Текст книги "Сильные не убивают (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Что?

– Вдруг я не смогу отблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня.

Кошусь на браслет на лодыжке Токс. Зеленую полоску уже видно явственно. Она совсем короткая, но понемногу растет.

– Слушай, ну… Как бы то ни было, нужно тебя освободить – и как можно скорее. С дубликатом браслета получилось чего-нибудь?

Токс качает ногой, на которой носит свою тюрьму.

– Я собрала его, и Ленни скопировал код на свой компьютер. Но взломать этот код ему не под силу – и не из-за недостатка мастерства. Код обладает абсолютной защитой, он не изменится, пока не будут исполнены прошитые в нем условия. Если активировать код на втором браслете, он просто будет работать в паре с первым.

– Давай посмотрим, что как пойдет. Не будем, как говорится, бежать впереди паровоза. Мне нужно связаться с родными… с мамой. Но этот сумасшедший детский дом… На кого мы его бросим? Хотя я не знаю, насколько оно все серьезно для тебя…

– Серьезнее некуда, Соль. Мы имеем дело с предсмертной волей. В нашей культуре она ненарушаема, понимаешь? Умирающий, кем бы он ни был, может оставить последнюю волю, и ее обязаны выполнить те, на кого она пала. Поэтому в прежние времена раненых врагов добивали быстро… Эльдары относятся к судьбе не так, как другие разумные.

– А в чем разница?

Токс ворошит дрова в костерке. Смотрю на ее лицо через россыпь искр.

– Мы не переоцениваем значение собственных выборов. Что предначертано, то осуществится. От нас зависит, насколько достойно мы это примем. Это называется – Meliniel ar Nínquen, а на языке проклятого Арагона – amor fati. Любовь к судьбе. Хотя во все времена были те, кто пытался избежать своей судьбы. И были герои, которые бросали судьбе вызов. Чаще всего это вело к гибели.

Потягиваюсь:

– Дай угадаю. К гибели народов?..

– По-разному. Кому какая судьба выходила. Часто именно те, кто боролся с судьбой, оказывались самыми ярыми ее исполнителями. А не пора ли нам выдвигаться? Автобус через сорок минут.

Глава 19
Я знаю, что я говорил

В коридорах и спальнях подозрительно тихо, а вот в холле уже минут десять не смолкают визги и смех. Надо проверить, что там делают детки, и сказать им, чтобы немедленно прекратили…

Малышня орет от восторга, старшие толпятся в дверях с подчеркнуто независимым видом – вроде как совершенно случайно здесь оказались, вовсе им, таким взрослым, не интересно… что именно? Протискиваюсь сквозь снажью пробку. Посреди холла стоит Алик и жонглирует четырьмя… нет, уже пятью пустыми баночками из-под йогурта. Тоненький светлый мальчик среди толпы визжащих орков… Может, они его сожрут, а? Хотя нет, нельзя – аппетит испортят перед ужином, мадам Кляушвиц сердиться будет.

Мне почему-то раньше не приходило в голову жонглировать – а ведь я умею! Сто Тринадцатая выступала с другими номерами, но основы этой техники входят в базовую программу обучения цирковых артистов. Уж точно я с этим справлюсь не хуже какого-то там человека! Наверное. Вон как раз кегли валяются. Сейчас только музыку врублю, есть у меня подходящий трек на телефоне…

Включаю музыку, подбираю кегли, секунд десять слушаю, настраиваясь на ритм. Вызываю из глубин моторной памяти технику – спасибо тебе, Сто Тринадцатая… Начинаю с четырех кеглей, потом, глядя Алику в глаза, беру еще сразу две. Детки просекают фишку и наперебой протягивают ему новые банки из-под йогурта. Алик невинно улыбается и принимает вызов – у него уже семь предметов! Ладно, он сам напросился… беру восьмую кеглю. Хитрость – четным числом предметов жонглировать проще. Ну что, детка, жалеешь уже, что вздумал тягаться с профи? Ничего, ты всегда можешь выйти на лестницу и немного поплакать. А тут еще и музыка ускоряется – не зря я выбрала именно этот трек!

Волосы Алика липнут к вискам – намокли от пота; но дыхание ровное. Он подхватывает еще одну баночку! Восемь против восьми. Пару минут надеюсь, что Алик сдуется и сдастся или облажается – не тут-то было… Ладно, не отступаться же. Детки протягивают мне с десяток кеглей, беру еще одну. Девять – это уже тяжко даже для профи. Сосредотачиваюсь на ритме, но по радостному визгу малышни ясно, что Алик тоже взял девятый предмет. Зараза! От злости сбиваюсь и роняю одну из кеглей – по разочарованному «у-у-у» понимаю, что зрители это заметили. Ну да ладно! Беру вместо нее две. Вот теперь это настоящий вызов, и музыка снова ускорилась… дернул же меня черт поставить этот трек!

– Одиннадцать! У него одиннадцать! – орут детки.

Надо же, вы вдруг считать умеете, эйнштейны мелкотравчатые! А на занятиях я от вас не могла этого добиться ни за какие коврижки.

Музыка заканчивается на драматической ноте, что как бы маскирует мое поражение… нет, нифига не маскирует. Детки толпятся вокруг Алика, хлопают, визжат, обнимают его, а мелкая девочка торжественно вручает ему карамельку, только что вынутую изо рта. Ну и пожалуйста, каков герой, такова и награда… Ладно-ладно, неблагодарные снага, сотворили себе кумира, так попросите у меня еще «всего полчасика» попрыгать перед отбоем!

Алик проталкивается ко мне через толпу восторженных поклонников:

– Соль, я пришел тебя украсть.

– Эх, я бы охотно тобой укралась! – сколько у нас уже не было того-этого? Дня четыре, а то и все пять. – Но сегодня моя очередь укладывать спать этих малолетних террористов. Думаешь, их легко будет угомонить после цирка, который ты тут устроил? Мы стараемся все шумные игры с утра проводить, а то будут до ночи куролесить.

– Ничего страшного, я тебя подменю, – Токс, по обыкновению, неслышно появляется в дверном проеме. – Иди погуляй.

– Спасибочки! За мной должок.

Мы с Аликом выходим в сгущающиеся сумерки – вечера уже прохладные, потому подхватываю на ходу толстовку. Сворачиваем на соседнюю улицу. Алик прижимает меня к стене, целует в губы – сперва бережно, ласково, а потом с вызовом.

Эх, ну и зачем это делать на улице? Меня уже чуть ведет от запаха его разгоряченного тела, от его рук, от губ… А до комнаты Алика минут десять ходу, к нам еще дальше… Беру себя в руки и терплю, старательно отвечая на поцелуи. Алик – человек, он… хороший, просто не совсем понимает.

Дело в том, что снага по-другому устроены в этом плане. Мы ближе к животным, нам вообще не нужны прелюдии эти все. Все должно быть просто, а главное – взаимно. От запаха возбужденного партнера мы заводимся мгновенно – это как удар электричеством через все тело, только чертовски приятный. И после этого уже до смерти хочется без затей совместить то, что совмещается, и урвать у матери-природы гормональное вознаграждение за попытку передачи генов. Урвать, что характерно, на халяву – глупенькая природа про контрацепцию ничего не знает.

Но я еще помню, как это – быть человеком, и стараюсь с пониманием относиться к попыткам Алика установить вот эту… эмоциональную близость, что ли. Даже когда трахаться хочется почти до боли, как, например, теперь… Ладно, вроде прилично поцеловались, можно уже спросить:

– К тебе?

– Нет, – Алик загадочно улыбается. – И не к вам в мастерскую, не сразу, по крайней мере. Я хочу тебе кое-что показать. Тут недалеко. Доверься мне.

Давлю чуть не сорвавшееся с губ «да чего я там не видела». Наверное, Алик прав… Встречаемся мы урывками, ради перепихона – иногда основательного, но чаще, честно говоря, быстрого. Человеку этого недостаточно… Наверно, парню хочется секса в необычном месте. Можно пойти навстречу, не так уж много я для Алика делаю. Ничего, если честно, я для него не делаю.

Выдавливаю улыбку. Алик берет меня за руку – его ладонь слегка потная, он волнуется. Идти, по счастью, недалеко – всего-то пару кварталов в горку. Заходим в подъезд обычной четырехэтажки – кодовых замков здесь не существует как явления. Поднимаемся по разрисованной граффити лестнице. По запаху понимаю, что Алик нервничает. Черт, а я уверена, что это вообще о сексе? Вдруг… ловушка? «Доверься мне»… Мясник из кожи вон лез, чтобы меня заполучить, но он по крайней мере пытался сделать это честно на свой манер; а вдруг нашелся не такой щепетильный претендент? Мешок на голову и… Нет, конечно, так просто меня не взять, но мало ли на Тверди всяких фишечек, о многих я наверняка даже не знаю. Алик… вроде хороший парень, но ему же деньги на учебу нужны…

Алик распахивает люк, ведущий на крышу. Протягивает мне руку. Спрашиваю:

– Что там?

– Увидишь.

Нет, вроде бы запах не меняется, нервозность не нарастает. Глупо будет сейчас разворачиваться и уходить. Захотят – догонят. Да и вообще, Алик же знает, где я живу и работаю… Если за мной придут туда, то еще зацепят кого-нибудь… Проще уж встретить угрозу на крыше, в лучших традициях низкобюджетных боевиков.

Принимаю его руку – из вежливости, карабкаюсь я лучше, чем он – и поднимаюсь на крышу. Здесь свежий ветер с моря и вид на половину города, подернутого сумерками. Корабли на рейде мигают зелеными и красными огнями. Окна жилых домов одно за одним загораются теплым светом. Горизонт обрамлен смутными силуэтами далеких холмов.

Красиво… И да, никого, кроме нас. Все-таки не ловушка. Но что тогда?

Алик широко улыбается и поднимает большой эмалированный таз. Под ним на белой клеенке – бутылка вина, пара граненых стаканов, виноград, магазинная нарезка сыра в пластиковой упаковке… и свечи. Честное слово, настоящие восковые свечи – и Алик их зажигает.

Отступаю к люку:

– Аль, ты же сам говорил, что мы не будем делать это сложным!

– Я знаю, что я говорил! Но все ведь… меняется, Соль. Давай просто… побудем вместе.

Замираю, не в силах ни подойти к нему, ни отступить к люку. Похоже, ловушка все-таки, пусть и не того рода, что я ожидала. Алик… наверное, я отношусь к нему… потребительски. Я не дурачусь, чтобы получить повод смеяться от одного только счастья, что он рядом. Мы не гуляем, держась за руку, не беседуем по душам, не читаем вместе любимые книги – страничку я, страничку он… даже не пишем друг другу ничего за рамками «сегодня у тебя или у меня? во сколько?» Алик безусловно всего этого заслуживает! А вот я… я не готова.

В прошлой жизни я верила, что любовь к мужчине, отношения с ним – главное в жизни женщины.

И эта вера слишком дорого мне обошлась.

– Я помню, что я говорил, – отчаянно повторяет Алик. – Дурак был тогда, что ж теперь. Но ведь многое с тех пор изменилось. Соль, ты классная, крутая… и правда многое для меня значишь. Но пойми, я же не игрушка из магазина для взрослых. Мы могли бы…

– Нет, Аль. Мы не могли бы. Я не… ладно, не важно. Прости. Я пойду.

Разворачиваюсь и ныряю в лестничный люк. Перепрыгиваю через перила, чтобы сбросить мышечное напряжение. Выхожу из подъезда. Здесь пахнет уже не морем, а помойкой, подгоревшими котлетами из чьего-то окна и кошачьей мочой.

Смахиваю слезы и иду домой.

* * *

– Вот тут, на столе, вчера лежал шнурок, – в мелодичном голосе Токс явственно сквозит раздражение. – Ты случайно не знаешь, где он может быть?

– Э-м-м… Совершенно не нужный никому черный шнурок?

– Очень нужный кое-кому черный шнурок. У кое-кого на нем штаны держатся.

С появлением Дома Токс перестала наконец донашивать старый хлам и прикупила несколько шмоток в «Голым не останешься». Надо ли говорить, что на ней они смотрятся как топовая коллекция от кутюр, хотя на ее длиннющие ноги и тонкую талию там ничего и не нашлось по размеру. А вот качество шмотья… на уровне «Голым не останешься»; в названии магазина явственно не хватало добавки «пока швы не разойдутся».

– Ну, слушай, шнурок валялся тут с таким гордым, независимым, никому не нужным видом… Ленни им вчера какие-то шлейфы в системнике подвязал. А ты, кстати, не знаешь, кто вчера опять извел весь шампунь на свои дивные эльфийские локоны?

Минут десять я ищу для Токс другой шнурок, а она укладывает мои грязные волосы так, что они почти не выглядят свалявшейся паклей. Смотрю на часы в мобильнике:

– Так, если мы не выйдем прямо сейчас, то троглодиты проснутся и сожрут воспитательниц. Это будет невыгодно, мы им только вчера зарплату выплатили…

Вяло переругиваясь, наскоро собираемся и спускаемся по лестнице. Токс выходит раньше меня – я едва не врезаюсь ей в спину, потому что она застыла столбом. Спинным мозгом чувствую, что улица стала… другой, но не сразу понимаю почему.

Она шествует к нам по середине проезжей части – разумеется, ни одному водителю электромобиля даже в голову не придет сейчас здесь ехать, это их проблема, как они будут искать обходные пути. Родной до боли растрескавшийся асфальт словно бы преобразуется под ее ногами то ли в мягчайший из ковров, то ли в нежнейшую из трав – хотя вроде бы остается прежним. Панельки таращатся глазами окон в благоговейном ужасе. Здесь никогда не было никого подобного… и не должно быть.

Женщина… не уверена, что тут вообще подходит это слово, она больше похожа на языческую богиню, на персонификацию прекрасной и неумолимой стихийной силы… ну, в общем, она явно направляется к Токс и говорит:

– High Lady Toktoriel, Silver Star of Inis Mona. Have you been doing well all these days?

(Высокая леди Токториэль, Серебряная Звезда Инис Мона. Как поживала ты все эти дни?)

Слова любезные, и даже на губах что-то вроде улыбки – но под этим всем, как бурное течение под тончайшим льдом, кипят чувства, природа которых мне не ясна. Но это… недобрые чувства.

Голос Токс звучит сдавленно:

– High Lady Irendis, with all due respect, you shouldn’t be here. Sakhalin is forbidden for our kind… your kind. (Высокая госпожа Ирендис, при всем уважении, тебя не должно здесь быть. Сахалин запретен для нашего рода… твоего рода.)

Часто моргаю. Кажется, все-таки это просто женщина в изысканном дорожном платье… эльфийка, друидка. Невероятной красоты, как и все они. Но что-то в ней есть кроме высокой груди, тонкой талии, белокурых локонов и всего этого набора клише, любимого маркетологами… нездешнее совершенно. Словно бы отпечаток света, не похожего на любой из тех, что возможны в физическом мире.

И внутри этого света змеится тьма. Великолепно очерченные губы изгибаются в зловещей улыбке:

– There is no power in any of the worlds that can forbid a mother to grieve for her only son. I’m not sure if you’ve been informed of his dying wish. Do you know what it was? (Ни в одном из миров не существует силы, которая способна запретить матери скорбеть по единственному сыну. Не уверена, что тебя информировали о его предсмертной воле. Знаешь, в чем она заключалась?)

Бледная Токс отчаянно мотает головой. Женщина продолжает говорить пугающе-ровным тоном:

– My only son, the light of my soul, the last heir of an ancient kin, devoted the last minutes of his life to you, the culprit of his death. With his dying will, he forbade me to curse you. (Мой единственный сын, свет моей души, последний наследник древнего рода последние минуты жизни посвятил тебе – виновнице его гибели. Своей предсмертной волей он запретил мне тебя проклинать.)

Токс бьет дрожь, голос срывается от волнения:

– There are no words with which I can express guilt and remorse. If the punishment imposed by the Circle is not enough for you, I am ready to accept whatever you choose. (Нет слов, которыми я могла бы выразить вину и раскаяние. Если наказания, наложенного Кругом, для тебя недостаточно, я готова принять любое, какое выберешь ты.)

Я словно бы прирастаю к асфальту, и это не друидская магия, это хуже – как в кошмарном сне, когда понимаешь, что сейчас произойдет то, чего ты никак не можешь предотвратить. И не потому, что эта пришлая друидка Ирендис сильнее всех магов Сахалина, вместе взятых. А потому, что Токс сама признает за ней право на месть и наказание.

Лицо Ирендис источает безжалостный свет, в голосе – убийственная нежность:

– Fear not, child, for I will not cross the dying will of my beloved son. I did not come to curse, but to bless. I brought you the blessing you deserve with the most sincere wish for the best. And your nature will do the rest. (Не бойся ничего, дитя. Я не переступлю предсмертную волю возлюбленного сына. Я пришла не проклинать, но благословить. Я принесла тебе благословение, которое ты заслуживаешь, с самым искренним пожеланием добра. А твоя природа сделает остальное.)

Рвусь броситься между ними, закрыть Токс – плевать, если Ирендис сотрет меня в порошок один движением пальца – но не могу. Парализована не только я – весь мир вокруг застыл, ожидая неизбежного. Не существует силы, способной предотвратить то, что произойдет сейчас. Лицо Токс почти прозрачно, в нем… не страх, не протест, не гнев, нет – усталое смирение, и это хуже всего.

Ирендис воздевает руки и заводит речь-песню на языке древнем, как сама Твердь. Верно, всякая вещь была названа на этом языке в момент творения – или это именование и было актом творения. Небо, асфальт, фасады панелек, я – все призваны в свидетели, и нет шансов уклониться от этого призыва. Не понимаю ни слов, ни смысла, только чувствую всем своим существом, что это как-то невероятно глубоко работает, перестраивает саму структуру реальности.

Не знаю, сколько это длится – не уверена, что, пока звучали слова, время вообще существовало. Кажется, это не кончится никогда – и вот Ирендис уже уходит прочь, не попрощавшись. Да и Моргот с ней! Бросаюсь к Токс, хватаю за плечи:

– Ты цела? Что случилось? Чего этой тетке от тебя надо было?

Токс уверенно стоит на ногах. Кровью не пахнет – она не ранена, а вот эмоции эльфов не считываются по запаху… Лицо у нее такое, словно она чудовищно далеко отсюда – но это бывало и раньше. Сейчас что-то изменилось, но не могу понять, что…

– Что с тобой? Тебе… больно? Пожалуйста, не молчи!

Токс медленно переводит взгляд на меня и резким движением сбрасывает мои руки:

– Leave me alone! (Оставь меня в покое!)

Похоже, от шока или еще от чего-то Токс забыла русский язык, который превосходно знает. Ладно, их авалонский – это почти наш английский, который я зубрила много лет в школе и в ВУЗе…

– Did she hurt you? What the hell had just happened? (Она ранила тебя? Что, черт возьми, сейчас произошло?)

Токс отворачивается и быстрым шагом идет прочь от меня. Не в мастерскую, но и не по улице, которая ведет к Дому. В другую сторону, вниз – к морю.

Догоняю ее, хватаю за руку:

– Tox, are you hurt? How can I help? (Токс, ты ранена? Как тебе помочь?)

Токс смотрит на меня так, что я невольно отшатываюсь. Это чужой взгляд. Она далеко сейчас не отсюда – от меня. Я уже не хочу знать, что она скажет. Но она говорит:

– You’re useless from now on, snaga. Leave me alone. For good. (С этого момента ты бесполезна, снага. Оставь меня в покое. Навсегда.)

Трясу головой:

– That’s not happening! You said you need me! You said it yourself! (Это не по-настоящему! Ты говорила, я нужна тебе, ты сама это говорила!)

– I know what I said! Only snaga can be silly enough to believe that it was for good. You’re out of use now, so I dismiss you. (Я знаю, что я говорила! Только снага может быть так глупа, чтобы поверить, что это было навсегда. Ты теперь бесполезна, так что я отпускаю тебя.)

Хватаю ртом воздух. Английские слова вылетают из головы, и я беспомощно шепчу:

– Это неправда! Ты не настоящая сейчас, она заколдовала тебя, эта высокородная сука! Ты нужна мне!

Токс усмехается – ее лицо сейчас такое знакомое и бесконечно чужое одновременно. Отвечает она на чистейшем русском языке:

– Сейчас это и есть настоящая я. Ты действительно поверила, что друид станет держать снага за друга, а ваших мерзких детенышей – за воспитанников? Вы были средством решить проблему, которая более не актуальна. Ни на что другое вы не годитесь, народ рабов.

Она тянет руку и толкает меня на землю, в грязь. Все боевые навыки сейчас бесполезны, словно их нет – не тот бой, в котором я могу победить.

Без единой мысли оцепенело смотрю, как Токс уходит прочь от меня. В сознание не вмещается одно простое слово – навсегда.

Глава 20
Между дьяволом и глубоким синим морем

Ленни отрывается от монитора, что случается не так уж часто:

– Соль, тут такое… лучше бы тебе это увидеть, ага.

Пока я подхожу, он смотрит на меня с сочувствием и тревогой.

– Я в порядке, не переживай так. Чего там у тебя?

– Это с нашей камеры на входе, днем сегодня…

Действительно, на входе в гараж Ленни зачем-то установил камеру. Нравится ему ощущение, что он контролирует пространство. Хорошо хоть внутри камер не напихал: кхазады трепетно относятся к приватности – ну если речь не идет о деньгах, конечно.

– Давай, врубай уже, не тяни резину.

Ленни отчего-то медлит несколько секунд, потом запускает запись. Почти минуту на ней не происходит ничего, только ветер вяло гоняет пустой бумажный пакет. Потом… у меня перехватывает дыхание. К двери гаража спокойным шагом подходит Токс, открывает ее своим ключом, заходит внутрь. Ленни проматывает запись вперед.

– Всего две с половиной минуты.

На втором отрывке Токс так же спокойно выходит, запирает дверь и уходит из поля зрения камеры. На ней та же одежда, что была два дня назад, волосы, как обычно, собраны в хвост, лицо… совсем ничего не выражает.

– Ленни, ты понял, зачем она приходила? Хотела что-то забрать?

– Не знаю… Если только что-то небольшое, сумки-то при ней нет. Деньги – там есть и ее доля – она не брала, их столько же, сколько было утром. Оружие тоже на месте все, включая ее пистолеты. Может, что-то из своей ювелирки или алхимии… в этих завалах Моргот ногу сломит. Или небольшую шмотку, или что-то… ну, ваше, женское.

– А во сколько она приходила?

– В два пятнадцать.

– Ты же в это время по вторникам на мясоторговую базу ездишь?

– Да, всегда. А у тебя в два начинаются занятия со средней группой. Токс знала, что нас точно не будет дома. Соль, ты ведь понимаешь, что это значит?

Ленни робко опускает мне ладонь на плечо, чуть сдавливает его. Это очень для него нетипично – кхазады консервативны и обычно по возможности избегают физического контакта с представителями противоположного пола вне семьи. Судя по запаху пота, Ленни волнуется.

Прячу лицо в ладонях:

– Да я уже ни черта не понимаю…

– Это значит, что ты не виновата ни в чем! Токс не была… под воздействием. Даже если бы была два дня назад, то точно не сегодня. Подавление воли в принципе не может длиться так долго. Скорее всего, его и не было вовсе – с друидами такие штуки невозможны даже для более сильных друидов. Ты не виновата, Соль. Ты ничего не могла сделать. Она просто ушла от нас… как-то так, ага.

– Но почему?.. Ты же говорил, эльдары умеют быть благодарными.

– Иногда. А умеют и не быть. Соль, ты только не плачь пожалуйста…

– Не буду. Мне же к детям завтра, они сразу учуют следы слез по запаху… Все, я спать. Устала.

Какой бы преданной, разбитой и опустошенной я себя не чувствовала, орда малолетних снага каждый день нуждалась в том, чтобы кто-то организовывал их жизнь, разнимал драки, вытирал сопли, орал на них, раздавал затрещины и оставался теперь уже единственным взрослым, который за них в ответе. Хуже всего было, когда они начинали ныть «А когда уже Токс придет, нах? Она обещала дальше рассказать про Куруфина, ска!» Деваться некуда, приходилось как-то отвечать. Я должна была удержать их на плаву – и это удерживало на плаву меня саму.

Потому что в редкие минуты праздности накатывала ненависть. Не к Токс – к себе самой. Я же клялась, что не повторю ошибок прошлой жизни! А тогда меня тоже предупреждали… как и теперь.

Безликий из тени сказал: «Слово „снага“ означает раб. Они будут говорить тебе, что времена изменились. Вот только природа разумных – она не меняется».

Мясник, которого я тогда держала за главное зло, говорил, что для эльдаров низшие расы – расходный материал. Я думала тогда – ничего-то он не понимает. Но, похоже, это я оказалась тем, кто ничего не понимал.

Да даже, как это ни странно, и сама Токс предупреждала: «Эльдар к западу от Суэца не отвечает за то, что делает эльдар к востоку от Суэца». А мы сейчас к востоку не только от Суэца, но и от всего, то есть от всего вообще.

А я не слушала никого, никого… Токс была буквально первым, кого я увидела в этом мире – и я привязалась к ней, как неразумный утенок. Поверила, что она поможет мне связаться с домом… хотя она даже не обещала этого. Не задумывалась, что когда мы делали что-то вместе, весь риск, все травмы падали на меня, а Токс… просто делала снаряжение – оснащала своего рабочего юнита. Токс приручила меня, как дикое животное – и выкинула на обочину, едва во мне отпала надобность. Почему отпала? Возможно, эта Ирендис каким-то образом сняла с нее браслет. Ленни говорил, это невозможно, ну так то для него… Зачем Ирендис сделала это, если явилась, наоборот, мстить за сына? Да кто их вообще разберет, этих друидов с их непомерно богатым внутренним миром.

Но ведь преступление Токс состояло в том, что она повела эльфов в бой ради защиты представителей другой – низшей – расы… Хотя – ну откуда я это знаю? От Токс. А, вроде приговор был опубликован в газетах – так то авалонские газеты. Что вообще правда, кому можно верить?

Может, лучше просто перестать на этом циклиться?

Ленни выглядел довольно спокойным, он замкнулся, ушел в себя. Честно говоря, не знаю, как развивались его отношения с Сергей, было ли там вообще чему развиваться. Однажды я случайно вышла во двор без шапочки – недобрососедское поведение для снага с нашими чуткими ушами! – и услышала кусочек его разговора с мадам Кляушвиц:

– Мам, ну хорош уже выдумывать! У тебя собственная свадьба на носу, а ты мою планируешь? У нас… не выйдет ничего. Сама посуди, кто она – и кто я… Она такая сильная, крутая… красивая. А я – никто, пустое место, ага. Она ведь и не замечает меня.

Пожимаю плечами. Ленни загоняется – милая айну Сергей его очень даже замечает, он сам ведет себя как тюфяк. Впрочем, какое мое дело… А, пожалуй, такое, что теперь, когда я больше не компаньонка высокородной друидки, мне, незамужней девице, не слишком-то прилично жить в этом доме. Кхазады очень щепетильны в таких вопросах, хотя мы с Ленни и спим под разными крышами – он в доме, я в мастерской. Но, если честно, Ленни нередко засыпает за работой, прямо в компьютерном кресле, наполняя мастерскую немелодичным храпом. Наверно, это не считается.

Да и зачем мне оставаться здесь, если вдуматься? Мадам Кляушвиц все равно уже готовит в Доме, и там есть бельевая кладовка, куда вполне можно втиснуть койку. А здесь повсюду разбросаны вещи Токс, у меня совершенно нет сил их убрать… Даже ее спальный коврик так и лежит расстеленный, и каждое утро я осознаю заново, что теперь он пуст. Недоделанная ювелирка до сих пор валяется разбросанная по столам; поверх кучи деталей – копия браслета. Я так и не смогла понять, что Токс все-таки забрала из мастерской, зачем возвращалась. Да и не все ли равно… Надо собраться с духом, упаковать свое барахло и съехать в Дом. Вот только времени на это все нет.

В самые черные моменты я уже почти жалела, что достала для Мясника ту кассету. Тогда служба у него казалась концом жизни… Но ведь он никогда не кинул бы меня вот так, без видимой причины, мимоходом, даже не удосужившись потратить пару минут на объяснения!

Ко всем этим проблемам добавилась еще одна, которая чем дальше, тем больше их усугубляла. Раньше я не осознавала, насколько это значимо – первое время еще плохо чувствовала новое тело, а потом у меня был Алик… Да, секс для снага – потребность куда более весомая, чем для людей; пренебрежение ею вызывало легкое, но непроходящее раздражение, и быстрая самопомощь в ванной делала в итоге только хуже. Я стала избегать попадания в плотную толпу, потому что от запаха и случайных прикосновений посторонних мужчин меня дергало. Хорошо хоть в Доме все постоянные работники, кроме Ленни, были женщинами.

Казалось бы, проблема имела простое решение. Поронайск – портовый город, здесь хватает баров, при которых сдаются комнаты с почасовой оплатой. Мужчины и женщины всех рас, возрастов и типажей наводняют их каждый вечер – напитки покрепче, слова покороче… Есть, наверно, своя прелесть в том, чтобы от души потрахаться с кем-нибудь, не зная его имени – и не собираясь узнавать. Я же свободная взрослая женщина. Да, конечно, директор детского дома… но если кто-то меня там узнает, всегда можно парировать: а ты сам или сама зачем в такие места ходишь? Погоду или тонкости устройства сибирских защитных орнаментов обсуждать? А потом, мы же снага, почти животные, от нас другого поведения и не ждут… Вот именно это соображение меня и останавливало. Кажется, если я признаю это – дороги назад не будет.

Немного помогало сбрасывать энергию в физические упражнения. Я с ужасом обнаружила, что запустила себя и начала терять форму – трюки, которые еще три месяца назад получались сами собой, теперь выходили с пятого на десятое. Это было некрасиво по отношению к Сто Тринадцатой, оставившей мне такое великолепное наследство. С тенью я теперь тоже тренировалась больше – теперь, когда Токс здесь не было, этим можно было заниматься прямо в мастерской, раньше-то приходилось искать укромные места, потому что Токс не любила тень, считала чем-то вроде тьмы. Может, тень и есть тьма. Я обнаружила, что когда грустишь или злишься, тень удается собрать в достаточно плотные комки. Если потратить на лепку минут пятнадцать, теневой шарик мог, например, покачнуть тонкие ветки дерева. Ерунда по сравнению с ударом кастета, но в каких-то условиях может быть полезно.

Главной проблемой, как это ни банально, оставались деньги. Премия от Мясника здорово нас выручила, зато доход от ювелирки мы потеряли – трем последним клиентам даже пришлось выплатить неустойку. Я подбила бюджет – основные траты мы пока закрывали, но неумолимо надвигалась осень, а с ней – потребность в куртках и ботинках. А Ленни, как назло, именно сейчас не мог найти никаких выходов на тягу – то ли контрабасы стали умнее прятаться, то ли поток сократился из-за катастрофы на камчатских приисках; скорее, и то и другое сразу.

Можно было, конечно, сходить к Мяснику и узнать, какая у него найдется для меня работа… но, очевидно, выгоднее дождаться, когда он что-то предложит по своей инициативе. А потом, в глубине души я опасалась, что если приду к Мяснику, то уйти уже не смогу… и нет, не потому, что он меня не отпустит. Ясно, что наше общение каким-то образом продолжится, снага-хай и правда должны держаться друг друга – но приходить к нему сейчас, когда я слаба и неустойчива, было бы ошибкой. В общем, я продолжала дергать Ленни, чтобы он нашел хоть что-нибудь. И однажды вечером он как будто нехотя позвал меня к своему компу:

– Вот у этих может быть тяга… Фиг поймешь, они пишут «товар». Но маршрут совпадает вроде, со стороны приисков яхта пришла. И еще некоторые детали… Процентов семьдесят вероятность, что это наши клиенты. Но вот в чем проблема: товар они на яхте держат, то есть слить за борт могут за пару секунд из любой точки. Есть и хорошая новость: с товаром остаются всего два охранника. Меняются пары раз в три дня – завтра ближайшая смена.