Текст книги "Сильные не убивают (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5
Ценностные системы

Сегодня загадочный милиционер Хомо дежурит в ночь, потому вечер у меня свободен. Решаю наконец посетить лапшичную мастера Чжана – осмотреть, так сказать, место, где я пришла в этот мир. И наладить хоть какие-то связи – вакансии в объявлениях не слишком воодушевляют.

Мастер Чжан из кожи вон лезет, чтобы превратить меня в звезду местного разлива: вот она, та самая девочка, которая выжила! Видите, ничего дурного с ней даже и не случилось! Посмотрите, как хорошо кушает! Расскажите соседям и друзьям, особенно тем, кто испугался не пойми чего и ушел травиться к домбайцам!

Улыбаюсь, машу, хорошо кушаю и обзавожусь знакомствами. Сюда ходят местные – рыбаки, докеры, владельцы лавочек… Навык слушать, не сводя с собеседника заинтересованного взгляда и кивая в ключевые моменты, я освоила еще в прошлой жизни, а люди обожают говорить о себе и своих делах… Выяснилось, что к гномам и оркам это относится в той же степени. Через пару часов перспектива трудоустройства уже выглядит не так безнадежно – по знакомству платят побольше, а угол обещают сдать подешевле. Хотя работа тут все равно самая базовая. С одной стороны, глупо киснуть на ней с моими навыками, с другой – все лучше, чем сидеть на чужой шее. Как только решу вопрос с документами, сразу выйду работать хоть продавщицей, хоть уборщицей, хоть рыбу чистить. А там, глядишь, и подвернется что-нибудь по профилю…

Решаю уже, что довольно на сегодня нетворкинга и пора валить, когда в лапшичную заходит Токс. На ней потертые джинсы и клетчатая рубашка гораздо шире и короче, чем ей нужно… похоже, одежда покойного отца Ленни. Волосы собраны в небрежный, с «петухами», хвост. Неужели ей вот прямо настолько плевать, как она выглядит? В помещении словно бы падает температура на пару градусов, и все начинают говорить на полтона ниже. Странное это дело – высокая госпожа, мастер-друид Инис Мона в лапшичной, среди пластиковой мебели и потрескавшегося белого кафеля, украшенного выцветшими плакатами с иероглифами. Но все, похоже, уже привыкли. Разумные ко всему привыкают.

Токс садится за стойку возле покачивающей лапкой Манэки-нэко. Мастер Чжан, не спрашивая, выставляет рюмку и достает бутыль с мутной жидкостью.

Я, вроде, уходить собиралась… Кто эта высокая госпожа и кто я, чтобы учить ее жизни? Да она старше меня в четыре раза. Хочет спиваться – пускай спивается, мне какое дело?

И все-таки. Если бы не Токс, моя новая жизнь, чудесный второй шанс, подаренный судьбой, свелась бы к паре минут тяжкого удушья. Ленни сказал, она делала мне искусственное дыхание «рот в рот», все по правилам проведения сердечно-легочной реанимации. Не погнушалась – а ведь снага здесь держат за кого-то вроде помойных крыс. Даже если друидка спасала меня только ради своего алгоритма добра на браслете – для меня результат тот же. А еще Токс – мой единственный выход на друидов, которые могут видеть сквозь преграды, разделяющие миры. Да, здесь интересно, но разве я смогу жить спокойно и счастливо, если не позвоню родителям?

Решительно подсаживаюсь к Токс и отодвигаю от нее наполненную рюмку. Говорю мастеру Чжану:

– Нам чаю, пожалуйста.

Токс коротко смотрит на меня, но не возражает. Продолжаю:

– Нам нужно поговорить.

Ноль реакции. Переформулирую:

– Мне нужно с тобой поговорить. Пойдем вот за тот столик в углу.

– Пойдем…

Садимся на низкие табуреты. Токс вежливо-равнодушно смотрит куда-то мимо меня в пыльный угол. Эта нечеловеческая отстраненность бесит нечеловечески.

– Послушай, я понимаю, кто ты и кто я. Но это не значит, что мне все равно, что ты с собой делаешь. Может, ты думаешь, что всем плевать? Так вот – есть я, и мне не плевать!

Токс наконец-то снисходит до того, чтобы посмотреть мне в лицо. Лучше бы она рассердилась… но она глядит на меня, как на милого, но глупого и бестактного ребенка. И это сердит уже меня:

– Ты ведь не смогла пройти мимо умирающей снага! Почему ждешь, что я буду просто смотреть, как ты медленно убиваешь себя? Почему отказываешь мне в праве попытаться помочь? Я не знаю, что смогу для тебя сделать. Но, может, ты все-таки расскажешь, что с тобой случилось?

Токс, кажется, понимает меня как-то по-своему:

– Разумеется. Ты имеешь право знать о преступлениях того, с кем делишь комнату. Тем более что никакой тайны тут нет. Приговор был оглашен публично, его печатали в газетах.

Мастер Чжан, стараясь ступать бесшумно, приносит и расставляет на столе глиняный чайный набор – чайник, крохотные чашечки, высокие стаканчики… Надо же, расщедрился чуть ли не на чайную церемонию. Обычно-то тут без затей заваривают кипятком пакетики с изысканным вкусом свежей бумаги. Надо ли говорить, что подается этот напиток богов в пластиковых стаканчиках.

– Расскажи мне, что с тобой произошло.

– Соль, я ведь говорила. Предательство расы и геноцид. За два дня ничего не изменилось. Это уже никогда не изменится.

– Я ведь не спросила, в чем тебя обвинили. Я спросила, что с тобой произошло. Но если тебе на самом деле противно беседовать с ничтожной снага, если для тебя оскорбительно, что я пытаюсь помочь…

По лицу Токс пробегает тень. Она тянется ко мне, накрывает мою ладонь своей. Я машинально подбираюсь и чуть вскидываюсь – тело готово принять бой. Усилием воли заставляю себя расслабиться.

– Прости, Соль, я не имела намерения тебя оскорбить. Не в том я положении, чтобы проявлять гордыню. Если ты правда хочешь знать эту историю, я расскажу.

Токс меняет позу на расслабленную, слегка откидывается назад – не знаю, как ей это удается на крохотной пластиковой табуреточке. Эльфийская магия, не иначе.

– Это случилось четыре месяца назад. Обычная экспедиция в горы Бейн Ниб’хейс… это древняя земля, полная величия и чудес. По традиции в такие экспедиции отправляют молодых друидов, тех, с кем еще не произошла инициация второго порядка. Мы должны были исследовать небольшую аномалию. Я оказалась старшей в отряде. Никто из остальных одиннадцати прежде не покидал Инис Мона. Мой супруг изъявил желание отправиться с нами, но в его годы и при его магической мощи это было бы… отступлением от традиции. Поэтому мы приняли решение расстаться на время.

Надо же, Токс замужем… Хотя что тут удивительного, в восемьдесят лет вроде пора бы уже.

– В предгорьях Бейн Ниб’хейс есть поселения кхазадов. Изначально мы не планировали их посещать. Еще в прошлом веке между нашими народами шла война, и эхо той вражды звучит до сих пор… Однако произошел несчастный случай: один из друидов сломал ногу, и отрядная целительница не смогла его излечить. Погода быстро портилась, и я приняла решение попросить приюта в поселении кхазадов.

Хмурюсь. «Геноцид» – звучит достаточно скверно. Быть может, я полагала, что Токс добра, потому что она очень красива? Есть же исследования, показавшие, что людям с красивыми лицами другие склонны приписывать положительные качества, а преподаватели завышают им оценки.

Что бы там ни произошло, я не успокоюсь, пока не узнаю. С кем я, в конце концов, сплю в одной комнате?

Только сейчас замечаю, что сегодня полоса на браслете эльфийки серая, а не красная – правда, такая короткая, что ее едва можно разглядеть.

– И что, кхазады плохо вас приняли?

– О, напротив. Они были гостеприимны сверх всяких ожиданий. Оказали помощь раненому, разместили нас в своих лучших покоях и устроили в нашу честь славный пир. Мужчины танцевали для нас, старики рассказывали древние легенды, а дети пели и дарили рисунки. Тогда я поняла, что старая вражда осталась в прошлом и встреча с юными друидами с Инис Мона для этих кхазадов – небольшое чудо, о котором они будут вспоминать еще много поколений. Эльдаров в тех местах хватает, но друиды редко покидают Инис Мона. Доброта этого простого народа глубоко тронула мое сердце, и я жалела только об одном: у нас не было с собой ничего, чтобы достойно одарить щедрых хозяев. Тогда я поднесла им в дар украшения, которые были на мне в тот день, и другие друиды последовали моему примеру.

Токс опускает ресницы, их тень ложится на ее губы. Кафельные стены лапшичной, запах подгоревшей сои с кухни, хохот компании за соседним столом – она становится бесконечно далека от этого всего. А потом резко смотрит мне в глаза и говорит:

– А ночью аномалия разверзлась, и Хтонь пошла на прорыв.

Киваю. Я поискала в интернете эту Хтонь, но, признаться, поняла мало – вернее, не смогла сходу отличить реальную информацию от мифов и домыслов. Вроде бы аномалии – зоны, в которых творится всякая чертовщина, и иногда из них прут монстры. Одна такая есть километрах в десяти от Поронайска, но она считается спящей, что бы это ни значило.

Голос Токс становится отстраненным, словно она не о себе говорит, а пересказывает старинную легенду:

– Инис Мона приказал нам эвакуироваться. Прислал вертолет. Это было разумное решение. Нас было двенадцать друидов начальной ступени, и никакого тяжелого вооружения – только личное оружие. А кхазады решили отступать к горам, в древние убежища. Они сказали нам, что успеют. Вот только я ведь готовилась к экспедиции, изучала карты. Поэтому понимала, что шансов у них нет.

За соседним столом кто-то рассказывает анекдот, начинающийся с «позвал царь гоблина, кхазада и эльфа». Токс смотрит в кафельную стену так, словно видит там картины чего-то далекого и величественного.

– Приказа отряду я не отдавала, но это меня не оправдывает. Сказала, пусть каждый сам принимает решение, а я от эвакуации отказываюсь. Разумеется, я знала, что у молодых друидов после этого не было выбора, кроме как последовать за мной. В вертолет мы посадили самых слабых среди кхазадских стариков и детей – тех, кто мог замедлить отступление. Пилот отказывался улетать, и я отдала ему приказ именем Круга Инис Мона, на что не имела никакого права; он был из эльдаров и смутно понимал субординацию друидов, потому это сработало.

Токс замолкает. Уже догадываюсь, но все же спрашиваю:

– А что случилось потом?

– То единственное, что только и могло случиться – после мне повторили это много раз, и таков был главный довод обвинения на суде. Если бы мы были героями древнего сказания или хотя бы приключенческого романа – в нем двенадцать юных друидов сдержали бы наступление волны Морготовых тварей, вышли бы из боя победителями. Но это реальная жизнь, Соль. У троих прямо в бою случилась инициация второго порядка, но не помогло даже это. В какой-то момент я пыталась скомандовать отступление, но было поздно – нескольких из нас уже затянуло в глубину боя, а остальные отказались их покидать. Они были очень молоды, мои друзья… и навсегда теперь останутся молодыми. А я каким-то Морготовым чудом выжила. Клянусь Илюватаром, для этого я не прикладывала никаких усилий. Потому что все, что меня ждало после – проклятия, изгнание из рода, суд и позорный приговор.

– Но Токс, их же было всего одиннадцать… даже если они были несовершеннолетние по вашим меркам и сами не могли принять за себя решение… как это тянет на геноцид?

– Видишь ли, Соль, мы не такие, как вы… У эльдаров рождается мало детей, а у друидов – особенно. Браки планируются на поколения вперед, и даже с учетом этого каждое дитя – благословение Основ. Гибель одиннадцати юных друидов… по существу, двенадцати, я ведь тоже теперь мертва для рода… это катастрофа, равной которой не было уже столетия.

– А эти кхазады из деревни, они выжили?

– Да, кхазады успели отступить.

Потираю виски:

– Ты ведь ничего дурного на самом деле не сделала. Любой нормальный человек… в смысле, любой нормальный – кто бы то ни было вообще – на твоем месте поступил бы так же. Но твой поступок… он как бы попал в зазор между двумя ценностными системами, понимаешь? В одной есть эльдары, есть друиды, и это особенная такая ценность, древние традиции, наследие веков, такое все… а есть всякий мусор типа кхазадов и орков. А в другой всякая жизнь ценна просто потому, что это жизнь. И ты же не виновата, что выросла во второй системе, хотя по рождению принадлежишь к первой.

Токс смотрит на меня и вскидывает бровь:

– Ты мыслишь совсем не как снага-хай. Где же выросла ты, в какой ценностной системе?

Колеблюсь секунду-две. Ну и чего я достигну, если стану свято хранить свои секретики? Токс была более чем откровенна со мной…

– Далеко. По-настоящему далеко отсюда. Поэтому мне и нужна твоя помощь, чтобы связаться с домом.

– Соль, ты что, не поняла меня? Я – изгой, мертвая для рода. Даже если мне удастся выполнить условия искупления, путь на Инис Мона для меня закрыт. Но и будь это не так – я не знаю, способен ли даже Высший круг на то, что тебе нужно…

– Я буду искать пути, а не отговорки. Ты – самая близкая связь с Инис Мона, которая у меня есть. Но нужно сперва разобраться с твоим наказанием. Как работает браслет? Это какая-то эльфийская магия?

Токс опустила ресницы, словно бы сдаваясь под моим напором:

– Это эльфийская технология. Браслет изготовлен древними мастерами, артефакторами и программистами. В него встроена система ликвидации, которая активируется либо при любой попытке снять или повредить браслет, либо когда показатели уйдут глубоко в красное. Даже ампутация ноги не поможет – система сработает на опережение.

– А как эта хрень считает добрые дела?

– По алгоритму. Предполагается, что я должна днями напролет промывать гнойные раны в самой нищей больнице города, чтобы просто выжить. Но на это у меня не хватает силы духа, – Токс трогает пальцами высокий стаканчик, и хотя в нем только чай, мысль понятна. – В какой-то мере можно откупиться деньгами, потраченными на добрые дела – но только если я зарабатываю их сама, своим трудом. Так иногда удается выйти из красного в серое. А чтобы индикатор стал зеленым и началось собственно искупление… для этого нужно усилие, на которое я сейчас не способна.

– Если не способна ты одна, это не значит, что не справишься вместе с тем, кто хочет тебе помочь.

Токс бледно улыбается:

– У тебя доброе сердце, Соль, и я ценю твое участие. Но это мое бремя, моя вина и мое преступление.

– Ой, да ладно тебе, не жадничай! Сама же говорила – не до гордыни теперь. Давай так. Ты больше не будешь пить. Совсем. А я подумаю и поищу, что можно сделать с этим твоим искуплением… Не спорь. Мне это нужнее, чем тебе.

Глава 6
Ну и что тут смешного?

По серому рассвету, отчаянно зевая, тащусь к отделению милиции – отлавливать Хомо после ночного дежурства. Он выходит помятый и точно так же зевающий. Едет наконец-то к себе домой, в район панельных четырехэтажек, населенных в основном снага. Несмотря на тонны вываливающегося из баков мусора, атмосфера там уютная, домашняя почти. Во дворах развешено белье, обочины уставлены немыслимого вида драндулетами – половина деталей примотана синей изолентой. Даже детские площадки есть, хотя качели, горки и прочие лесенки на них ржавые, будто их привезли сюда прямиком из Чернобыля. А вон старички-снага в домино режутся с утра пораньше… Я словно бы вернулась домой, пусть даже и никогда тут не была.

Хомо поднимается в свою однушку на четвертом этаже. Дверь на чердак заперта, но для меня теперь не составляет проблемы подняться на крышу по балконам – укрывшись тенью, чтобы не привлекать ненужного внимания. Залезаю на чердак через окно и устраиваюсь среди теплых труб аккурат над квартирой Хомо. Отсюда все его движения слышны так же, как если бы я находилась с ним в одной комнате.

Хомо живет один. Слушаю, как он скидывает одежду прямо на пол, принимает душ и заваливается – вы только подумайте! – спать. Сама погружаюсь в полудрему, постоянно просыпаясь от резких движений в соседних квартирах. Дом живет своей жизнью. Объект похрапывает. Скучно, и даже в смартфон не залипнешь: старая машинка быстро разряжается, розетки тут нет, а на аккумулятор я пока не заработала. Хорошо хоть воду и бутерброды догадалась прихватить – с третьего раза до жирафа дошло, как на самом деле надо готовиться к игре в шпиона.

Ближе к вечеру Хомо просыпается и начинает в свое удовольствие заниматься тем, что все мы делаем, когда думаем, будто никто за нами не наблюдает: смачно потягивается, читает нотацию подтекающему крану, поет фальшивым голосом, с бодрым матерком жарит себе яичницу. Наконец суета становится более деловитой, теперь ее перемежают реплики вроде «постановляю считать эту майку чистой, врот» и «носок, ска, вернись, я все прощу, скоро амнистия, нах».

Спускаюсь к подъезду. Интересно, куда мы сейчас пойдем? В ларек за пивасом? В детский сад на утренник? На благотворительный вечер в память жертв дружбы народов?

Однако Хомо, одетый в толстовку и джинсы, уверенно направляется в сторону порта. Там-то я до сих пор не была! Наверно, рефлексы из прошлой жизни: девочкам следует избегать злачных мест.

Портовый район еще на дальних подступах оглушает мешаниной одуряющих запахов и звуков. Да, мастер Чжан кривил душой, когда говорил, что только его лапшичная спасает рабочий люд от корейской собачатины – тут есть заведения на любой вкус, с кухней всех стран мира. От трактира с золоченой вывеской «NASTOYASHII BORSCH» до паренька, таскающего поднос с сушеными тараканами. Хотя цены, конечно, туристические… Отовсюду несется музыка, которую пытается перекричать на разных языках множество разумных. Мой острый слух резко становится скорее проблемой, чем преимуществом. Натягиваю на уши шапочку и стараюсь не выпускать юркого Хомо из поля зрения.

Самое сложное – не отвлекаться, потому что есть на что! Навстречу мне прет здоровенный серокожий орк в кислотно-зеленой футболке, дружелюбно ухмыляясь во всю клыкастую пасть. И такого Сто Тринадцатая завалила на арене? Мне и смотреть-то на него страшно… А эти зелененькие – гоблины, они еще мельче и менее антропоморфны, чем мои снага. Девица с кошачьими ушками игриво помахивает хвостом… черт, это, похоже, не костюм! Из окна второго этажа выглядывает размалеванная тетка с практически голой грудью – ух ты, здесь что, бордели вот так в открытую работают?

Ну хоть сюда-то я не зря притащилась? Самое место для встречи с контрабандистами и прочими злоумышленниками!

Хомо уверенно ныряет в какую-то подворотню. Переливающуюся неоном надпись прочитать не успеваю – слишком боюсь потерять объект из вида. Охранник у красной двери с Хомо здоровается за руку, а на меня смотрит оценивающе и строго говорит:

– Вход – двадцать пять денег.

Я, пожалуй, могла бы сэкономить, пробравшись тенями или через окно, но лучше попасть в этот притон на легальных основаниях. Авось Борхес потом компенсирует накладные расходы.

Внутри – маленькая освещенная сцена и три десятка столиков вокруг нее. Сажусь за свободный – поближе к выходу на всякий случай, а то мало ли что тут сейчас начнется – вдруг хардкорная бдсм-оргия? Хомо за кулисами. Здесь тише, чем на улице, потому я вытаскиваю уши из шапочки и выделяю в общем звуковом фоне свой объект. Похоже, он переодевается, и я решаю, что мне не обязательно за этим наблюдать.

Просматриваю меню. Ну ни фига себе цены тут! Заказываю самое дешевое пиво – иначе официант не отвяжется. Публика рассеянно переговаривается или пырится в телефоны, не глядя на пустую сцену. Понимаю вдруг, что эта атмосфера хорошо знакома мне – Сто Тринадцатая любила перед выступлением смотреть на зрителей через щель в занавесе. Ей нравилось чувствовать, что сейчас собравшиеся заняты своими делами, а через несколько минут будут полностью принадлежать ей, станут дышать в ритме ее движений, забудут обо всем, что сейчас кажется им таким важным… Все-таки она была прирожденной артисткой, эта девочка. Хотя считала себя прирожденной убийцей.

Из динамиков хрипло звучит музыкальная отбивка. Мой объект, нарочито косолапя, выходит на сцену и берет микрофон. Сейчас на нем милицейская форма. Хомо хмуро оглядывает зал и раздраженным тоном спрашивает:

– Ну, и что тут смешного?

Никто и не смеется, зато все теперь смотрят на него.

– Да, я милиционер и я – снага, – сокрушенно признается Хомо. – Знаете, какой вопрос меня мучает? Что из этого более почетно. Выбрать непросто. У лейтенантов милиции ведь ужас до чего важная работа. Как только у гражданина случается беда – я тут как тут! Решительно достаю свой верный, – Хомо эффектно тянется как бы к кобуре, которой на нем нет, – блокнот! Тетушка, говорите, подгузники у вас украли с сушилки? Совсем новые, всего-то третий выводок их носит? Не волнуйтесь, доблестная милиция придет на помощь! Какую, значицца, тачку у тебя угнали, паря? В смысле «жестяную, с двумя колесами»? Ах, та-ачку, в этом смысле? Не тревожься, гражданин, у милиции все под контролем! Да что вы такое говорите, бабуля? Соседи через розетку эльфийской магией облучают? Ну что за злодеи! Да-да, как только Твердь таких носит⁈ Вы только не волнуйтесь, бабуля, эльфийская магия из розетки – проблема хорошо нам известная. Часто с таким сталкиваемся, да. Я вас спасу. Вот возьмите новейшую опричную разработку – суперэффективную шапочку из натуральной экологически чистой фольги. Да-да, поможет обязательно. Всем помогает!

Пока Хомо говорит, зал оттаивает. Тут и там вспыхивают смешки. Под конец некоторые уже хохочут в голос. Я снимаю выступление на смартфон – не зря берегла заряд. И тогда Хомо обводит зал обиженно-растерянным взглядом, воздевает руки и вопрошает:

– Ну, что тут смешного?

Теперь смеются уже все – так наивно звучит этот вопрос. Хомо дожидается, пока зал чуть стихнет, и продолжает:

– Если есть что-то более почетное, чем быть милиционером – это быть сразу снага и милиционером. Меня, конечно, ценят и уважают на службе. Жирный тупой начальник обожает всем ставить меня в пример. «Неплохо, мол, для снага». Или «Посмотрите, хоть и снага, а жопу с пальцем не путает, не каждый раз по крайней мере». Выделяет меня, можно сказать, среди прочих сотрудников. «Что ты такой дурной, Иванов, смотри – даже снага уже понял!» Ну, что тут смешного?

Публика заходится в хохоте, многие уже складываются пополам. Сдается мне, убойный комический эффект создается именно нотками искренней горечи, которую Хомо вкладывает в свою коронную фразу. Если бы это не было так грустно, то не было бы и так смешно.

В конце выступления официант обходит зрителей с немаленьким холщовым мешочком. Сосчитать монеты в полумраке не получится, но по объему понятно, что тут тысяча денег есть точно, если не больше. Похоже, источник обогащения лейтенанта милиции раскрыт. Как и причины, по которым он скрывает его от коллег.

* * *

– Ну ладно «тупой начальник», – тянет Борхес Кляушвиц, откладывая смартфон. – Я в годы Хомо тоже считал начальство тупым, пока сам не поумнел и не понял, каким количеством факторов ему приходится жонглировать – циркачам и не снилось… Но чего это я жирный? Ничего я не жирный. У меня просто…

– Кость широкая!

– Вот-вот. Так и есть. Надо запомнить.

Если у меня не сложится другой карьеры, начну промышлять баянами своего мира – здесь они сходят за свежачок. Хотя вообще-то я как раз пыталась вырезать из записи фрагмент про жирного тупого начальника – не хотелось подставлять славного паренька Хомо больше, чем это абсолютно необходимо. Но с местной программой для обработки видео я разобраться не успела – что-то она подглючивала. А тут Борхес заявился сам и потребовал отчета вот прямо сейчас. Пришлось сдавать милиционера-стендапера с потрохами.

– А что, снага в самом деле обидно, когда говорят «неплохо для снага»? Я-то, наоборот, в порядке поощрения…

Снага я пробыла относительно недолго, потому мысленно заменила словом «женщина» и решительно ответила:

– Да. Это обидно.

– Ну что ты будешь делать, выросло поколение снежинок на наши головы – слова им поперек не скажи… Ладно, с Хомо я поговорю по душам. А ты за документами послезавтра приходи – адрес отделения знаешь. Будешь у нас Софья Новожилова.

– Эм… Почему?

– А мы теперь всех материкан пишем Новожиловыми – на сибирский манер. В прошлом году записывали Приблудами, так что тебе еще повезло. А имя – ну не могу же я кличку в официальные бумаги вносить. И вот твои двести монет…

– Двести пятьдесят. Еще вход в клуб и пиво.

– Моргот с тобой – двести двадцать пять. Могла бы водички выпить, она для фигуры полезнее. И, значицца, Солька, оставайтесь на связи. У нас бывает иногда работа для таких вот ловких девочек. А то контрабасы оборзели в край, уже чуть ли не в карманах тягу таскают. Фонды ограничены, правда… Ну да выкрутимся как-нибудь. Илюватар не выдаст – свинья не съест.

* * *

Когда я вхожу в мастерскую, происходит невероятное – Ленни отрывается от монитора и поворачивается ко мне:

– Солечка, глянь, я там тебе кресло компьютерное подогнал. Это мое старое, я в него уже, хм, не помещаюсь, а тебе в самый раз.

– Спасибо… Неожиданно.

– И, эта, может, тебе угол хотя бы фанерой отгородить? Какое-никакое, а все же свое пространство, ага?

– Ленни, это ужасно мило… Но, право же, не стоит беспокоиться. Я сейчас к Борхесу за документами, а потом договорилась посмотреть комнату тут через две улицы. Съеду от вас завтра, скорее всего. На крайняк через пару дней.

Ленни морщится, тоскливо смотрит в угол, потом в окно и наконец решается поднять глаза на меня:

– Ну, в общем, чего сказать-то хочу… Вообще не обязательно тебе куда-то там съезжать, ага. Никому ты тут не мешаешь. Живи себе сколько надо.

– Ты хочешь сдать мне угол?

– Ага, сдать, – на круглой роже Ленни проступает искренняя радость. – Конечно. Допустим, сотню денег в месяц потянешь? Можно не сейчас платить, а как разживешься.

Смотрю на Ленни с подозрением. Сотня в месяц – это слишком дешево для какого-никакого жилья в центре города. А потом, Кляушвицы зажиточны, для них такие деньги вообще погоды не делают. Зачем Ленни селить у себя приблудную снага?

Ленни тушуется под моим взглядом:

– Ну эта… В общем, Токс при тебе почти не пьет. Достало уже ее пьяную по лестнице таскать… И еще мама… Ты не подумай чего, Соль, я-то тут ни при чем… Но ей как-то спокойнее от того, что здесь живет… ну, девушка. А у мамы пунктик на эту тему.

Понимающе хмыкаю – вон оно что… Мадам Кляушвиц уже до такой степени отчаялась найти сыночке-корзиночке жену, что, как говорится, на безрыбье и рак – рыба, в смысле кому и снага – невеста…

Историю семью Кляушвиц я теперь знаю даже несколько лучше, чем мне хотелось бы. Кляушвицы – не местные гномы-айну, они переехали на Сахалин из Центральной Европы. У Ленни есть три старших сестры – их детство пришлось на время, когда родители строили дом, зарабатывали капитал, осваивались на новом месте. Девочки благополучно выросли, повыскакивали замуж и разъехались кто куда; Кляушвицы уже совсем было настроились на спокойную старость. Когда обыкновенное женское у Катрины Кляушвиц прекратилось, она только горестно повздыхала – вот и закончилась молодость, теперь разве что внуков нянчить, тем более что старшая дочь родила уже двоих, а средняя ждала первенца. Даже рост живота Катрина поначалу списывала на чрезмерное увлечение пирогами и стала, скрепя сердце, готовить больше овощей. До последнего боялась поверить в чудо. Когда долгожданный поздний сынок появился на свет, на него обрушилась вся мощь нерастраченной родительской любви, накопленная за долгие годы.

Герхарт Кляушвиц умер вскоре после совершеннолетия Ленни, и с тех пор не было для Катрины более важного дела, чем устроить сыночку брак. Правда, ни одна невеста не оказалась достаточно хороша для ее сокровища. Да и сам Ленни предпочитал пыриться в монитор, а не таскаться по свиданиям. Годы, когда кхазады обыкновенно женятся, прошли – Катрина перебирала кандидатуры, а Ленни вяло саботировал романтический процесс. В итоге все ровесницы Ленни оказались разобраны более заинтересованными женихами, молоденькие кхазадки не находили с ним общих тем для беседы, да и сам он привык к холостяцкой жизни. Мадам Кляушвиц удвоила усилия, выискивала все более и более причудливые варианты, уже даже на межрасовый брак готова была согласиться… Ленни прикидывался ветошью, включал дурачка и наконец прямо заявил, что не чувствует себя готовым к семейной жизни. Поняв, что лобовая атака неэффективна, Катрина сменила тактику и теперь пытается подсунуть Ленни невесту незаметно, словно котенка в соседское хозяйство, а еще просто радуется, когда Ленни общается ну хоть с кем-нибудь. Поэтому она и не возражала, когда в мастерской появились жилички. Нет, гном и эльфийка – так далеко даже фантазия мадам Кляушвиц не заходила. Однако она довольно здраво рассудила, что где есть одна женщина, там со временем появятся и другие – возможно, более подходящие. Мне, похоже, и выпала роль этой самой другой и вроде как подходящей. То-то мадам Кляушвиц заладила повторять, что придерживается самых прогрессивных взглядов… на межрасовые браки, значит.

Мотаю головой:

– Но я не… Не подумай, ты очень хороший, Ленни, но я правда не собираюсь…

Но Ленни не слушает меня, потому что говорит:

– Я, конечно, не… Ты правда очень хорошая, Соль, но я не собираюсь… Просто мама так хоть немного успокаивается, понимаешь? А то ты не представляешь, как она достала меня уже с этими невестами… Хоть из дома съезжай – но ведь мама этого не перенесет…

Киваю:

– А еще я хорошо кушаю. Ладно, уговорил, поживу пока тут. За Токс присмотрю заодно.

Ленни оживляется:

– Вот и славненько, ага. А ты в милицию? Пойдем вместе, я тут сделал кое-что для дяди Борхеса…

– А что ты для него делаешь?

– Да эта, по чатам местным шарюсь. Дядя Борхес просил разузнать, где в городе тягу хранят. Найти-то я нашел…

Таращу глаза:

– Ты умеешь шариться по закрытым чатам?

Ленни смущенно пожимает плечами:

– Да что там уметь-то… Они взламываются на раз-два, потом на ночь поисковый алгоритм запускаешь по ключевым словам и утром смотришь лог: кто, что, куда…

Похоже, застенчивый маменькин сынок не так прост, как кажется. В моем мире эти фишки давно известны, потому всякую запрещенку обозначают иносказательно. Здесь, видимо, народ непуганый еще… Ну да, тут же примерно наши нулевые в плане технологий. Талантливый хакер-одиночка способен на многое.

Ленни уходит в дом переодеваться, а я по-быстрому янгелю это мумиё, оно же «тяга», оно же «дерьмо Везельвула»… А более пафосно нельзя было обозвать? Оказывается, здесь это никакое не плацебо, а наоборот – панацея буквально для всего и от всего. Средства на его основе эффективны при многих видах рака и других тяжелых болезнях, облегчают протекание зоотрансформаций, способствуют вживлению сложных имплантов… наконец, продлевают молодость и укрепляют потенцию. Добывают мумиё в Сибири и в некоторых странах Азии, в аномалиях, с риском для жизни – часто для этого используют рабов. Фу, мерзость какая… Потом через наш Поронайск перевозят в Японию. Хранят обычно небольшими партиями, в жидком состоянии – чтобы в случае милицейской облавы по-быстрому слить в море или в канализацию. Ого, и как только не жалко? А, понятно как… По законам Российской Империи за нелегальное хранение любых доз мумиё – порка кнутом и до десяти лет каторжных работ строгого режима. А работать с ним легально могут только авторизованные государственные организации. Шик-блеск…