Текст книги "В мышеловке (СИ)"

Автор книги: Яна Лари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

И правда, не стоит. Нам будет легче пережить разрыв отношений, так и не узнав, какими светлыми, мягкими, нежными красками их мог бы расписать обычный детский смех.

– Тогда я к Дари забегу, – прокашливаюсь, скрывая горький налёт сожаления в моём голосе, затем перевожу взгляд на разочарованных двойняшек. – Хорошего вам дня, проказники!

– Спасибо! – отзываются они слаженным хором.

И снова лгу – вид счастливой сестры на сносях тяжелое испытание. Что-что, а вредить малышу чёрной завистью в мои планы не входит. На самом деле, миновав поворот к родительскому дому и трижды перекрестившись, захожу во двор старой Розы.

– Явилась, безбожница, – не открывая глаз "приветствует" меня шувани. В этот раз она сидит на крыльце, подставив солнцу рябое от пигментных пятен лицо с крючковатым носом, усиливающим сходство своей обладательницы с большой говорящей совой, и пыхтит зажатой меж узловатых подрагивающих пальцев самокруткой.

– Не прогоняй, меня беда привела. Проси что хочешь, только помоги семью сохранить.

– Чью? – выдыхает она с облаком вонючего густого дыма.

Я недоумённо перевожу взгляд с дрожащего подбородка, увенчанного крупной бородавкой на жуткие белесые глаза, заинтересованно выглянувшие из-под лысых век. Хоть бы склероз... Будет обидно, если старуха успела тронуться умом.

– Семью мою сохрани, говорю, – на всякий случай повышаю голос, вдруг у неё и со слухом беда. – Зачать не могу. Говорят, ты всем помогаешь, вот и меня выручи. Что хочешь про...

– Захлопнись, – беспардонно обрывает меня Роза. – Из твоих рук только ядом травиться, гюрза. Не ищи здесь спасения, только время зря теряешь.

Растерянно отступаю назад, пытаясь сообразить, каким образом этой ведьме в безразмерных калошах и засаленном махровом халате удаётся подавлять меня своим превосходством. При мне и красота, и молодость, и достаток какой-никакой, а рядом с ней колбасит как ту тлю порывом ветра.

– Что я тебе такого сделала?! Не во вред же прошу, – вскрикиваю, напоровшись спиной на куст алычи, коих у Розы полный двор. Острые шипы, пробив ткань джинсовой куртки, упираются в лопатки и поясницу, давят остро, болезненно, но кожи не протыкают. Будто ждут её команды, чтобы впиться – откуда только мысли такие бредовые? – Отчего во мне ещё хлеще взвивается ярость. Ну почему нужно быть такой вредной? Почему меня все, абсолютно всё: сестры, ведьмы, даже некогда любящий муж – футболят, как пустую жестянку? Парой рывков выпутавшись из западни, сердито сплёвываю под ноги олимпийски спокойной шувани и, вздёрнув подбородок, шиплю чужим надорванным голосом: – Тоже мне великая ведунья! Даром только нахваливают.

– Хвалят те, кто с миром в сердце пришел, а не с камнем за пазухой. Пока не исправишь всё, никто тебе не поможет. Покайся, тогда и сама не спятишь.

– Без советчиков разберусь, – огрызаюсь, пиная ветхую калитку. Колено тут же пронизывает болью, а на погнутом гвозде, торчащем из штакета, победным трофеем остается реять клок моей юбки. Ещё одно доказательство, что все против меня.

– Разберись-разберись. Времени-то у тебя совсем мало.

Ага. Тоже мне Америку открыла, шарлатанка. Ноги моей здесь больше не будет!

Рада

Скоро наступит ночь. Из окна спальни видны перистые облака, подсвеченные красной вечерней зарёй, блестят черепицей крыши соседних домов и если подняться на ноги, то можно увидеть, как плавно открываются ворота, впуская машину хозяина. Затаив дыхание вслушиваюсь в тихий рокот мотора, радостное повизгивание псов, топот детских ног на первом этаже. Откуда-то слева, скорее всего с кухни, Мари кричит, чтобы Миро не вздумал снова скормить коту её мороженное. О том, где и как сорванцы провели этот день можно только догадываться. Следом несколько мгновений тишины, за которые мощный всплеск волнения до мелких судорог леденит нутро. По затекшей спине цепочкой колющих импульсов проносятся мурашки, частично отвлекая от нестерпимого желания воспользоваться туалетом, но в этом теперь моя главная проблема – сидеть у запертой двери, не имея к кому обратиться с такой деликатной просьбой. Помню, когда-то считала, что в заточении самое страшное голод. Да где там! Самое страшное – бояться пошевелиться, чтобы случайно расслабившись не оставить лужу на полу. Даже не представляю, как сосредоточилась бы на объяснениях с мужем, сгорая от подобного позора.

Тяжёлые шаги по дубовым ступеням, щелчок открываемой защёлки, и вот уже лёгкая рябь мурашек перерастает в полноценную нервную тряску.

Драгош входит неторопливо, плавно, ломая собою полосу пыли пляшущую в закатном луче. Его пальцы нервно играют зажигалкой, разительно противореча безликому спокойствию голоса:

– Что ж ты прячешься, Рада... неужели за пару дней дозрела до должного трепета перед мужем? Это было бы полезно, если своевременно. Теперь уже не дрейфь, всё равно опоздала.

Я ничего не отвечаю, да и при всём желании не смогла бы – разящий от него запах сигаретного дыма затягивается на горле душной удавкой. Сколько времени Драгош не курил, года три – четыре? Судя по стойкому табачному шлейфу, он уже трижды успел оторваться за всё время разом. Из-за меня. Всё не так конечно, но как-то не до подбора правильных слов, когда единственное на что я способна, это таращиться ему в спину, сидя на корточках и стискивая зубы, чтобы не обмочиться если не от недержания, то от страха точно.

– Ра-да... – по слогам, нараспев тянет муж, медленно поворачивая голову к светлеющему в полумраке окну. Моя грудь резко опадает и сразу же вздымается, рвано и нервно глотая тяжёлый воздух. Наверняка слишком громко. Господи, да при таком напряжении даже мысли кричат пронзительнее чаек! Но я вопреки всему застываю, надеясь на чудо, надеясь сама не знаю на что, лишь бы урвать ещё пару секунд, чтобы вспомнить хотя бы как нужно ходить. И Драгош тоже замирает. Абрис мужественного, изученного до мельчайших деталей профиля подавляет флюидами чуждости. Такой родной, предсказуемый всего пару дней назад и хладнокровный, алчущий отыграться незнакомец сейчас. – Выходи-выходи, хочу посмотреть в твои глаза.

Прижав взмокшие ладони к стене, потихонечку поднимаюсь. Двигаюсь еле-еле, стараясь производить как можно меньше шума, но где-то на середине пути по струящемуся шёлку халата проскальзывает забытый за бесполезностью мобильный телефон. Тридцать четыре сброшенных мужем звонка, ровно настолько хватило батареи. Теперь же его стук о деревянный паркет достиг-таки цели – привлёк внимание вызываемого ранее абонента, шарахая по нервам, будто стартовый выстрел.

– Здравствуй, – не словом, а шелестом срывается с губ. Хрустким всхлипом пересохшего листа, рассыпавшегося под прессом подошвы.

– Ну наконец-то, – звучит почти радостно, почти ласково, так елейно, что тело мгновенно покрывает ледяная испарина, и в тот же момент Драгош одним единственным шагом преодолевает расстояние между нами, не больно, но грубо заворачивая мне руки за спину, вдавливая в стену.

– Не знаю, как доказать, но я ни в чём не виновата, – замолкаю, чтобы слизать проступившую кровь, так глубоко лопнули иссушенные жаром губы. Простуда берёт своё, ровно столько чтобы сделать мою жизнь максимально невыносимой, не доводя до блаженного беспамятства.

– Даже так? – стеклянные невидящие глаза смотрят как неживые, прощупывают каждый миллиметр самообладания в поисках бреши, любого намёка на раздиравший мои внутренности секунды назад ужас, но находят только мертвенную прострацию. Всего-то и хватило, что сконцентрироваться на усилившиеся позывы в туалет. Я не забыла, нельзя подкармливать его ярость, иначе вряд ли он остановится, пока всю не выплеснет. – Это сейчас говорит проснувшаяся любовь к детям или желание спасти свою лживую шкуру?

– Это говорит правда.

– Правда... – Драгош чему-то вымучено улыбается, и отчуждение карих глаз расходится трещинами по сердцу, а усталость в его голосе становится тем заметнее, чем ближе он склоняется ко мне. Неосознанно, скорее всего, но от этого не менее щемяще. – Чего тебе не хватало, птенчик? Зачем добиваешь... исподтишка, в спину? Я ж тебя так любил.

Драгош тысячу раз доказывал свои чувства делом: заботой, помощью, терпением, лаской. А вот в слова он их облачает впервые и от этого ещё больше становится не по себе. Потому, что без эмоций. От того, что в прошедшем времени.

– Я не сделала ничего плохого, – не выдержав его пустого взгляда, опускаю глаза. Вместо привычного тепла, которое обычно рождала наша близость, сейчас нас пронизывает сквозняками. И они сметают, поглощают любую надежду на оттепель, лишают веры... мне вдруг отчётливо видится что недоверие, заложенное на самой заре наших отношений, никуда не исчезало. Оно тенью шагало за нами, ослабевшее, немощное, но готовое в любую секунду воспрянуть. Мы оба уже сделали свои непреложные выводы, кто-то в это мгновение, а кто-то в дороге наедине со своей агонией, сопровождая тело отца, но я зачем-то, скорее всего по инерции заканчиваю: – Не было никакой измены, только один хорошо спланированный обман.

Он кивает и в этом кивке отрицания больше чем в любом протестующем крике. Одно движение, несколько вдохов и выдохов, а по сути – состоялся суд присяжных, в котором презрение, ревность и разочарование единогласно проголосовали за отказ в снисхождении.

– Я вымотался. Дико, прямо-таки нереально устал от скачущих из крайности в крайность мыслей, от долгой дороги и бестолкового сотрясания воздуха. Просто ответь – ты до прошлой ночи виделась с ним? Разговаривала?

– Он сам подошёл, я честно даже не собиралась... – не договаривая, утыкаюсь лбом ему в грудь, которая вздымается ровно, размеренно, в то время как моя холостыми рывками перемалывает воздух.

– Вот она, вся твоя правда. Даже если измены пока не случилось, ты оставила ему надежду, значит колеблешься. Мне надоело довольствоваться надкусанным. Надоело гадать какая часть тебя до сих пор остаётся с ним. Достало бояться, что его бронебойная настойчивость прогнёт тебя, и ты в один паршивый день откроешь этому шакалу доступ к телу. Опозоришь сына, запятнаешь дочь, уничтожишь меня.

– Не разлучай меня с ними, – молю, чувствуя, как ком подступает к горлу, но не душит, а бесшумно взрывается, распространяясь по венам необратимым некробиозом. Я не заслуживаю этого. Никто не заслуживает.

– Я решу не сегодня и не завтра. У вас ещё есть время, пока я прощаюсь с отцом. Не дольше.

– Тогда выпусти меня хотя бы в туалет, – стыдливо жмурюсь, скрещивая ноги. – Я не сбегу. Ты же знаешь.

– Знаю.

– Зачем тогда запираешь?

Прикосновение к щеке и его ладонь, проскользнув под подбородок нежно тянет моё лицо вверх.

– От себя.

8

Дом – единственное место, где никогда не сделают больно. Эти слова я повторяла как мантру сначала себе, затем детям. Руководствовалась ими, кутая стены теплом бежевых оттенков; вспоминала их, пряча за светлыми шторами усталость оконных глазниц; напевала, подменяя застоявшийся дух стариковского одиночества уютным ароматом домашней выпечки. Я вдохнула вторую жизнь в бывший оазис немощи и запустения, взлелеяла его, выхолила, приручила и теперь мой приют, чуя скорую разлуку, весь нахохлился, зазвенел скорбной тишиной, будто меня в нём уже не стало.

Как же так получилось, что родной дом – мой тыл, пристанище покоя, храм нашей с Драгошем любви в одночасье стал мне плахой? В какой момент я так разомлела, что самолично сменила его капюшон палача на добродушную маску и уверовала, что он – властолюбец, какого ещё поискать – станет ей соответствовать? Тиран-то под ней остался всё тем же!

Тирану плевать на мои оправдания, с высоты своего эго он их не слышит.

Его не пронять агонией материнского сердца, ведь та его приговор и карающее лезвие.

Он отвёл мне два дня на то, чтобы проститься с детьми. Целых два дня, которые я бездарно прошляпила, сгорая от жара и пытаясь понять, где конкретно умудрилась так оступиться. Может, стоило с Князевым объясниться пожёстче, или, не церемонясь, вымести из дому Зару? И только теперь, поджидая Драгоша под дверью гардеробной и не решаясь войти, потому что он не одет, а я слишком обижена, чтобы говорить с ним в такой интимной обстановке, меня как громом пронзает.

Всё это время я выискивала корень зла только в своих поступках, сомневалась в себе же... но ни в коем случае не в муже. Любовь к нему сделала меня беспечной, заставила открыться, забыв об осмотрительности, ведь он – моя опора, мой воздух, мой щит. Он доверяет мне. Ага, на словах. Головой он простил, но не сердцем. Даже разбираться не стал, сразу припомнил мой старый грешок и ударил в отместку по самому больному – расчётливо, безжалостно, сокрушительно. Родные люди лучше всех знают, куда ранить, чтобы с первой попытки и наверняка.

Что же ты за тварь бездушная, Драгош?

Я чувствую слёзы на своих щеках. Так не вовремя, так унизительно. Стираю их тыльной стороной ладони, прячу, а отчаянью тесно в груди, оно всхлипами рвётся наружу, заходится воем. За симфонией боли не слышно дверного щелчка, поэтому оказавшись вдруг в крепких объятиях, ошарашено порываюсь на волю. Меня пугает не столько неожиданность этого жеста, сколько выработанный годами рефлекс ждать от него поддержки и помощи, что в свете нынешних обстоятельств редкостная глупость.

– Перестань, ты разбудишь детей, – шепчет Драгош, грубо без намёка на ласку прижимаясь губами к моему виску. "Обманутый", "преданный", алчущий мести. Теперь он может не притворяться. Теперь он может раздавить и обязательно поступит как того требует его гордость, но не сейчас.

Этим вечером он упивается моей агонией.

Моя непрошенная любовь, мой строгий укротитель – объевшись пряниками, я и забыла, как виртуозно ты орудуешь кнутом. Тебе ведь тоже плохо. Ты гулко выдыхаешь, вряд ли от удовольствия. И пальцы, что зарываются мне в волосы, пробегают вдоль нагих лопаток – они не гладят. Они запоминают. Так неужели наш Эдем не стоит даже шанса на искупление и рваные невидимые шрамы единственное, что от него останется? Не станешь бороться? Прогонишь?

Я прокляну тебя... и всё равно продолжу любить.

Драгош будто слышит меня и слегка отстранившись, лезет рукой в карман своих брюк, а я за все эти дни добровольного заточения, наконец, решаюсь открыто на него посмотреть. И первым делом обжигаюсь встречным взглядом. В кофейных глазах сплав нежности и муки, тоска и злость, но ярче всего пылает непреклонность. Чем не заклинай, его решение уже не отменить, максимум выторговать послабление. Если повезёт.

– Сегодня я научил Миро делать бумажных журавликов, – голос Драгоша хрипнет и он замолкает, прикусывая нижнюю губу. Мы одновременно подаёмся друг к другу, я – вставая на цыпочки, он – склоняясь, но через мгновение синхронно замираем, не преодолев всего ничего до поцелуя. Каких-то пара сантиметров, в которые в последний момент успели вклиниться его гнев и моя обида. – Наш сын просил передать его тебе. Свой первый журавлик.

Мою ладонь царапает острие альбомного листа. Опускаю глаза на объёмную конструкцию, впитавшую тепло его руки – лети, птичка. Улетай... надо же, как символично.

Дети должны рождаться от любви, дорогой.

Я закрываю глаза. В ту ночь, произнося эти слова, я ещё не понимала, что уже люблю его, как не понимала того ни выбивая нож из Пашиной руки, ни проклиная озверелость жениха во время выноса чести. Моя симпатия к Князеву формировалась годами, а вот чувства к тогда ещё будущему мужу зародились всего за какие-то доли секунды, хватило первой встречи взглядами, совокупности запаха, голоса, прикосновения. Именно они каждый раз вынуждали покоряться, прощать. Так что же ты, Драгош?! Что тогда творится в твоей душе, если не нашлось в ней ни гибкости, ни милосердия?

Ярость поднимается во мне новым валом – я захожусь тихим простуженным смехом.

– Дети должны в любви не только рождаться, но и расти. В любви обоих родителей. Они наше продолжение, божий дар, а не инструмент наказания. Их-то за что? – голос срывается. Сердце горячим живым кулаком бьётся в рёбра, пытается расколоть их, пробив изнутри ослабшую обитель. Запрокинув лицо, вижу знакомого мне человека, родного, не чужака или бездушную машину и злость уходит с уколом острого сожаления. Его мне будет не хватать ничуть не меньше – Чтобы наказать достаточно отдалить от себя.

Драгош чему-то хмурится, ласково пробегая пальцами правой руки по моему предплечью до согнутого локтя. Моя ладонь всё ещё лежит на его беспокойной груди, каналами вен принося чувство вины за то, что приходится нагнетать его траур. Беда всегда приходит не вовремя. Рвано выдохнув, касаюсь покаянным взглядом усталых глаз, свежевыбритых скул, сползаю вдоль ворота тонкой водолазки к чёрному пиджаку и тихо всхлипываю. Как же всё не к месту.

– Здоровье, вот о чём тебе сейчас нужно заботиться, – он кивает в сторону прикроватной тумбы, заваленной микстурами и разноцветными блистерами. – Ты всё ещё не выпила вечернюю таблетку. Займись лучше этим, а в остальное не лезь. Сам разберусь. Утром заскочу.

Киваю, уязвлёно закусывая губу. Я-то надеялась, что хоть эту, последнюю, ночь он проведёт дома. Мне будет его сильно не хватать... Драгош делает шаг назад, чуть сжимая в локтях мои руки то ли бессознательно, то ли намекая – крепись и затем отпускает, возвращая мне холод одиночества. Развернувшись, он пересекает комнату, чтобы, порывшись среди лекарств, вернуться с ключом от межкомнатной двери.

– Постарайся хоть этой ночью не забыть запереться.

Не совет – предупреждение.

– Не забуду, – выдыхаю, провожая взглядом широкую спину.

Какое-то время слушаю его уверенные шаги по ступеням, в прихожей, резкий хлопок двери автомобиля, сытое урчание мотора и в самом конце – тишину, леденящую холодом его парфюма. Как он мог узнать про незапертую в прошлые ночи спальню, если уходил задолго до того как я засну? Заглядывал на рассвете? Зачем? Ради чего переживать о здоровье того, кого собираешься раздавить? К чему запирать, рвать душу теплом прикосновений? Либо Драгош, сломав гордыню, пытается мне поверить, либо я ни черта не знаю своего мужа, и тогда поделом мне.

Робкая надежда, получив подпитку, уже не даст заснуть. Накинув тонкую шаль поверх платья, перемещаюсь на кухню, включаю чайник. В подрагивающих пальцах угадывается трепет назревающей истерики. Время – полночь. Точно по расписанию. Но в этот раз мне легко удаётся справиться с приступом страха. Драгош просто уехал к скорбящим брату и матери, к непонятому, но всё-таки отцу, как делал это вчера и позавчера. Если он как-то держится, то и я сумею, своему мужчине нужно соответствовать. Всё образуется. Мы справимся и с этим.

Шёпот ночного города за окном, аромат малинового чая, бумажный журавлик – белым пятном в полумраке – как символ надежды. И вот уже дышится легче. Разве он может не видеть силу моей привязанности?

Мой милый упрямец, ты никогда не был дураком.

Телефонный звонок окатывает замешательством. Быстрый взгляд на время. Давно уже не полночь, и даже не час.

– Алло...

– Рада, извини, вы, наверное, спите, – голос Анны тихий и ровный отдаёт неприкрытой неловкостью. – Драгошу не дозвонилась. Ты, когда он проснётся, попроси его, пожалуйста, чтобы по пути к нам гвоздик докупил.

– По пути к вам... да... – шепчу, погружаясь в тягучий вакуум.

– Сама-то как, в порядке? Смотрю, голос совсем пропал.

– Терпимо.

Вру – ни капли не терпимо. Растерянность ядом по трещинам – в зияющее дыры самообладания, сбивает дыхание, зудит на расшатанных нервах. Порядком здесь и не пахнет.

– Ладно, спи, моя хорошая, не буду задерживать. Извини ещё раз.

***

– Где тебя носило?

Драгош поднимает на меня глаза, угольно-чёрные в рассветных лучах, и чему-то недобро ухмыльнувшись, прислоняется лбом к стеклу кухонного окна.

– Какая разница? Там меня уже нет.

Зато там остался вчерашний вменяемый муж и отец.

Я молча проглатываю резкость его слов вместе с запахом табака и спиртного. В моём положении нарываться не стоит.

– Гвоздики купи. Мать попросила, – обороняю, направившись к выходу.

– Рада, – его руки перехватывают мои запястья. Живые горячие оковы со сбитыми в кровь костяшками. Хриплый шепот мимо разума сразу к сердцу, которое замирает покорное родному тембру, пускается в танец, в такт музыке его дыхания и обрывается под гибельной твёрдостью слов: – Дети поедут со мной, попробуй выспаться. И закажи что-нибудь толковое на ужин. Будем прощаться.

9

Благодарю за чудесный коллаж к финальной главе Тату Чепурнову! Спасибо за твои золотые ручки :)

Зара

День похорон. Я стою рядом с матерью над прямоугольным склепом размером с полноценную спальню, внутрь которого ещё на рассвете поместили вещи усопшего. Всего за пару часов Жека и ещё пара крепких парней, затянули "стены" бордовой парчой с затейливым серебристым орнаментом, застелили "пол" шёлковым ковром, расставили добротную мебель, технику – начиная от плазмы и заканчивая мобильником с электробритвой, накрыли богатый стол. Ну а в эпицентр всего этого великолепия опустили огромную двуспальную кровать из ясеня, которой-то и предстоит стать последним местом отдыха почившего. Гроб со своим постояльцем, кстати, уже покоится на ней, под лавиной живых цветов и сыплющихся сверху купюр.

Толпа единым существом облегчённо выдохнула. После смерти душа уходит в лучший мир, где нет земных страданий.

За прошедшие три дня каждый из нескольких сотен присутствующих успел с ним лично проститься, сыграть в карты чуть ли не крышке гроба, вдоволь наесться, всласть напиться и только теперь, над разверзнутой пастью склепа, собравшихся охватил приличествующий случаю траур. Естественно печать скорби на моём лице ничего общего с самим Золотарёвым не имеет – с чего бы? Просто похороны единственное место, где можно открыто проплакаться, не опасаясь быть обруганной свекровью за безделье. Мамаша-то у моего Жеки та ещё мегера – не далее как этим утром забросала меня через окно "плохо" выглаженным бельём. Пришлось по всему двору собирать, ну и перестирывать само собой, пока в голову чего потяжелее не прилетело. Рада и в этом плане меня обскакала – живёт себе припеваючи, сама себе хозяйка, пока все шишки собирает жена Давида, самого младшего из Золотарёвых.

Вспомнив о сестре, перевожу взгляд на Драгоша, который стоит весь бледный, будто с креста снятый и прижимает к груди плачущую Анну, в то время как Жека что-то объясняет заинтригованным двойняшкам. Вопреки специфике момента лицо моего мужа сияет. Рядом с ними он весь светится, как если бы вместо вен под смуглой кожей загорелась новогодняя гирлянда, и в устремлённом на детей взгляде такое обожание, такая светлая грусть, что склеры царапает розовыми осколками самообмана. Как бы муж меня не любил, а наследник ему дороже.

Пока не исправишь всё, никто тебе не поможет.

Ведьма старая! Как тут что-то исправишь, когда дело уже сделано и ужин, на который нас пригласил Драгош только повод собраться, чтобы устроить своей вертихвостке разбор полётов? Этакое судебное слушанье в узком семейном кругу, по итогам которого решится её участь.

Покайся...

Сейчас прям! Ну, признаюсь я, а дальше что? Раде понятное дело – благодать, более дельного повода разыграть обиженную добродетель не придумаешь. Если Драгош её как следует отметелил (с чего бы она ещё на похороны свёкра не пришла?), то она с него потом всю жизнь будет верёвки вить. Да это ладно, пусть пользуется, мне не жалко, проблема в другом – в Жеке...

Он меня прибьёт.

Причем прибьёт не за шушуканье с гаджо и не за подстрекательство, даже не за то, что лгала ему или выставила дураком. Нет. Он меня на куски порвёт конкретно за слёзы этих детей. Я лучше собственными руками вырву себе язык, чем добровольно разоблачу перед ним свою гниль. Нет у меня пути назад, тут каждый за себя.

– Зара, глухая что ли? – обернувшись на шёпот мамы, вопросительно вскидываю бровь, а она тихо, одними губами повторяет: – Рада, говорю, почему не пришла?

Господи... вот же заладили! Рада то, Рада сё... В моей жизни остался хоть кто-то не озабоченный проблемами этой везучей шавки?!

– Да вышвырнут сегодня взашей твою Раду, – бурчу, ежась от раздражения. – Кому нужна подстилка из-под гаджо.

– Побойся Бога! Что ты такое говоришь?

"Побойся Бога"... Она так не заводилась, даже когда меня выкрал и обесчестил нищий на тот момент Жека. Можно подумать, её родная дочь Рада, а не я! Вот что на самом деле бесит, так это упорное стремление матери относиться к ней лучше, чем того на самом деле заслуживает безродная приблуда. Хотела кормить-одевать лишний рот – вперёд. Только к чему требовать от меня относиться к нахлебнице как к равной?

– А что я такого сказала? Шлюха она и есть шлюха. Яблочко от яблони недалеко падает.

– Ротик-то захлопни. Отец услышит – ремня задаст, не посмотрит что ты уже замужем. Где это видано свою же семью помоями обливать?

– Она мне никто.

– Она тебе сестра.

– Она мне никто, – шиплю, не сдержав рвущейся наружу досады. – Никто! Достало это лицемерие.

– А ты никогда не задавалась вопросом, почему вы с Радой так похожи?

Молчи... не продолжай – хочу рыкнуть, не понимая, к чему она клонит, но отчётливо чувствуя, как по спине проползает невнятный холодок. Мне противна сама мысль, что у нас с Радой может быть что-то общее, поэтому и только поэтому я никогда не донашивала за ней одежду, не трогала её золота и сколько себя помню, втайне ненавидела своё отражение. Но мама уводит меня от толпы, маму будто прорвало и жаркий шёпот в самое ухо дырявит мне мозг тупыми гвоздями.

– Не думала, что до этого когда либо дойдёт, но ты не оставляешь мне выбора. Поэтому слушай внимательно и не перебивай. В Раде течёт кровь твоего отца. Вся эта история про загулявшую студентку – легенда для соседей. Вернее студентка была. Папаша твой до сих пор где-то в сейфе хранит её фото. Любил он её, безбожно любил свою белокожую гаджо, даже жениться собирался, как женился покойный Золотарёв на Анне, – мама сглатывает, промокая бумажным платочком отёчные щёки. – А я любила его. Почти так же сильно, как он меня сейчас ненавидит. Опоила я его. Гуляли как ты с Жекой на дне рождения, дом большой, комнаты тёмные, а там дальше дело молодое. Он хоть и не помнил ничего, но отпираться не стал, взял на себя вместе с моей честью и ответственность. Сватов заслал, выкуп хороший внёс, никто ничего не заподозрил. Только с гаджо своей всё равно продолжил встречаться. Скрыл от неё наш брак и какое-то время разрывался на два фронта, пока я зазнобу его, вместе со своими сёстрами и с растущей в животе Дари, у университетских ворот не дождалась. А у той пузо чуть ли не больше моего. Мы сперва даже немного растерялись, но затем всё равно её за космы потягали. Хорошо так, от всей души. Помню, лично брюхо ей вспороть обещала, если ещё хоть раз примет у себя отца, – долгий выдох обрывает её исповедь свистящим звуком спускающейся шины. А мне даже выдохнуть нечем. Я бестолково открываю рот как выброшенная на берег рыба. – На самом деле Рада старше Дари на две недели. Её мать умерла вскоре после родов. Уж не знаю, то ли отец деньгами задобрил её родню, то ли старики сами были не прочь избавиться от обузы, но для клана мы купили эту девочку в роддоме. У Рады от мамы только бледная кожа и рост. Этого оказалось достаточно, чтобы быть отцу вечным напоминанием чего матери стоило её рождение.

– Зачем ты мне это рассказала? – бесцветно шепчу, зажимая подмышками зашедшиеся дрожью руки. Жар и холод съедают меня одновременно, а ещё потряхивает от шока: приблуда – моя сестра по крови. Это ничего не решает и уж тем более ничего уже не изменит, кроме возникшего липкого чувства, будто мне в вену ввели разбавленного дерьма. Получается, не она у меня всю жизнь воровала, а, грубо говоря, наоборот? – Мама, почему сейчас? Почему не десять лет назад, не в день её свадьбы, не позавчера?

– Если Раду вышвырнут твоими стараниями, счастья от такой победы не жди. Покайся или будешь мучиться как я – не ремень мужа, так Господь тебя точно накажет.

Уже наказывает, – угрюмо отмечаю, вспоминая байки про то, как мама якобы до того не хотела замуж, что чуть ли не топиться бегала. – Выходит, мой мир одна большая ложь, а я её порождение, впитавшее с молоком матери эгоизм и ненависть к сопернице. Только осознать ещё не значит измениться. Своя шкура мне по-прежнему дороже.

***

Рада

– А где Миро? Где Мари? – растерянно спрашиваю мужа, глядя поверх его плеча на Мадеева, чьё выражение лица до того сумрачно, что становится не по себе и мой взгляд, запнувшись о линию строго поджатых губ, молнией перескакивает на Зару.

– Привет, – здоровается сестра на выдохе и добавляет, опережая Драгоша: – Дети остались с бабушкой.

Понимаю, что мне... нет, не страшно и вопреки положению даже уже не волнительно. Мне безразлично. Ведь когда твой заклятый враг вместо триумфальной ухмылки виновато прячет глаза, становится как-то не до иллюзий. Похоже, уготованной мне расправе и грешники в аду не позавидуют.

– Может, уже пропустишь нас, птенчик?

В болезненном отупении перевожу взгляд на мужа. Вот от него я чего только не ждала – грубости, ярости, ненависти, в конце концов! Чего угодно, только не убойного спокойствия. Словно трагедия, ломающая наш брак, к нему не имеет никакого отношения.

На автомате шагаю в сторону, пропуская гостей вглубь дома к накрытому в гостиной столу, за которым вместо Зары с Мадеевым должны бы сидеть наши дети. Должны бы, но Драгош решил по-другому и я ему, честно говоря, благодарна. Грядущий самосуд наверняка не для детских глаз и ушей. Так будет лучше – убеждаю себя, отгоняя мысли о том, позволит ли он мне с ними видеться.

Расправив плечи, отступаю ещё на шаг. Улыбка на моих губах тает пропорционально сосредоточенности его взгляда, и каждый вдох проходит по трахее камнем, а на выдохе встаёт поперёк горла – липкий и горячий. Я упрямо стараюсь сглотнуть этот ком, но не выходит. Воспоминания мечутся в голове, и пока между нами протискивается потерявшая терпение сестра, я пытаюсь удержаться и не заткнуть уши, чтобы не слышать их эха.

Надеюсь, Драгош, ты его тоже слышишь.

Слышишь ведь?

Эхо встреченных у колыбели восходов, радость первому снегопаду, тёплое дыхание на замёрзших пальцах, счастливый смех, шепот, заблудившийся в полумраке супружеской спальни – пронзительный, тихий как стих, как молитва... Неужели не слышишь?! Как же так вышло, что ты внезапно оглох, и всё светлое между нами неожиданно рухнуло в пропасть? Что так ярко горит в твоём взгляде, неужели сожженныё над нею мосты?

Тенью, в полном молчании проходит и Жека, но мы с мужем остаёмся неподвижны, не расходимся и не шагаем друг другу навстречу. Между нами расстояние в пару шагов, а по ощущениям – прозрачная стена, и взгляды-пули горячие, шальные не могут пробить в ней хоть крошечной трещинки.