью в языках и странах.
– Неей, – не слишком уверенно протянул щуплый седок. Если Большой Рун, который едва не разорвал Волькшу в его первый день на берегу Бирки, был родом из Моравии, а он, по мнению всей Бирки, венедом не был, то выходило, что в Моравии не было венедов. Но как же тогда хижане, что обитали на острове Волин в Одерской губе? Ох и намешано же в мире народов и племен, сам леший ногу сломит.
– Так откуда же ты тогда?
– С восточной оконечности Варяжского… Восточного моря, – сказал Волькша и сам поразился, как же далеко от родных краев его увела затейница Мокша.
– Вот это да! – поразился Хагель. – Как же ты сюда попал?
С одной стороны, Волькша не гнушался излагать новым знакомцам историю своего обращения из дружинника ильменьского владыки в шёрёверна Бирки, но с другой – он не знал, когда еще будет время расспросить фризского конунга о Карламане, на которого так гневались его соплеменники.
– О, Карламан! – с присвистом протянул Кродерлинг. – Его сердце сделали из куска конского навоза и пропитали ядом морской змеи! После чего служители Йоксы своими лукавыми речами вложили ему в голову безумие, а в руки меч и поганый крест!
Наездник еще долго излагал венеду, как ужасен был обидчик саксонцев, фризов, фламандцев и еще многих славных племен, живших в мире друг с другом и со своими богами на низменных, но благодатных землях между полноводной Эльбой и извилистой Шельдой. Даже в Кощеевой Нави невозможно было сыскать более ужасное и коварное существо. Рассказ так распалил душу Хагеля, что он даже забыл коверкать свой язык на даннский лад. А чистая фризская речь была Волькше понятна точно через толстый слой льда. Слова скорее угадывались, чем были различимы явно. И все-таки кое-что о злодеяниях Карламана Кровавого Годинович уяснил, а все остальное ему дорисовало воображение. И оно живописало ему холодные реки, куда силой сгоняли несчастных фризов. А по берегам стремнины стояли люди с крестами в руках и бубнили заговоры на чужом языке, не похожем ни на наречие франков, ни на тайные слова галльских друидов. После такого обряда многие «обращенные» заболевали грудной немочью и умирали, и то были самые счастливые. Другие же сходили с ума и начинали верить в то, что Бог Всех Богов приходил к людям в образе оборванца, был побит и казнен собственным народом, за что не только простил обидчиков, но и обещал вечную жизнь тем, кто будет есть его плоть и пить его кровь. В устах человека, ведшего свой род от самого Кродера, который у фризов стоял вровень с венедским Перуном или Одином варягов, рассказ о Мертвом Боге звучал особенно нелепо и чудовищно. Не менее чудовищно, чем рассказы о целых селениях, где жителей сжигали в домах заживо за отказ поклоняться диковинному Йоксе. Такое еще можно было представить, будь фризы кровными обидчиками Карламана или на худой конец убей они Бога Всех Богов собственными руками. Так ведь нет! Ни один из подданных Кродерлингов никогда и пальцем не тронул ни Йоксу, ни его слуг, ни даже сродников Карламана. За что же так разгневался на саксонцев, фризов и фламандцев франкский конунг? Этого Волькша так и не сумел уразуметь, поскольку дорога, пронырнув под сенью нескольких багряно-желтых рощ, вновь взобралась на прибрежный холм и показала путникам обширный городище в устье мутной реки.
Он оказался в точности таким, как его описывали фризские дозорные. Стена с пятнадцатью стрелковыми башнями напоминала огромную нижнюю челюсть морского чудища, положившего голову на берег залива. Смертоносные зубы были несколько кривоваты, росли вкось и на разных расстояниях друг от друга. Но все равно их было достаточно, чтобы перемолоть любую напасть, не говоря уже о горстке всадников и пятнадцати десятках пеших северян.
