Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Ян Громов
Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Я стоял на полигоне, кутаясь в воротник шинели, которая, казалось, грела не лучше ситцевой рубахи. Ветер швырял в лицо сухую снежную крупу.
В кармане лежала телеграмма от Каменского, пришедшая вчера вечером. Короткая, как удар хлыста: «Работайте. На Петербург не оглядывайтесь. Мне нужен результат».
Старик рисковал всем. Если мы провалимся, если «чудо-оружие» замерзнет и превратится в металлолом – его съедят заживо придворные шакалы. И нас вместе с ним.
– Третья батарея к стрельбе готова! – прокричал сквозь ветер командир – молодой поручик с красным от мороза носом.
Глаза у парня горели. Ему плевать было на интриги Барклая. Ему дали в руки власть над громом, и он жаждал её применить.
– Цель – квадрат двенадцать! Дистанция – шесть верст! Осколочно-фугасным! Взыватель на удар!
Я смотрел вдаль. Шесть верст. Там, на заснеженном поле, чернели срубы, имитирующие вражеские укрепления.
Это была выборочная проверка. Мы взяли снаряды из новой партии. Той самой, что должна была обеспечить боекомплектом первые восемьдесят орудий. Взрыватели для них мы, ради ускорения темпа, заказали у московских часовщиков и механиков-частников – завод не справлялся с токаркой такой точности.
– Огонь! – скомандовал поручик.
Привычный, но от того не менее жуткий сухой треск разорвал морозный воздух. «ТРАК!»
Четыре ствола рявкнули почти синхронно, выплюнув смерть в свинцовое небо. Снаряды ушли с воем, вспарывая плотный воздух.
Я смотрел в цель. Секунды тянулись вязко, как застывший мед.
Сейчас. Сейчас там должны встать черные столбы разрывов. Сейчас бризантная мощь пироксилина разметает бревна в щепки, доказывая, что русскому гению плевать на минус двадцать по Цельсию.
Плюх. Плюх. Плюх. Плюх.
Я моргнул, глядя в оптику.
На белом снегу, вокруг мишеней, взметнулись четыре жалких фонтанчика мерзлой земли. Маленьких, аккуратных, словно кто-то бросил камни в воду.
И тишина.
Ни грома. Ни черного дыма. Ни разлетающихся бревен.
– Недолет? – неуверенно спросил Иван Дмитриевич, стоявший рядом. Он дышал в воротник, пытаясь согреться.
– Попадание, – мертвым голосом ответил я. – Снаряды легли в квадрат.
– А… где? – он сделал неопределенный жест рукой.
– Отказы, – выдохнул я, чувствуя, как холод пробирается не под шинель, а сразу в желудок. – Все четыре. Стопроцентный отказ.
Поручик на батарее замер, глядя на нас. Его лицо из красного стало белым.
– Еще залп! – рявкнул я, срывая голос. – Беглым! Еще четыре!
Может, случайность? Может, партия бракованная?
Снова треск выстрелов. Снова вой в небесах.
И снова – четыре глухих удара о землю. Как будто мы стреляли не высокотехнологичными снарядами, а пудовыми гирями.
Болванки. Мы стреляли бесполезными железными болванками.
Восемь снарядов. Восемь отказов.
– Отставить стрельбу! – скомандовал я.
Руки в перчатках дрожали. Это была катастрофа. Не просто брак – это был системный крах. Вся наша концепция дистанционной войны, вся эта математика смерти строилась на одном допущении: когда снаряд прилетает, он взрывается. Если он не взрывается – это просто очень дорогая и сложная катапульта.
– Иван Петрович, – позвал я Кулибина.
Старик стоял у лафета, черный как туча. Он уже всё понял.
– Едем туда, – бросил я. – На поле. Мне нужен один из этих снарядов. Неразорвавшийся.
– Опасно, Егор Андреевич, – тихо сказал Захар. – А ну как рванет, когда тронем? Затяжной выстрел…
– Не рванет, – зло отрезал я. – Там нечему рвать. Там что-то сдохло. И я должен знать, что именно, пока нас всех не расстреляли за вредительство.
* * *
Мы выкопали его из мерзлой земли ломами. Стальная сигара ушла в грунт на добрый сажень, пробив ледяную корку.
Снаряд лежал глубоко в снегу.
Кулибин присел над ним, вооружившись специальным ключом.
– Всем отойти! – скомандовал он. – Если я ошибусь, одной старой головой меньше станет. А вам еще войну выигрывать.
Я не отошел. Присел рядом.
– Крутите, Иван Петрович. Вместе делали, вместе и на воздух взлетим, если что.
Механик крякнул, накинул ключ на головную часть взрывателя. Налегли. Резьба, прихваченная морозом, подалась со скрежетом.
Кулибин аккуратно, словно вынимал иглу из глаза, вывинтил латунный стакан взрывателя.
Самого заряда мы не касались. Нас интересовал механизм. Вертушка. Боек. Пружина.
Иван Петрович поднес механизм к глазам. Щурился, пытаясь разглядеть детали в тусклом свете зимнего дня. Потом снял перчатку и голой, узловатой рукой коснулся крошечного пропеллера на носу взрывателя.
Попытался провернуть.
Ничего.
Он надавил сильнее. Лопасть гнулась, но ось стояла намертво.
– Заклинило? – спросил я. – Заусенец? Кривая фрезеровка?
Кулибин поднес взрыватель к носу. Понюхал. Потом лизнул кончик пальца и провел по оси вертушки.
– Сволочи… – прошептал он с каким-то даже восхищением. – Какие же старательные сволочи…
– В чем дело?
– Смазка, Егор Андреевич. – Старик сунул мне под нос деталь. – Гляньте.
Я пригляделся. В зазорах механизма действительно виднелась субстанция, похожая на застывший воск.
– Это что?
– Это, барин, лучшее гусиное сало. Или свиное нутряное. Высший сорт. Очищенное. – Кулибин сплюнул в снег. – Московские мастера… Хотели как лучше. Для казенного заказа не пожалели. Намазали от души, чтоб скользило мягко, чтоб ржа не поела.
До меня начало доходить.
В тепле, в московской мастерской, эта смазка работала идеально. Механизм крутился как по маслу. Но здесь…
На высоте полета снаряда температура еще ниже, чем у земли. Плюс встречный поток ледяного воздуха. Скорость – два звука. Металл выстывает мгновенно.
Животный жир загустел. Превратился в клей. В камень.
Вертушка, которая должна была от набегающего потока выкрутить предохранитель и взвести боек, просто не стронулась с места. Снаряд прилетел в цель невзведенным. Безопасным, как телеграфный столб.
– «Кашу маслом не испортишь», – горько усмехнулся я, выпрямляясь. – Народная мудрость, чтоб её…
– На морозе, Егор Андреевич, масло становится клеем, – констатировал Кулибин, протирая руки снегом, чтобы смыть жир, который мгновенно задубел на холоде. – Я же писал в спецификации: «Масло жидкое».
– А они решили, что жидкое – это дешево. Что мы сэкономить решили. И намазали «богатым».
Я посмотрел на ящики со снарядами, стоящие у орудий.
– Сколько у нас таких?
Иван Дмитриевич, подошедший к нам и слышавший разговор, достал блокнот.
– В этой партии – две тысячи штук. И еще три тысячи на подходе из Москвы. Весь боекомплект первой очереди.
Пять тысяч снарядов. Пять тысяч потенциальных болванок.
Если Наполеон нападет зимой – а с учетом искривления истории, это не исключено – мы будем кидать в него железками.
– Отправить назад? – спросил Иван Дмитриевич. – Пусть переделывают. Под суд мерзавцев.
– Времени нет! – рявкнул я. – Пока довезут до Москвы, пока разберутся, пока перемоют… Месяцы уйдут! А Каменский требует отправлять обоз образно уже вчера!
Я посмотрел на свои руки. Пальцы в перчатках покалывало от мороза.
– Возвращаем боекомплект на завод. В сборочный цех.
– Что делать будете? Новые точить некогда.
– Мыть будем, Иван Дмитриевич. Мыть.
* * *
Сборочный цех, обычно сияющий чистотой и порядком, превратился в предбанник преисподней. Только пахло здесь не серой, а щелоком.
Резкий, удушливый запах стоял такой плотной стеной, что казалось, можно вешать топор. Вентиляция не справлялась.
Мы согнали сюда всех. Токарей, слесарей, даже писарей из конторы. Две сотни человек.
Вдоль длинных столов стояли десятки разных ёмкостей – от ванн и тазов, до ведер и глубоких мисок – всего, во что можно было налить растворитель.
За каждым столом сидели люди. Бледные, с покрасневшими глазами, с лицами, обмотанными мокрыми тряпками – хоть какая-то защита.
Я сидел в третьем ряду, между Кулибиным и Архипом, молодым пареньком-учеником.
Передо мной стояло корыто со щелоком.
Процесс был тупым и до безобразия монотонным.
Взять взрыватель. Ключом отвернуть защитный колпак. Погрузить механизм в щелок.
Кисточкой, жесткой щетиной, вымывать загустевшее сало. Выскребать его из каждой щели, из каждой резьбы. Щелок сушил руки. Кожа на пальцах побелела, потрескалась, саднила немилосердно. Перчатки из «резиноида» растворялись со временем или рвались, приходилось работать голыми руками или в тряпичных, которые мгновенно промокали.
– Тщательнее, Архип, – хрипло сказал я, не поднимая головы. – Вон там, под пружиной. Вижу кусок.
– Стараюсь, – просипел парень, шмыгая носом.
Сам я уже почти не чувствовал кончиков пальцев. Они превратились в чужие деревяшки. Но мозг работал четко, фиксируя каждое движение.
Промыть, продуть мехом. Проверить на свет – нет ли желтизны.
И, наконец, священнодействия.
Кулибин ходил между рядами с драгоценной бутылью. В ней плескалось специальное масло. Костяное, очищенное, не густеющее даже при минус сорока. Он капал ровно одну каплю. Одну. На ось вертушки.
– Много нельзя, – приговаривал он, как мантру. – Капля – лекарство. Ложка – яд. Лишнее масло соберет пыль и снова заклинит.
Мы работали всю ночь и следующий день. И еще следующую ночь.
Люди падали от усталости прямо у столов, спали по часу, сидя на табуретах и привалившись к стене, и снова вставали к ваннам. Рвали на себе рубахи, чтобы делать новые повязки. Захар таскал ведра с горячим сбитнем, отпаивая обессилевших, но никто не ушел.
Никто не сказал: «Это не моя работа».
Потому что те четыре фонтанчика на снегу были нашим приговором. Каждый понимал: если мы не отмоем это проклятое сало сейчас, то завтра нас будут убивать, а мы не сможем ответить.
К рассвету третьего дня я взял в руки последний взрыватель из своей партии.
Руки тряслись мелкой дрожью – усталость брала свое. Я опустил латунный механизм в грязный, черный от смытого жира щелок.
Шорк-шорк кистью. Сало растворялось, всплывая мутными хлопьями.
Чисто.
Я продул механизм. Металл засиял тусклым, чистым блеском.
Кулибин подошел, капнул масло. Прокрутил вертушку пальцем. Она зажужжала тонко, легко, свободно, вращаясь по инерции несколько секунд.
– Готово, – тихо сказал он.
Я поднялся. Ноги затекли так, что я чуть не рухнул обратно.
В цеху стояла тишина. Только плеск жидкости да тяжелое дыхание сотен людей.
Горы ящиков с готовыми, чистыми, «зимними» взрывателями росли у стены.
– Все? – спросил я, обводя взглядом зал. Лица людей были серыми, как пепел, но в глазах светилось злое удовлетворение.
– Все пять тысяч, – подтвердил Иван Дмитриевич. Он тоже мыл. Его генеральский сюртук был заляпан пятнами, руки черные по локоть.
Я вышел на улицу.
Мороз ударил в лицо, выбивая дурь из головы. Солнце вставало над Тулой, красное и холодное.
Я посмотрел на свои руки: распухшие, в цыпках и трещинах, которыми только что вручную перебрал гору смертоносного железа.
Нет в сложной технике мелочей. Нет «просто смазки». Любая ерунда, любая попытка сделать «как проще» или «как богаче» без понимания физики – это смерть.
Мороз – это великий аудитор. Он не берет взяток. Ему плевать на благие намерения.
– Отправляйте обоз, – сказал я Захару, стоявшему у дверей с тулупом в руках. – И напишите Каменскому. Батареи готовы к зимней войне.
Я вдохнул ледяной воздух полной грудью.
Мы сдали этот экзамен.
Глава 20
Я пытался оттереть щелок с рук, но это было бесполезно. Кожа превратилась в сухой пергамент – белесый, покрытый сеткой мелких трещин, которые саднили от любого прикосновения. Мы закончили. Пять тысяч взрывателей были вымыты, смазаны правильным маслом и уложены обратно в ящики.
Люди в цеху не расходились. Они сидели прямо на полу, прислонившись к верстакам, или спали, положив головы на столы, рядом с ваннами, полными черной жижи. Тишина стояла тяжелая, вязкая. Это была не тишина отдыха, а тишина полного истощения, когда нет сил даже радоваться окончанию каторжного труда.
Дверь конторы отворилась.
Я поднял тяжелый взгляд, ожидая увидеть Захара с очередным чайником сбитня или кого-то из мастеров с новой проблемой. Но на пороге стоял Иван Дмитриевич.
Глава Тайной канцелярии выглядел странно. Обычно сдержанный, застегнутый на все пуговицы человек-функция, сейчас он казался наэлектризованным. Его сюртук был расстегнут у ворота, а на губах играла улыбка.
Не вежливая полуулыбка царедворца. И не хищный оскал палача, который я видел пару раз во время допросов. Это была улыбка человека, который только что выиграл в карты саму Смерть.
В руке он держал серый листок бумаги – шифровку.
– Егор Андреевич, – негромко позвал он.
– Что, Иван Дмитриевич? – хрипло отозвался я. – Наполеон? Или крыши на складах протекли? Если честно, у меня нет сил даже на то, чтобы удивиться концу света.
Он подошел к моему столу, аккуратно разгладил листок ладонью – пальцы у него, кстати, тоже были изъедены щелоком, он работал наравне со всеми, – и подвинул бумагу ко мне.
– Это лучше, чем конец света. Это конец конкуренции.
Я пробежал глазами строчки. Буквы плясали, смысл доходил туго. «Варшава… Арсенал Великого Герцогства… Испытания… Полное разрушение… Потери…»
Мозг зацепился за знакомое имя. «Дядюшка Прохор».
Я поднял глаза на Ивана Дмитриевича.
– Сработало?
– Грохнуло так, что стекла вылетели в двух кварталах Варшавы, – с тихим торжеством произнес он. – Агентура докладывает: французы торопились. Очень торопились. Император требовал «русский секрет» на стол к Рождеству. Они собрали весь цвет своей инженерной мысли. Генералы от артиллерии, лучшие литейщики, химики… Приехал даже специальный посланник из Парижа.
Он постучал пальцем по листку.
– Они отлили копию, Егор Андреевич. Точно по тем чертежам, что наш «предатель» Федька передал им. Помните?
Я закрыл глаза, и усталость на секунду отступила, смытая волной злой, холодной радости.
Я помнил.
Помнил тот вечер в башне Кулибина, когда мы поняли, что за заводом следят, что чертежи утекают. И решили не ловить шпиона за руку, а скормить ему дезинформацию.
Кулибин тогда скрипел зубами, рисуя эскиз затвора. Внешне – идеальная копия нашего. Те же узлы, та же кинематика. Но с одной маленькой, незаметной деталью.
В месте перехода боевых упоров, там, где металл испытывает чудовищное напряжение на срез, Иван Петрович убрал галтель. Скругление. Любой инженер знает: острый внутренний угол – это концентратор напряжения. Это точка, где металл начнет рваться.
А вторую мину мы заложили в описании техпроцесса. В примечаниях к закалке. Мы указали температуру и среду, которые делали нашу вязкую тигельную сталь твердой, как алмаз, и хрупкой, как стекло.
Мы подсунули им стеклянную гранату.
– Они праздновали успех, – продолжал Иван Дмитриевич, и голос его звучал как музыка. – Собрались вокруг опытного образца. «Дядюшка Прохор» – это их главный резидент по технической части – лично присутствовал, хотел получить орден Почетного легиона. Загрузили двойной заряд пироксилина, как мы и писали в «украденных» таблицах стрельбы…
– И?
– И дернули шнур.
Иван Дмитриевич сделал паузу, наслаждаясь моментом.
– Затвор не просто разрушился. Перекаленная сталь разлетелась на шрапнель. Казенную часть разнесло в пыль. «Дядюшку Прохора» опознали только по перстню. Главного инженера варшавского арсенала собирали по частям. Шестнадцать трупов на месте, два десятка умирают в госпитале. Цех разрушен пожаром – пироксилин сдетонировал весь, что был в запасе.
Я откинулся на спинку стула.
Это было жестоко. Там погибли люди, такие же инженеры, как мы, чья вина была лишь в том, что они служили другому императору и поверили красивой бумажке. Но потом я вспомнил четыре воронки с неразорвавшимися снарядами. Вспомнил замерзшее сало. Вспомнил, что будет, если французские колонны пойдут на нас, имея такие же пушки.
Жалость исчезла. Осталась лишь сухая констатация факта: мы выиграли время.
– Значит, у них ничего нет?
– Ничего, – подтвердил Иван Дмитриевич. – Чертежи сгорели вместе с конструкторами. Образец уничтожен. А главное – страх. Уцелевшие теперь боятся этой схемы как огня. Они докладывают в Париж, что «русская система порочна и самоубийственна». Что пироксилин невозможно укротить.
Он наклонился ко мне ближе, и его глаза сверкнули.
– Мы отбросили их в каменный век, Егор Андреевич. Года на два, не меньше. Пока они разберутся, пока решатся попробовать снова… Война уже кончится. Монополия на молнии – только у нас.
Я медленно поднялся. Ноги гудели, спина не разгибалась, но внутри словно включили новый источник питания.
– Пойдемте, – сказал я. – Надо сказать Кулибину.
– Он спит, – возразил Иван Дмитриевич.
– Эту новость он будет рад услышать даже мертвым.
Мы вышли в цех.
Здесь всё еще пахло щелочью и дешевым табаком. Кулибин сидел на ящике, бессмысленно глядя на свои руки. Рядом дремал Захар.
– Мужики! – громко сказал я. Голос сорвался, пришлось откашляться. – Новость имеется!
Кулибин тяжело поднялся, подошел, шаркая ногами.
– Чего стряслось, Егор Андреевич? Опять мыть?
– Нет. Помнишь Федьку-шпиона? И тот чертеж, что ты ему рисовал? С ошибкой?
Глаза старика прояснились. Он поправил очки грязным пальцем.
– Ну?
– Дошли руки. Сделали они пушку. В Варшаве.
– И что? – настороженно спросил Кулибин.
– А то, – я слегка улыбнулся. – Рвануло. При первом же выстреле. Нет больше у Наполеона инженеров. И пушки нет. И чертежей нет. Сами себя взорвали нашей сталью.
Секунда тишины. А потом Захар крякнул и вдруг гулко, зло рассмеялся.
– Ай да Кулибин! Ай да голова! – хлопнул он себя по коленям. – Подсуропил супостату!
Мы все дружно рассмеялись. Это был не веселый смех. Это был смех людей, которые стояли на краю пропасти и увидели, как враг срывается туда сам. Смех злой, торжествующий, с хрипотцой и матом.
Кулибин снял очки, протер их краем рубахи и, глядя куда-то в потолок, пробормотал:
– Жестоко это, Егор Андреевич. Инженерная этика, вроде как… Но, Господи прости, как же красиво сработало сопротивление материалов.
Иван Дмитриевич стоял рядом, сложив руки на груди, и улыбка не сходила с его лица.
* * *
Я ждал новости от Надёжды Андреевны.
Завод жил своей жизнью: выли станки, шипела гидравлика, на плацу маршировали мои «ботаники», сбивая ноги в кровь, но я смотрел на это сквозь мутное стекло ожидания.
Все зависело от одной женщины на взмыленной лошади. От того, сумела ли она прокричаться сквозь вату петербургских кабинетов.
Она приехала под вечер, когда ноябрьская хмарь уже съедала очертания заводских труб.
Я услышал стук копыт во дворе – неровный, тяжелый. Так стучит ногами загнанный зверь, который бежал на волевых жилах. Я вылетел на крыльцо без шинели.
Вороной, которого я отдал Дуровой – лучший конь в моей конюшне, – стоял, опустив голову почти до земли. Бока его ходили ходуном, покрытые мыльной пеной, смешанной с грязью. Сама Надежда Андреевна сползала с седла, цепляясь за гриву.
– Захар! – рявкнул я. – Коня в тепло, растереть, укрыть!
Я подхватил Дурову под локоть. Она была легкой, пугающе легкой, словно из неё выпило все соки это путешествие. Лицо – серая маска, прорезанная морщинами у губ, которых я раньше не замечал.
– В кабинет, – хрипло бросила она, не глядя мне в глаза. – Водки. И запри дверь.
Мы вошли. Я плеснул ей полстакана перцовки. Она выпила залпом, судорожно выдохнула, но краска к лицу не вернулась. Она упала в кресло, вытянув ноги в забрызганных грязью ботфортах, и закрыла глаза.
– Ну? – спросил я. Сердце бухало где-то в горле. – Удалось? Хоть одну батарею?
Дурова медленно открыла глаза. В них была пустота. Такое выражение я видел у солдат после проигранного сражения, когда они понимают, что отступать больше некуда.
– Нет, Егор, – сказала она тихо. – Ни одной.
У меня внутри словно оборвался трос. Тот самый, на котором висел весь этот безумный проект, вся наша надежда встретить Наполеона огнем, а не мясом.
– Как? – выдохнул я. – Вы же говорили с Кутайсовым? С Ермоловым? Вы показали им расчеты? Фотог… рисунки воронок?
– Я показала им всё. – Она сжала кулаки. – Я орала, Егор. Я унижалась. Я пила с ними брудершафт и грозила дуэлями. Я дошла до самого верха, до тех дверей, за которыми говорят шепотом.
Она горько усмехнулась.
– Знаешь, что самое страшное? Они верят. Кутайсов загорелся. Ермолов готов был хоть завтра лично тащить твои гаубицы зубами. Но есть Барклай. И есть Система.
Дурова подняла руку, словно отталкивая невидимое препятствие.
– Это не стена, Егор. Это вата. Ты бьешь в неё, а кулак вязнет. Нет звука удара, нет боли, просто тишина. Приказ подтвержден. Глубокий резерв. Нижний Новгород. Казань. «Для формирования учебных парков и досконального изучения ресурса стволов».
– Изучения ресурса⁈ – я сорвался на крик. – Какого, к дьяволу, ресурса? Война на носу! У нас стволы из тигельной стали, они вечные!
– Им плевать, – устало бросила она. – Им нужен покой. Им нужно, чтобы в отчетности всё сходилось. Экспериментальное оружие в первой линии – это риск. Риск для карьеры, риск для репутации. Если твоя пушка заклинит – виноват будет тот, кто её туда поставил. А если мы проиграем войну обычным оружием – ну что ж, такова воля Божья и сила узурпатора. За это ордена не снимают.
Она потянулась к внутреннему карману мундира, достала конверт с сургучной печатью Военного министерства и швырнула его на стол. Он проскользил по полированной поверхности и докатился до груди.
– Вот предписание. Срок – неделя. Снять батареи с довольствия, разобрать, упаковать в ящики, смазать и отправить обозом на восток. Охрану – удвоить, чтобы, не дай Бог, ни один шпион не увидел. Секретность, понимаешь ли. Мы будем прятать наше лучшее оружие так надежно, что сами не найдем, когда припечет.
Я смотрел на конверт. Белый прямоугольник с двуглавым орлом. Похоронка.
Если я выполню этот приказ, я предам не себя. Я предам Кулибина, который плакал над лафетом. Предам Ефима с его охотничьей сеткой. Предам тех парней, что мыли взрыватели, сдирая кожу в кровь. Предам Россию, в конце концов, оставив её голой перед французской сталью.
– Я не выполню этот приказ, – сказал я спокойно. Спокойствие было ледяным, мертвым.
Дурова дернулась.
– Егор, очнись. Это трибунал. Расстрел перед строем. Ты полковник. Ты присягал.
– Я присягал Империи, а не идиотам в эполетах, которые боятся собственной тени.
Дверь отворилась снова. Бесшумно, как всегда. Иван Дмитриевич.
Он стоял в дверях, и по его лицу я понял – он всё слышал. Или знал заранее. У него свои каналы.
– Машина запущена, Егор Андреевич, – сказал он ровно, проходя в кабинет. – Фельдъегеря с дубликатом приказа уже скачут в Тулу. Губернатор получит копию завтра к обеду. Если вы начнете саботаж сейчас, вас арестуют до заката. Завод опечатают, людей разгонят.
– И что вы предлагаете? – Я повернулся к нему. – Сдаться? Грузить пушки на возы и везти их в Новгород, в самый глубокий подвал?
Иван Дмитриевич подошел к карте, висевшей на стене. Провел пальцем по линии, соединяющей Тулу и Москву.
– Официальный путь закрыт. Стена. Вата. Называйте как хотите. Пробивать её лбом бессмысленно – только лоб расшибете.
– У вас есть идея получше?
Он обернулся. В его глазах светился холодный, расчетливый огонек игрока, который идет ва-банк.
– Есть один человек. Один-единственный во всей этой прогнившей вертикали, кому плевать на министерские циркуляры. Тот, кто ходит под Богом и Императором, но слушает только свою ярость.
– Каменский? – догадался я.
– Граф Михаил Федотович сейчас в Москве. В своей резиденции. Он зол, он болен, он ругается со всем светом. Говорят, он выгнал вчера курьера из Петербурга, спустив его с лестницы.
Иван Дмитриевич посмотрел на часы.
– Если мы выедем сейчас, не жалея лошадей, к утру будем в Первопрестольной.
– Он нас не примет, – возразила Дурова, поднимаясь в кресле. – Его адъютанты – церберы. К нему сейчас генералы записаться не могут.
– Генералы – не могут, – согласился Иван Дмитриевич со змеиной улыбкой. – А Глава Тайной канцелярии с «чрезвычайными обстоятельствами» – прорвется. В крайнем случае, я знаю, на какие мозоли наступить его секретарю.
Я посмотрел на конверт с приказом. Потом на портрет Императрицы на стене. Потом на своих соратников – измученную женщину-улана и стального шпиона.
– Надежда Андреевна, – сказал я. – Вы остаетесь за старшую.
– Что⁈ – Она вытаращила глаза. – Я? Командовать заводом?
– Держите оборону. Тяните время. Приедут фельдъегеря – поите, кормите, теряйте их бумаги, устраивайте показательные смотры, ломайте оси на телегах. Делайте что хотите, но чтобы ни одна пушка не покинула ворота завода, пока я не вернусь. Или пока меня не арестуют.
– А если арестуют? – тихо спросила она.
– Тогда взрывайте всё к чертовой матери. Цеха, станки, склады. Чтобы ни Барклаю, ни Наполеону не досталось.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.
– Будет сделано, командир.
– Иван Дмитриевич, – я схватил шинель. – Велите закладывать. Самые быстрые сани. Мы едем в Москву.
* * *
Дорога до Москвы стала смазанным пятном из снега, ветра и тряски. Мы загнали сменных лошадей на трех станциях. Мы не спали, поддерживая силы крепким кофе с коньяком из фляжки Ивана Дмитриевича.
Москва встретила нас свинцовым небом и колокольным звоном. Город жил в тревожном ожидании. Здесь, в отличие от чопорного Петербурга, войну чуяли ноздрями.
Резиденция главнокомандующего на Тверской напоминала растревоженный улей, но улей, застывший в ожидании удара. У подъезда толпились кареты, курьеры бегали, скользя подошвами по наледи. Охрана была усилена – уланы в плащах стояли через каждые десять шагов.
Иван Дмитриевич, не сбавляя шага, прошел сквозь строй, сунув под нос дежурному офицеру какую-то бумагу с золотым тиснением. Офицер побледнел и отшатнулся, давая дорогу.
Мы шли по анфиладам, где шептались раззолоченные адъютанты и штабные крысы. На нас косились – два человека в дорожной одежде, заляпанной грязью, с лицами, серыми от бессонницы.
– К графу нельзя, у него совещание… – попытался преградить путь молоденький поручик у высоких дубовых дверей.
Иван Дмитриевич даже не остановился. Он просто посмотрел на парня – взглядом вивисектора, выбирающего место для разреза. Поручик сглотнул и отступил.
Двери распахнулись.
Огромный зал был забит картами. Столы сдвинуты. В углу жарко топился камин.
Граф Каменский стоял у окна, опираясь на палку. Он постарел с нашей последней встречи. Спина сгорбилась еще сильнее, седые волосы были взлохмачены. Вокруг него стояли генералы – те самые люди, которых я видел на полигоне.
При нашем появлении разговоры стихли.
Каменский медленно обернулся. Его выцветшие, слезящиеся глаза нашли меня. В них не было удивления. Только усталая злость.
– А… Чародей явился, – проскрипел он. Голос был похож на звук жерновов, перемалывающих камни. – И главный заплечных дел мастер с ним. Явились, не запылились.
– Ваше сиятельство, – я поклонился, не сгибая спины. – Дело государственной важности. Жизни и смерти.
– Знаю я ваши дела, – он махнул рукой. – Опять про пушки свои скулить будете? Приказ видели?
– Видели.
– Ну так исполняйте! – рявкнул он вдруг, и в голосе прорезалась прежняя мощь. – Или вы думаете, я здесь в бирюльки играю? Думаете, мне нравится прятать клыки в карман? Меня со всех сторон обложили! Сверху – Петербург, снизу – интенданты-воры, сбоку – французы! Живу как желудь – кругом одни дубы и каждая свинья тебя сожрать хочет! ©
Генералы одобрительно закивали.
– Михаил Федотович, – тихо, но отчетливо произнес Иван Дмитриевич. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать приказы министерства. У нас есть информация. О личном интересе… третьей стороны.
Каменский прищурился. Он знал начальника Тайной канцелярии слишком хорошо, чтобы принять это за пустой блеф.
– Третьей стороны, говоришь?
Он помолчал, буравя нас взглядом. Потом резко ударил палкой по паркету.
– Вон! – гаркнул он свите. – Все вон! Оставьте нас!
Генералы, возмущенно перешептываясь, потянулись к выходу. Зал опустел.
– Ну? – Каменский тяжело опустился в кресло. – Выкладывайте. Только быстро. У меня мигрень такая, что хочется голову отрубить.
– Не здесь, – сказал Иван Дмитриевич, оглядывая лепнину потолка и тяжелые портьеры. – Стены имеют уши, граф. Даже ваши стены.
Каменский замер. Потом криво усмехнулся.
– Параноики… Все вы параноики. Ладно.
Он с трудом поднялся.
– Воздухом подышать хочу. Душно здесь. Смердит чернилами и страхом. Идемте.
* * *
Мы вышли через черный ход, минуя парадное крыльцо.
Набережная Москвы-реки была пуста. Ветер гнал по льду поземку, серые прогалины воды парили на морозе. Москва-река ещё не встала окончательно, но уже дышала зимой.
Личная охрана графа – десяток угрюмых гренадеров, преданных ему лично, как собаки, – мгновенно оцепила периметр. Они создали вокруг нас «вакуум безопасности». Прохожих заворачивали за сотню метров. Любой, кто попытался бы приблизиться, получил бы пулю или штык без предупреждения.
Мы остались втроем на продуваемом ветру пятачке. Под ногами хрустел снег пополам с песком.
Каменский кутался в шубу, глядя на темную воду.
– Говори, Воронцов, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты рискуешь головой, явившись сюда без вызова. И ты, Иван, тоже. Если то, что вы скажете, не стоит моей мигрени – сгною обоих.
Я подошел к самому парапету. Холодный ветер ударил в лицо, выбивая остатки сонливости.
– Ваше сиятельство, – начал я. – Вы знаете, что будет весной. Наполеон перейдет Неман. С ним будет шестьсот тысяч штыков. Вся Европа.
– Удивил, – буркнул граф. – Я это в каждом рапорте пишу.
– Вы знаете нашу тактику. Отход. Скифская война. Изматывание.
– И что? Ты приехал учить меня стратегии, полковник?
– Нет. Я приехал сказать, что эта тактика принесла бы успех во времена Петра. Но не сейчас. Наполеон – это не Карл Двенадцатый. Он быстрее. У него артиллерия, которая перемалывает города. Если мы будем просто отступать… мы сожжём Москву.
Каменский дернулся, словно от удара. Развернулся ко мне.
– Прикуси язык, – прошипел он. – За такие слова…
– Москву сожгут, Михаил Федотович! – я повысил голос, перекрикивая ветер. – Я знаю это. Я чувствую это. Если мы не дадим ему бой на границе. Не генеральное сражение стенка на стенку, где мы ляжем костьми. А бой новый. Технологический.
Я шагнул к нему, глядя в глаза старому фельдмаршалу.
– Восемьдесят стволов. Восемьдесят моих гаубиц. Это инструмент, который может взломать его порядок. Мы можем выбить его артиллерию, пока она разворачивается. Мы можем уничтожить его штабы до того, как они отдадут приказ. Мы можем заставить его истечь кровью на первом же шаге.
– Я знаю! – рявкнул Каменский. – Я видел! Ты думаешь, я идиот? Я писал об этом! Но есть приказ!
Он ткнул палкой в сторону Кремля, потом куда-то в сторону севера.
– Там решили иначе! Я солдат, Воронцов. Я не могу поднять мятеж ради твоих железок.
– Вам не нужно поднимать мятеж, – тихо вступил Иван Дмитриевич. – Вам нужно просто… закрыть глаза.
