Текст книги "Каменный Кулак и охотница за Белой Смертью"

Автор книги: Янис Кууне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Утиная охота

Волькша никогда не сознавался в этом даже самому себе, но в тот день игривая телочка старшего брата привела парня к первому настоящему другу в его жизни. Как ни крути, а Ольгерд был для него всего лишь приятелем. Их связывала только отроческая жажда веселых похождений, которые каждый из них понимал по-своему. Для одного это были драки и шкоды, для другого походы и встречи. А так им даже поговорить было не о чем.

С Кайей же они могли днями напролет рассказывать друг другу разные былицы и байки, делиться приметами и умениями.

Взять хотя бы стрельбу из лука. Еще предыдущей зимой Волькшу потрясло умением Кайи поражать стрелами самые немыслимые цели. Как-то он попросил у девушки разрешения испытать ее грозное оружие. Взяв олоньский лук, Годинович приготовился вложить все силы в натягивание тетивы. Какого же было его удивление, когда он справился с ним играючи. И причина была не только в том, что олоньские охотники использовали для тетивы лосиную жилу, которая у венедов шла только на самострелы. Сам по себе лук был не таким тугим, как ожидал Волькша. Из такого стрела вряд ли могла пролететь дальше ста шагов.

– А зачем больше? – удивилась Кайя.

– Как зачем? – в свою очередь поразился венед: – Если стрела летит на сто шагов, значит, серьезно ранить она может только в пятидесяти или даже меньше.

– Уоллека, ты все-таки чудной, как и все венеды, – сказала Кайя: – Не обижайся, но твой народ всегда мнит что размах, ну, или сила – это самое важное. Вам кажется, что чем дальше полетит стрела, тем больше добычи принесет вам Хийси. Но в каком лесу ты видел простор, где можно выстрелить на сто шагов и ничего не задеть? Ты-то сам, кстати сказать, с сорока шагов не попадешь в белку?

Попадет ли он в белку с сорока шагов или нет, Волькша не знал, но не принять вызов Кайи не мог. И не потому, что это легло бы пятном на его честь, а потому, что с девушкой всегда было приятно спорить: и выигрыш, и проигрыш она встречала с достоинством, редким даже среди матерых мужиков.

Белкой они определили «олений глаз», – прореху в коре дерева, которая образовалась вокруг того места, где много лет назад была сломана у ствола ветка. Отмерили сорок шагов. Кайя предлагала тридцать, но Волькша съязвил:

– Боишься, что если мы отойдем слишком далеко, «белка» махнет хвостом и убежит?

– Вот, еще, – фыркнула девушка: – Просто я знаю, о чем говорю, а ты споришь только для того, чтобы спорить.

– Стреляй уже, – подзадорил ее Волькша.

Кайя наложила стрелу на тетиву. Чуть нагнула голову к правому плечу. Несколько мгновений она постояла с опущенным луком, потом вскинула его, натянула и тут же выстрелила. Стрела воткнулась в «слезник». Следующая поразила противоположный угол «глаза». Третья вошла точно в яблочко. Глядя на ее меткость Волькша в который раз подумал о Деване, деве-охотнице. Разве может смертная женщина так стрелять?

– На! – сказала девушка, протягивая лук: – Теперь твой черед.

Из трех стрел в дерево попали две: одна в четырех пядях[152]152
  Пядь – древняя мера длины, равная расстоянию между концами растянутых пальцев руки (большого и указательного), примерно 18 см.


[Закрыть] от «белки», а другая в двух с половиной. Сорока шагов, и правда, оказалось многовато.

– А знаешь почему у тебя не получается? – спросила его Кайя.

Волькша покачал головой. Был бы у него самострел, он бы показал, как надо стрелять.

– Потому, что ты вначале натягиваешь лук, а потом начинаешь стрелу на цель наводить, – пояснила ему девица: – Вы же, венеды, для того самострелы и делаете, чтобы долго целиться. И все равно толком попасть не можете.

Из ее слов Годинович понял только то, что Кайя догадалась про его думы о самостреле. И в другой раз он принес отцовский, пусть не такой убойный как у Хорса, но ладненький и привычный в руках стреломет.

Из него Волькша стрелял чуть лучше: все три дрота вонзились в дерево, но лишь один из них попал в двух вершках от «белки».[153]153
  Вершок – древняя мера длины, равная 4,445 см.


[Закрыть] Точно поддразнивая его, Кайя в тот день одну за другой всадила свои стрелы в самую середку цели.

– Убедился? – спросила она, наблюдая, как венед, пыхтя, вытаскивает дроты из дерева: – Ну, если повезет, кабана ты подранить сможешь, но только если очень повезет. Но после первого выстрела он броситься либо на тебя, либо в кусты. И что ты будешь делать?

Волькша призадумался. Ладонинские мужики всегда ходили на кабанов по двое: один с самострелом, второй с рогатиной…

– А ведь на то, чтобы убить подсвинка, нужна всего одна стрела. Чтобы завалить кабана – две, – прервала его раздумья Кайа: – Надо только знать, в какое место стрелять…

Волькша пытался ответить хоть что-нибудь, дабы не потерять лицо, но молвить было нечего. Права Кайя, венеды – никудышные охотники. Силки и ямы для тех, кто не умеет выслеживать зверя и, главное, не может убить его честным выстрелом. Но олоньская охотница не сказала об этом ни слова. И вскоре настроение Волкана опять наладилось, поскольку разговор ушел совсем в другие дебри…

О стрельбе из лука они вновь заговорили во время охоты на уток. Впрочем, это даже и охотой-то назвать было нельзя. Однажды Волькша и Кайя как обычно болтали о том, о сем, сидя на берегу Ладожки, речь зашла о дичи, и тут девушка посетовала:

– Что-то давно я не ела утятины.

– Так ведь не пора еще. Утка – она же хороша по осени, – изрек Волкан с поучительной повадкой своего отца.

– Пора – не пора, – фыркнула Кайя: – Это все венеды придумали. Просто к осени птица жирней и оттого медленнее взлетает. Твои-то сродники ее на воде бьют, небось.

Волькша слышал от Годины, что кривичи и дреговичи, что живут к югу от Словенского Моря, уток ловят соколами влет, но никогда этого не видел. Что до Ильменьских словен, так они и впрямь старались подстрелить селезней, пока те разбегались по воде.

– Осенью утка жирнее, это точно, – продолжала тем временем Кайя: – Взлетает медленнее, медленнее тонет, если подстрелишь. Да только осенью за ней в воду просто так не полезешь. Или лодка нужна, или собака обученная.

Возможно, олоньская охотница еще долго рассуждала бы об утиной охоте, если бы над лесом не раздался свист крыльев. Двое селезней подлетели к реке. Один слета сел на воду, а второй решил немного покрасоваться и сделать круг над камышами противоположного берега. Сложно сказать, распалил ли он огонь желания в прятавшихся там утицах, но за то время пока он показывал им мощь крыльев и резкость взмаха, Кайя встала, взяла лук, наложила стрелу на тетиву и точно задумалась. Гордый селезень заканчивал свой облет и вновь пролетел над головами людей. Просвистел быстро, точно камень. Но руки охотницы двигались еще проворнее. Одним стремительным, но плавным движением Кайя вскинула лук, натягивая тетиву, и выстрелила.

Крылья селезня обмякли, и его тушка с громким шлепком ударилась о воду в пяти шагах от берега.

– Перркеле! – выругалась Кайя: – Поздно!

– Что поздно? – удивился Волькша.

– Поздно выстрелила. Надо было раньше, тогда бы он упал на песок. Теперь придется в воду лезть.

Годинович был так ошеломлен увиденным, что не сразу сообразил ринуться в реку за добычей. Пока он моргал глазами и прикидывал, видел ли он то, что видел, или ему приснился дивный сон, Кайя подобрала подол и вошла в воду. Видимо со времени ее последнего купания в этом месте реки минуло несколько лет, потому как, сделав три уверенных шага к сбитой утке, девушка по самую маковку провалилась в подводную яму, размытую тихим омутом.

Волкан рванулся к воде, но успел только помочь Кайе выбраться на песок.

– Вот ведь, Перркеле, – горячилась охотница: – Нет, чтобы выстрелить чуть раньше.

Продолжая бранить себя за нескладный выстрел, Кайя ни мало не сумляше сняла платье через голову, отжала и развесила на ветвях прибрежной ивы. Затем она расплела косы и принялась выжимать волосы.

От ее внезапной наготы у Волькши все поплыло перед глазами. Глядя на прелести ее крепкого тела, он позабыл все языки Гардарики, включая венедский. Во рту пересохло… Нельзя сказать, что он прежде не видел голых женщин. Но вот чтобы так, на расстоянии вытянутой руки от него вдруг заголилась сверстница, и не просто невзначай обнажила грудь или бедро, а разделась целиком, нисколько при этом не смущаясь и даже не думая о том, что вид ее налитых персей может вызвать душевное смятение… такого в Волькшиной жизни точно не было.

– Ты чего, оглох что ли? – расслышал, наконец, Волькша голос Кайи. Та подошла вплотную, нагнулась и трясла его за плечо, от чего ее груди ударались одна о другую: – Я с тобой разговариваю, а ты точно заснул.

– Да, я сейчас, – пробурчал парень и шаткой походкой двинулся к воде.

– Ты что, шальной, собираешься плавать в одёже? – крикнула вдогонку Кайя, когда он был уже по колено в воде: – Разденься, олух!

Нет, раздеваться при голой девушке он не согласился бы в тот миг даже под страхом смерти. Сделав еще шаг, он благополучно провалился в подводную яму и только тут пришел в себя.

Ладожка – речка родниковая. Даже на макушке лета вода в ней оставалась студеной, но Волькша вспомнил об этом, только доплыв до ее середины, а почувствовал это лишь, подплывая к берегу. Кайя за это время уже надела мокрое платье и, расчесав пятерней волосы, заплетала их в косички.

Она уже открыла рот, чтобы полюбопытствовать с какого перегрева Уоллека полез в воду, но он упредил ее, сказав, что знает как готовить утку в глине, а это лучший способ не ждать, пока дичь немного протухнет, и из нее можно будет выщипать перья, или не палить птицу на огне, от чего та потом пахнет жженым пухом.

Костер разожгли прямо на берегу. Глина нашлась невдалеке. Горшки из нее, конечно, получились бы никудышные, но для выпекания птицы она вполне сгодилась. Волькша сначала выпотрошил добычу и напичкал диким луком. После этого он обмазал ее жидкой глиной против роста перьев, затем обляпал толстым слоем густой и положил на угли. Вскоре глина начала подсыхать. И тут Волькша спохватился и несколько раз ткнул дичь ножом.

– Это зачем? – удивилась Кайя: – Это такой венедский обычай?

– О, да, – изрек кудесник глиняных птиц. – Наши волхвы завещали нам эти великие знания. И горе тому, кто не проделает в глине дырок!

Девушка как завороженная внимала венедским тайнам.

– О, да, великое горе тому, кто не исполнит завет волхвов, – молвил Волькша после многозначительного молчания… – Пар от тушащейся утки разорвет глину, и птица попросту сгорит на костре.

Годинович умолк, многозначительно поджав губы.

Кайя захлопала ресницами.

Из дырок в глине начал вырываться пар.

– Дурак ты, Уоллека, – выпалила она, накидываясь на него с тумаками: – Я ведь поверила в волхвов! А ты глумился!?

– Я пошутил! – хихикал Волкан, уворачиваясь от девичьих кулачков.

Как бы не урчали их голодные животы, но надо было запастись терпением: дикая птица готовилась не быстро. Так что венед и олонь опять увлеклись разговорами.

– Как ты это делаешь? – задал Волькша вопрос, который волновал его с тех пор, как вид обнаженной Кайи перестал смущать его ум.

– Что «это»? – уточнила Кайя.

– Как тебе удается попасть с сорока шагов в «белку» или, вот, подстрелить утку слета? Порази меня Перун, но я никогда прежде такого не видел.

– Знаешь ли ты, венед, как однажды великий Хийси шел по владениям Тапио без лука и стрел, без ножа и рогатины? – не менее торжественным голосом, чем Волькша вещал про дырки в глине, начала свой ответ Кайя: – И явился ему Всемогущий Хозяин Тапиолы, и спросил: «Скажи мне охотник, не страшно ли тебе в моих владениях без своего оружия? Ведь звери могут накинуться на тебя и покарать за то, что ты охотился на их сродников». Рассмеялся Хийси в лицо могучему своему брату и сказал: «Чтобы смогли они покарать меня, должен ты прежде отрезать мне голову и положить под камень, ибо пока есть у меня голова на плечах, могу я убить любого зверя». Удивился Тапио таким словам и сказал: «Вон бежит свирепый кабан. Или ты сейчас убьешь его, или я прикажу ему напасть на тебя». «Как скажешь, мой великий брат», – согласился Хийси, поднимая с земли камень размером не больше куриного яйца. «Ты собираешься убить секача этой галькой?» – удивился Тапио. «Нет», – ответил Хийси: «Я сделаю это взглядом». Кабан, тем временим, рыл копытами землю и готовился к нападению. «Что же ты медлишь!» – недоумевал Хозяин Леса. «Медлит тот, кто ничего не делает», – спокойно ответил Великий Охотник. «А что делаешь ты?» «Я готовлюсь убить этого зверя». И тут вепрь бросился на Хийси. Он несся как ураган. Охотник спокойно стоял и смотрел на него. Кабан нагнул голову и выставил вперед клыки. И тут Хийси бросил свой камень. Но не в зверя, а в корень дерева на тропинке, по которой тот пробегал. Галька отскочила от коряги, попала в разинутую пасть секача и перегородила его дыхало. Он заметался, как смертельно раненый, и вскоре издох от удушья. «Как ты это сделал?» – просил изумленный Тапио. «Очень просто», – ответил Хийси: «Я вначале увидел, как я убью его, а потом мне оставалось только исполнить то, что я увидел». Ничего не понял Всемогущий Тапио и оставил Хийси в покое. А ты Уоллека понял, как Хийси убил кабана?

Теперь настал Волькшин черед думать о том, стоит ли рассмеяться этой байке сразу или какое-то время еще подыграть рассказчице. Если это была побасенка, придуманная на потеху и дабы скоротать время, то рано или поздно Кайя должна была рассмеяться. Если же это был ответ на его вопрос о стрельбе из лука, то заковыристее ответить было, пожалуй, сложно.

– И кто же… рассказал тебе это… придание? – тянул время Годинович. Насколько он ее знал, долго хранить серьезность она не могла.

– Отец, – ответила Кайя: – Но ты не сказал: ты понял, как Хийси убил кабана?

Что оставалось делать? Сознаваться в том, что не понял? Говорить, что в такие небылицы он перестал верить лет восемь назад? Или продолжать играть в доверчивого сумьского дурочка?

– Как-как? Камнем, – попытался вывернуться Волькша.

– Ладно, – обиделась Кайя: – Камнем так камнем.

– Ты чего надулась? – спросил венед.

– Ничего, – буркнула охотница: – Не понимаю я вас, венедов. С вами серьезно говорить, как по тонкому льду бегать, никогда не знаешь, где поскользнешься, а где провалишься.

– Кайя, – сдался Волкан. Дальше сохранять серьезное лицо было незачем. Олух, он олух и есть: – Кайя, прости, но я, как и ваш Тапио, тоже ничего не понял. Умишко у меня венедский, скудный…

– Это точно, – согласилась девушка, но тут же оттаяла: – И чего было стыдиться? С первого раза и я не поняла. Но мне кажется, что всякий для кого эта былица в новость, тоже не сразу ее разумом осилит. Мне отец долго объяснял, что и как. Ну, да я была дитем малым, Мне тогда лет пять было. К тому же я была девчонкой. Я же ведь не прихоти ради охотничьи премудрости постигала…

После этих слов Кайя надолго умолкла, глядя куда-то в глубину быстротечной Ладожки. Волькша не мог решить, о чем спросить прежде: о том, почему отец учил Кайю мужскому занятию, где же он теперь, и почему девушка живет одна, или все-таки попытаться узнать о том, как этот пройдоха Хийси убил кабана, чтоб он издох до того, как попался на глаза этому зазнайке Тапио.

– Когда отец учил меня стрельбе, он говорил вот что, – продолжила, наконец, Кайя: – стрела летит мимо цели у того, кто сомневается в том, что она в цель попадет. «А что такое сомнение?» – спрашивал он. Сомнение – это когда ты, не доверяешь своим рукам и допускаешь, что они могут сделать что-то не так. Тебе мерещится множество промахов. Ты изо всех сил надеешься, что тебе повезет. Ты думаешь только о том, как избежать ошибок, и при этом не видишь своим внутренним взором того единственного правильного выстрела, который нужен тебе в это мгновение. И вот твои руки начинают вести себя, как собака, которой запрещают все на свете и не дают ни одного внятного приказа. Принесет такая собака утку из воды? Нет, конечно. Вот и твои руки не принесут тебе удачи, если ты не увидишь, как твоя стрела попадает в цель, прежде, чем поднимешь лук.

Юная олоньская охотница опять замолчала, видимо продолжая молчаливый разговор со своим отцом.

– Но получается, что так происходит во всем, – задумчиво произнес Волькша.

– Что значит «во всем»? – из вежливости спросила Кайя.

– Ну, если, например, строить дом и постоянно размышлять не сгорит ли он, то рано или поздно случится пожар. Или если сильно бояться, что скот падет, то он потравится или его порежут волки…

– Странный ты все-таки, Уоллека, – грустно улыбнулась девушка: – Я рассказала тебе, как правильно стрелять, а ты услышал что-то совсем не то.

– Самое то! – возразил венед с воодушевлением: – На самом деле твой отец учил тебя не только держать в руках лук. Он же рассказывал тебе о том, как пересилить Мокшу, найти свою Долю и Удачу.

– Да что ты знаешь о моем отце?! – вдруг взвилась Кайя.

– Так расскажи мне о нем, – в лад ей ответил Волькша: – А то ты знаешь все о моей семье, а о своей не сказала ни полслова.

– Нету у меня семьи, – выпалила девушка: – был один отец, и того в позапрошлом году пьяный норманн мечом прямо на торжище посек. Все.

Кайя вскочила и отошла к воде. Волькша потупился.

Утка в глине упрела так, что мягкими стали даже косточки. Ели молча. Дичь немного отдавала тиной, была пресна, но, не смотря на это, вкусна так, что у едоков за ушами пищало.

Постепенно Кайя успокоилась и поведала-таки предание о своем роде-племени.

Олонь с незапамятных времен обитали в лесах между Ладожским и Онежским озером. Жили охотой и тем, что пошлет лес. Все остальное выменивали в деревнях и засеках по соседству. Сумь, водь, весь и пахотная карела называли их «детьми Хийси», поскольку не было им равных в охоте на любого зверя и птицу. Одни подтрунивали над олонью за то, что те не умели блюсти свою выгоду и отдавали ценные меха за полудорога. Другие уважали как непревзойденных стрелков и следопытов. Но и те и другие чурались их как лесных духов. Даже карела, что стояла ближе всех к олони по языку и обычаям, старалась не родниться с жителями домов на деревьях.

Но в том, что олонь строили свои срубы не на земле, а над землей, не было ровным счетом ничего несусветного. Просто в местах, где первоначально селились их пращуры, было больше болот, чем сухой земли, а раз пахарьством они все равно не занимались, вот и селились в лесистых низинах. На сырой почве бревна стен быстро гнили, ну, и придумали охотники ставить срубы, укрепив балки промеж четырех деревьев. Больших хором так, конечно, не возведешь: надорвешься толстые бревна наверх тягать, но ежели жилье и сусеки строить порознь, то можно и без терема не тесно разместиться.

Имелась у окрестных народов и еще одна причина считать олонь сродниками лесных духов. Умели охотники вести друг с другом беседу на больших расстояниях. Для того возле каждого дома стоял деревянный раструб из звонкого клена. К нему приставлялась ребристая деревянная баклажка. Если охаживать пестиком ее бока, то она издавала то клекот, то распевное кваканье, а то дятлов перестук. Далеко были слышены трели деревянной квакушки. Быстрее конного гонца, быстрее посыльной птицы летали вести промеж олоньских охотников. Пока один на баклажке коленца выводил, другой в раструб слушал, а после наоборот. Так и гуляли по Тапиоке невнятные всем прочим народам перестуки и клекот. Ну, как тут не поверить в то, что олонь – племянники лесных духов?

Но не вся олонь жила к северо-востоку от Ладоги. Некоторые уходили южнее, туда, где леса светлее. Однако и на землях Ильменьских словен продолжали они соблюдать заветы пращуров, будь то дом на деревьях или зарод благодейственного велле.

Отец Кайи, Хатти, был из семьи великих охотников, что подались на юг в поисках лучшей охоты. Говорили, что и Ниркес,[154]154
  Ниркес – у карел покровитель в охоте на белок.


[Закрыть] и Хатавайнен[155]155
  Хатавайнен – у карел покровитель в охоте на зайцев.


[Закрыть] приходились ему прадедами. В меха убитого им лесного зверья одевались целые деревни. За него не то что любая олоньская девушка, но и карелка, и вепска были готовы хоть за тридевять земель замуж идти. Но только так случилось, что взял он в жены девушку Айну, которую любил больше жизни. Через эту самую большую любовь предались они нежностям до свадьбы. Не стерпел, видно, Лемби такого надругательства и ушел от Айны. Не сразу поняли молодые супруги, что так выстужает их дом. А как додумались, то было уже поздно. Во время родов второго ребенка, у Айны надорвалась в утробе какая-то жила и она истекла кровью насмерть, так и не разрешившись от бремени. Хорошо хоть Кайя в ту пору уже отошла от материнской груди. Без молока не померла бы малышка.

Вскоре умерли родители Хатти. А потом ни с того, ни с сего, треснула печка. Тут и без шамана стало ясно, что Тонту[156]156
  Тонту – у карел покровитель домашнего хозяйства.


[Закрыть] отвернулся от их дома. Дурные вести облетели все окрестности и без лесных перестуков. Идти в «проклятый» дом не пожелала ни одна окрестная олонька. А карелки и вепски точно позабыли о том, как удачлив в охоте Хатти. Впрочем, и сам вдовец не очень-то усердствовал в поисках мачехи для Кайи.

Так и жили они вдвоем: отец и дочь.

Хозяйство Хатти восстановил. Тонту смилостивился и вновь стал благосклонно принимать подношения. И все было хорошо, пока однажды, два года тому назад, на осеннем торжище не повстречался Хатти с норманнским мечом. Порубивший его варяг был пьян и зол на весь мир, как это обычно случается у гуляк, когда они уже не молоды, но еще не совершили ни одного подвига, достойного песни скальда. Он осмотрел шкуры выставленные охотником на обмен и предложил два ножа, топор и три серебряных гривны. Хатти согласился. Норманн положил против товара ножи и топор, сгреб шкуры в охапку и пошел к своему драккару. Охотник догнал его и знаками попросил отдать серебро. На это варяг рассвирепел, бросил товар в грязь, выхватил меч и ткнул им Хатти в грудь. Кровавая пена хлынула из груди охотника. Набежали урядники, скрутили варяга, но только у Хатти от этого рана не затянулась.

И уж так он просился в последний раз взглянуть на свою доченьку, что добрые люди, кажется из Ладони, привезли его умирать в дом на деревьях.

Но от раны Хатти не умер. Не успели Ладонинские венеды отбыть вниз по Ладожке, как возле дома появилась Лайда. Не говоря ни слова, она принялась выхаживать раненого. День за днем она врачевала травами и волхвовала заговорами. И отец Кайи не ушел за Туонелу.[157]157
  Туонела – у карел река, за которой начиналось царство мертвых.


[Закрыть] Он оправился от раны. И к середине зимы начал ходить по дому. Кайя в благодарность за исцеление отца хотела отдать Лайде все шкуры, что оставались в доме. Но та от мехов отказалась, а взяла лишь горшок медвежьего жира и туесок сушеной черники.

– Синеокая Лайда – великая шаманка, – повторила Кайя то, что когда-то говорила зимой: – Только ты, Уоллека, должен знать, что она – не венедка. Она внучка Укко и Рауни! Только сродник всемогущих сумел бы сделать то, что сделала она. Лайда прогнала старуху-смерть обратно в Похьеллу! Сколько буду жить, столько буду благодарить Синеокую за добро…

Волькша мог бы, конечно, возразить против того, что Лада-волхова не венедского племени, но не стал. Ведь ни в Ладони, ни во всей округе не было человека, который бы знал доподлинно, кем являлась Лада на самом деле, или кем она стала после своего блуждания по лесу в пятилетнем возрасте.

– Так, где же теперь твой отец? – осторожно спросил Годинович.

– Лайда спасла его от смерти, что пришла через меч, но не успела спасти от лихорадки, – ответила Кайя.

Начав ходить, Хатти тот час засобирался на охоту. Какое-то время Кайе удавалось удерживать отца, но страсть великого охотника взяла верх, и однажды он улизнул из дома в зимний лес. Вернулся он с тремя убитыми зайцами и тяжелым ознобом. Дочь дала ему малинового взвара с медом, натерла ноги барсучьим жиром, укрыла дюжиной меховых покрывал, словом, сделала все, чем они обычно лечились от лихорадки. К полуночи Хатти вспотел так, что одежду можно было выжимать. Кайя переодела его. Еще раз напоила взваром и спокойно легла спать. Утром лоб отца был холоден… как лед. Хатти не дышал. В уголках его рта запеклась кровь…

Точно почувствовав неладное, в тот день к ним зашла Лайда. Смерть охотника очень ее огорчила. Кайя ждала, что шаманка будет ругать ее за нерадивость, но та только прижала сиротку к себе и тихо сказала по-венедски: «От Мокоши не уйдешь».

После этих слов Кайя заплакала.

В костре перемигивались угли. Белая ночь уже текла молочным туманом вниз по Ладожке. Кайя тихо всхлипывала, глядя в сиреневое небо. Волькша не знал, что говорить и что делать. Он подошел и молча погладил девушку по белесым волосам.

– Спасибо тебе, Уоллека, – сказала Кайя. – У меня на всем белом свете нет никого ближе тебя. Ты мне как брат. Только не знаю, старший или младший.

Комочек нежности подкатился к горлу Годиновича. Он обнял «названную» сестры и тихонько чмокнул в щеку. Вот только Волькша и сам не мог сказать, целовал ли он ее как старший брат или, все-таки, как младший.