Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Ян Громов
Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Я тихо отворил тяжелую дубовую дверь, стараясь не скрипнуть петлями. Захар, тенью следовавший за мной, остался на крыльце. Ему тоже нужна была передышка.
В прихожей пахло воском и сушеными яблоками. Этот запах мгновенно вышиб из меня дух казенной мастерской. Я стянул сапоги, стараясь не грохотать, и повесил кафтан. Руки… Я посмотрел на свои руки. В черноте под ногтями, в мелких ссадинах от металлической стружки, пахнущие железом и «веретенкой». Я долго тер их щеткой в умывальнике, смывая грязь, но запах, этот въедливый запах прогресса, кажется, въелся в кожу намертво.
Из гостиной доносились голоса. Тихий, воркующий голос Маши и сосредоточенное сопение.
Я прошел по коридору и замер в дверном проеме.
Картина, открывшаяся мне, ударила по сердцу сильнее, чем отдача любого орудия.
Посреди комнаты, на пушистом ковре, сидела Маша. Она что-то шила, склонив голову, и свет лампы играл в её волосах золотыми искрами. А у дивана Сашка играл своим любимым штангенциркулем.
Его лицо было воплощением предельной, космической серьезности. Брови насуплены, губы сжаты в ниточку, глаза внимательно рассматривали детали.
Увидев меня, он замер на мгновение, а потом с криком «Папа пришел!» быстро побежал ко мне.
Мои руки, еще помнящие холодную дрожь станка, подхватили его на бегу. Я почувствовал тепло его маленького, сбитого тела.
– Оп-па! – выдохнул я, прижимая сына к груди. – Полет нормальный, штурман!
Сашка сначала прижался ко мне, а потом залился звонким, счастливым смехом, хватая меня за лацкан рубахи.
– Па-па! – твердил он, радостно обнимая меня.
– Егорушка! – Маша вскочила, роняя шитье. Она подбежала к нам, обнимая обоих сразу.
Я сел на ковер, не выпуская сына из рук. Он тут же принялся исследовать пуговицы на моей рубашке, пытаясь рассмотреть их внимательнее. Мои грубые, шершавые пальцы с въевшейся в поры чернотой осторожно гладили его по спине, по мягким волосикам на затылке.
Этот контраст разрывал меня изнутри.
Только что я держал в этих руках смерть. Я точил цилиндр, чтобы гасить энергию, способную разнести каменную стену. Я думал о том, как лучше убивать людей, которые придут на мою землю.
А сейчас я держу жизнь. Маленькую, хрупкую, абсолютно беззащитную жизнь, которая пахнет молоком, а не пироксилином.
Сашка ухватил меня за палец – тот самый, на котором была свежая царапина от заусенца на металле. Сжал крепко, по-мужски.
– Ты мой сынок, – прошептал я ему, глядя в чистые, ясные глаза, в которых не отражалось ни войны, ни боли, ни моих страшных знаний из будущего. – Ты будешь ходить по этой земле. Твердо будешь ходить.
Я посмотрел на Машу. В её глазах стояли слезы счастья, но за ними я видел и тревогу. Женщины чувствуют войну раньше, чем начинают грохотать пушки. Она видела мою усталость, мою черноту под ногтями, мою одержимость «грибами», «замками» и «откатниками».
– Тяжелый день? – тихо спросила она, касаясь моей щеки прохладной ладонью.
– Продуктивный, – улыбнулся я, перехватывая её руку и целуя ладонь. – Мы победили трубу, Маш. Она больше не течет.
– Это хорошо, – она не спрашивала деталей. Ей было важно другое. – Ты поужинаешь? Агафья пирог с капустой испекла.
– Позже, – я снова перевел взгляд на сына, который теперь пытался стянуть с меня часы. – Дайте мне пять минут. Просто посидеть вот так.
Я прижал Сашку к себе крепче.
Через год, может, чуть больше, сюда придет Наполеон. Великая Армия, собранная со всей Европы. Сотни тысяч штыков, тысячи орудий. Они придут, чтобы перекроить этот мир, чтобы установить свой порядок.
Придут ли они в Тулу? Вряд ли. Но волна докатится и сюда.
Если я не успею.
Если я не доделаю этот проклятый тормоз отката. Если Строганов не пришлет сталь. Если Кулибин ошибется в расчетах сверления поршня.
Нет.
Я почувствовал, как внутри поднимается холодная, злая решимость. Та самая, что заставляла меня точить металл деревяшкой.
Сашка завозился, устраиваясь поудобнее у меня на руках, и положил голову мне на плечо. Его дыхание щекотало шею. Это было самое мощное топливо в мире. Куда там пироксилину.
Я закрыл глаза, впитывая это тепло. Запоминая этот момент.
Мягкий свет лампы. Шорох платья Маши. Тяжесть сына на руках. Запах пирога из кухни.
Я буду драться за это. Зубами буду грызть землю, руками буду мять сталь, но я не дам никому разрушить этот маленький мир.
– Ну все, герой, – я мягко отстранил сына, который начал клевать носом. – Марш к маме. Папе надо поесть и… вернуться к своим железкам.
– Ты снова уйдешь? – в голосе Маши не было упрека, только грусть.
– Не сегодня, – я встал, передавая ей сонного Сашку. – Сегодня я буду спать дома. Но завтра… Завтра у нас с Иваном Петровичем бой с гидравликой. И я должен его выиграть.
Маша кивнула, прижимая сына к себе.
– Ты выиграешь, Егор. Я знаю. Ты всегда выигрываешь.
Она не знала, какой ценой. И слава богу.
Я смотрел, как она уносит сына в детскую. Мой тыл. Моя крепость.
Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали от напряжения после станка. Но теперь эта дрожь утихала.
Завтра я досверлю эти чертовы дырки в поршне. Завтра мы зальем масло. Завтра мы укротим энергию отката.
Ради того, чтобы Александр Егорович Воронцов мог шагать по своей земле, не боясь споткнуться о французское ядро.
Я глубоко вздохнул, вдыхая уютный домашний воздух, и направился на кухню. Война войной, а пирог Агафьи остывать не должен. Силы мне еще понадобятся. Ох как понадобятся.
* * *
Наконец-то.
Они прибыли тогда, когда я уже почти сгрыз остатки карандашей в своем кабинете и извел Ивана Дмитриевича нервным хождением из угла в угол.
Обоз.
Это даже обозом назвать было сложно. Скорее – военная операция по перемещению государственной казны.
Шесть повозок, окруженные двойным кольцом казаков. Лошади загнанные, в мыле и дорожной грязи, что налипла слоями, как годовые кольца на деревьях, рассказывая историю долгого пути через хребет, через тайгу, через весеннюю распутицу средней полосы. Услышав топот копыт и скрип немазаных осей во дворе завода, я вылетел на крыльцо раньше, чем дежурный офицер успел доложить о прибытии.
Следом за мной, громыхая сапогами, выбежал Кулибин. В одной жилетке, с лупой на лбу, он напоминал безумного гнома, почуявшего запах золота.
– Довезли? – хрипло спросил он, вглядываясь в пыльные силуэты всадников.
– Сейчас узнаем, Иван Петрович. Сейчас узнаем.
Глава 5
Мы спустились во двор. Казаки спешивались, хмуро оглядываясь по сторонам. Старший урядник, огромный детина с перевязанной грязной тряпицей головой, спрыгнул с передней телеги и, прихрамывая, подошел к нам.
– Егор Андреевич? – спросил он, щурясь от солнца.
– Я.
– Принимайте груз, барин. – Он сплюнул дорожную пыль. – Барон Строганов велел головой отвечать. Три засады по дороге. Двоих моих положили под Казанью. Но довезли.
У меня похолодело внутри. Три засады?
– Где она? – спросил я.
Урядник кивнул на центральную телегу. Она была особая – на рессорах, усиленная, с широкими колесами, чтобы не вязла.
Мы с Кулибиным подошли к ней, как к алтарю.
В ней лежал длинный, бесформенный кокон. Войлок. Толстый, серый, грубый войлок, перетянутый сыромятными ремнями. Сверху – промасленная дерюга. Выглядело это так, словно они везли мумию фараона, а не кусок железа.
– Разгружайте! – гаркнул я заводским. – Осторожно! Как хрусталь! Если уроните – лично расстреляю перед строем!
Рабочие, почуяв в моем голосе стальные нотки, засуетились. Подкатили кран-балку. Завели стропы.
Кокон был тяжелым. Пудов пять, не меньше. Когда его аккуратно опустили на козлы, подготовленные прямо посреди цеха, вокруг собралась тишина. Смолкли молоты в кузне, стихли разговоры. Все понимали: приехало что-то важное.
– Нож, – протянул руку Кулибин.
Федор подал ему остро заточенный сапожный нож.
Старик резал ремни с хирургической точностью. Слой за слоем. Сначала дерюга, пахнущая дегтем. Потом грубый внешний войлок, пропитанный дорожной пылью. Потом чистый, мягкий белый войлок. И, наконец, промасленная ветошь.
Когда упал последний лоскут, я невольно задержал дыхание.
Она лежала перед нами. Темно-серая, матовая, шершавая от литейной корки, но с каким-то внутренним, хищным блеском.
Заготовка ствола.
Цилиндрическая болванка длиной почти в два метра. Толстая в казенной части, сужающаяся к дулу. Она была еще грубой, необработанной, но в ней уже чувствовалась порода. Это был не пористый чугун, не мягкая бронза. Это была сталь. Та самая, тигельная, рожденная в муках и долгих переписках.
Кулибин медленно обошел вокруг козел. Он не касался металла руками. Он смотрел. Он искал трещины. Те самые предательские волосяные линии, которые убили первую партию.
– На вид чистая, – пробормотал он, склоняясь почти вплотную. – Усадочных раковин нет. Поверхность ровная… Строгановские мастера не зря хлеб едят. Опоку грели на совесть, остывала долго.
– Вид обманчив, Иван Петрович, – сказал я, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. – Что внутри? Каверна? Пузырь? Мы не увидим глазами.
– Глазами – нет, – согласился механик.
Он полез в карман жилетки и достал оттуда маленький, изящный молоточек с длинной ручкой. Серебряный. Или посеребренный – я не знал точно, но этот инструмент он берег пуще глаза.
– Ну, голубушка, – прошептал Кулибин, занося руку. – Поговори со мной. Не соври.
В цеху стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха под потолком. Захар, стоявший у дверей, даже дышать перестал.
Иван Петрович ударил.
Легко. Почти нежно. По самой толстой части, там, где должен быть казенник.
Дзи-и-и-и-инь…
Звук поплыл по цеху.
Это был не стук. Не лязг. Не глухой удар, которым отзывается чугун.
Это была нота. Высокая, чистая, протяжная нота, похожая на пение колокола в морозное утро. Звук вибрировал, затухая медленно, неохотно, волнами расходясь от металла.
Кулибин замер, прислушиваясь, словно дирижер, ловящий эхо в соборе.
Он ударил еще раз. Посередине.
Дзи-и-и-и-инь…
Тон чуть изменился, стал выше, но остался таким же чистым. Никакого дребезжания. Никакой хрипотцы, которая выдала бы скрытую трещину или пустоту.
Третий удар – у дульного среза.
Дзинь!
Коротко, звонко, задорно.
Иван Петрович опустил молоточек. Он стоял к нам спиной, и я видел, как расслабляются его напряженные плечи. Он медленно повернулся. Его глаза за стеклами очков сияли.
– Поет, – сказал он тихо, и в голосе его было столько нежности, сколько не каждому внуку достается. – Чисто поет, шельма! Монолит! Ни единой каверны, Егор Андреевич! Структура плотная, как базальт. Это не сталь, это…
Он погладил шершавый бок заготовки.
– Царь-дудка. Истинная Царь-дудка.
У меня вырвался вздох облегчения, больше похожий на стон. Получилось. Строганов справился. Технология сработала. Мы не потратили месяцы впустую.
– Слава тебе, Господи, – перекрестился Федор. – Уж боялись, опять брак.
– Рано Бога благодарить, Федор, – резко оборвал я его, мгновенно переключаясь с режима ожидания в режим действия. Эйфория – это хорошо, но она расслабляет. А расслабляться сейчас было смерти подобно. – Металл хороший. Теперь наша задача – не испортить его. Не запороть то, что везли через полстраны.
* * *
Ствол лежал на верстаке, холодный, тяжелый и совершенный в своей гладкости. Но именно эта гладкость была сейчас нашим врагом.
– Труба, – констатировал я, заглядывая в дульный срез, где отражался свет газовой лампы. – Просто очень дорогая, очень прочная труба. Если мы выстрелим из нее сейчас, пуля полетит кувырком, как пьяный мужик из кабака.
– Нарезы… – проскрипел Кулибин, стоявший рядом. Он вертел в руках штангенциркуль, словно четки. – Нам нужно закрутить пулю, Егор Андреевич. Дать ей гироскопическую устойчивость. Но как?
Мы подошли к старым станкам, что стояли в дальнем углу цеха. Это были ветераны тульского оружейного дела – деревянные станины, скрипучие вороты, примитивные копиры. На них нарезали штуцеры для егерей. Мягкое уральское железо эти станки грызли сносно, хотя точность там была «плюс-минус лапоть».
– Федор! – позвал я. – Попробуй-ка пройтись резцом по обрезку нашей стали. Вон тот кусок, что от прибыли остался.
Железнов закрепил образец в зажимах. Налег на ворот. Станок натужно заскрипел, шестерни клацнули, выбирая люфт. Резец коснулся металла.
Скр-р-р-р…
Звук был мерзкий, дробный. Станину затрясло.
Федор отпрянул, вытирая пот со лба.
– Не берет, барин! Дрожит все! Резец скачет, как по булыжнику. Сталь твердая, вязкая. А станок… он же дышит весь.
Я подошел ближе. На поверхности металла осталась не ровная канавка, а рваная, зазубренная царапина.
– Брак, – вынес приговор Кулибин. – Если мы так нарежем ствол, пуля там застрянет или обдерется, и полетит куда Бог пошлет.
– Дело не только в жесткости, – мрачно сказал я. – Дело в шаге. Смотрите на шестерни.
Я указал на грубый зубчатый механизм подачи.
– Зубья стерты. Зазоры огромные. Когда резец упирается в твердую сталь, шестерня на мгновение останавливается, пока не выберет зазор, а потом рывком идет дальше. Получается не спираль, а лестница. Нам нужен шаг постоянный, как математическая константа. Нам нужна Архимедова спираль, Иван Петрович, а не дрожание паралитика.
Мы вернулись в кабинет. Снова бумага, снова карандаши.
Я пытался нарисовать схему современного винторезного станка. Ходовой винт. Маточная гайка. Гитара сменных шестерен. Но каждый раз упирался в одно и то же: кто изготовит этот идеальный ходовой винт? Тульские мастера? Вручную? На это уйдут месяцы. А у нас были дни.
– Шестеренки – зло, – вдруг произнес Кулибин, глядя в потолок.
– Что? – не понял я.
– Зубчатая передача, – пояснил он, не опуская глаз. – Она дискретна. Удар – пауза – удар. Природа так не строит. Природа любит плавность. Течение воды. Падение камня.
Он резко выпрямился и посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.
– Гравитация, Егор Андреевич. Тяготение Земли. Вот единственная сила, которая не имеет люфтов. Она не дрожит. Она тянет всегда ровно.
– Вы предлагаете сбросить станок с колокольни? – усмехнулся я, хотя мозг уже начал цепляться за его идею.
– Я предлагаю использовать груз. Большой, тяжелый груз.
Кулибин схватил чистый лист и начал чертить размашистыми, уверенными линиями.
– Смотрите. Забудьте про ворот, который крутит потный подмастерье. Рука дрогнет, устанет. Забудьте про шестерни. Мы возьмем трос.
Он нарисовал длинную станину.
– Каретка с резцом (или ствол, тут уж как удобнее закрепить) тянется тросом. Трос перекинут через блок. А на конце троса – груз. Пудов так… двадцать.
– Двадцать пудов? – присвистнул я. Он же рванет каретку так, что стену прошибет!
– Не рванет, – хитро прищурился механик. – Потому что мы его замедлим. Полиспасты!
Карандаш быстро набросал систему блоков. Один, второй, третий… Веревка петляла между ними змеей.
– Мы выиграем в силе, проиграем в расстоянии, – бормотал Кулибин, вспоминая золотое правило механики. – Груз будет опускаться быстро, но тянуть каретку медленно. И дьявольски мощно. Никакого рывка. Никакой дрожи. Плавное, неумолимое движение, как поступь судьбы.
– А вращение? – спросил я, чувствуя, как волосы на затылке шевелятся от красоты замысла. – Ствол (или резец) должен проворачиваться синхронно с движением вперед.
– Тем же тросом! – Иван Петрович торжествующе ткнул грифелем в бумагу, ломая его. – Мы намотаем трос на барабан, жестко сидящий на валу. Трос тянет каретку вперед и одновременно разматывается с барабана, вращая инструмент. Жесткая сцепка! Никаких проскальзываний! Один шаг вперед – один градус поворота. Геометрия!
Я смотрел на схему. Это было не из моего времени. Это было не из XIX века. Это было что-то древнее, античное, гениальное в своей простоте. Так могли бы строить Пирамиды или нарезать винты Архимеда для полива садов Семирамиды.
– Это монстр, Иван Петрович, – выдохнул я. – Нам придется разобрать крышу цеха, чтобы подвесить такие блоки.
– Значит, разберем, – спокойно ответил старик.
* * *
Работа закипела через час. Завод превратился в муравейник.
Мы действительно разобрали часть перекрытий в главном сборочном цеху, потому что высоты потолков не хватало для хода грузов. Федор, матерясь сквозь зубы, руководил установкой гигантских дубовых брусьев – станины будущего монстра.
Полиспасты собирали из всего, что было. В ход пошли блоки от портовых кранов, которые я велел реквизировать со склада Строганова. Канаты – пеньковые, просмоленные, в руку толщиной – проверяли на разрыв, подвешивая на них наковальни.
К вечеру следующего дня посреди цеха возвышалось нечто, напоминающее средневековую осадную башню, скрещенную с гильотиной.
Система блоков и противовесов уходила под самую крышу. В качестве основного двигателя гравитации мы использовали старую чугунную бабу от сваебойной машины, добавив к ней связки пушечных ядер в сетках для точной настройки веса.
– Выглядит… жутковато, – заметил Иван Дмитриевич, опасливо обходя конструкцию. – Если эта штука сорвется…
– Не каркай, служивый, – буркнул Кулибин. Он лазил вокруг машины с масленкой, смазывая оси блоков. – Трение – наш враг. Но и друг тоже. Главное – баланс.
Мы закрепили заготовку ствола в массивных, намертво прикрученных к полу тисках. Внутрь ствола завели длинный стальной шток – «штангу». На конце штанги крепилась режущая головка. Не просто крючок, как раньше, а сложная фреза из той самой инструментальной стали, которую нам удалось отлить в малых тиглях еще до ствольной эпопеи.
– Начнем с одного нареза, – скомандовал я. – Глубину берем микроскопическую. Десятую долю миллиметра. Лучше сто раз пройти, чем один раз сломать резец внутри ствола.
Федор и двое дюжих молотобойцев навалились на лебедку, поднимая чугунную бабу под потолок. Канаты натянулись, скрипнув, как корабельные снасти в шторм. Полиспасты застонали.
– Стоп! – крикнул Кулибин, глядя на метки. – Фиксируй!
Груз завис в вышине, покачиваясь и отбрасывая зловещую тень. Потенциальная энергия скопилась, готовая превратиться в работу.
Я подошел к казенной части ствола. Штанга с резцом была внутри. Я обильно, не жалея, плеснул в канал ствола густое сурепное масло.
– С богом, – тихо сказал я. – Отпускай тормоз. Медленно!
Федор осторожно повернул рычаг.
Сначала ничего не произошло. Система выбирала слабину. Канаты натянулись до звона.
А потом началось.
Груз пополз вниз. Медленно, величественно, без рывков.
Вместе с ним пришла в движение каретка со штангой. Барабан, на который был намотан управляющий трос, начал вращаться, заставляя штангу проворачиваться внутри ствола.
С-с-с-с-с-с-с…
Звук был не похож на визг токарного станка. Это было низкое, утробное шипение. Звук стали, безжалостно врезающейся в сталь.
Штанга уходила вглубь ствола, вращаясь с гипнотической плавностью. Никакой дрожи. Никакого «дыхания» станка. Гравитация тащила резец с тупым, равнодушным упрямством планеты, вращающейся вокруг Солнца.
Я положил ладонь на ствол. Он начал нагреваться. Вибрация была, но она была мелкой, зудящей, равномерной. Резец не скакал. Он грыз.
– Идет! – шепотом выдохнул Кулибин, не сводя глаз с ползущего троса. – Ровно идет, чертовка!
Две минуты напряжения, когда казалось, что сейчас лопнет трос или сломается зуб фрезы.
Штанга вышла с другого конца ствола. Из дульного среза вывалилась длинная, тонкая, закрученная в идеальную пружинку стружка.
– Стоп машина! – гаркнул я.
Федор зажал тормоз. Груз замер в метре от пола.
Мы кинулись к стволу. Я посветил лампой внутрь.
На зеркальной поверхности канала пролегла тонкая, идеально ровная царапина. Она вилась спиралью, уходя в темноту. Края были чистыми, без задиров. Шаг нарезки был постоянен от начала и до конца.
– Спираль Архимеда, – пробормотал Иван Петрович, и я увидел, как дрожат его руки – не от старости, а от возбуждения.
– Мы обманули, Иван Петрович. Мы обманули время. Мы сделали работу, которую наши правнуки будут делать на огромных станках веревкой и гирей. Но это только первый проход, – тут же осадил я его, хотя самому хотелось плясать. – Еще пять нарезов. И каждый нужно углублять раз за разом. Нам предстоит поднять этот груз еще сотню раз.
– Да хоть тысячу! – рявкнул Федор, сплевывая на ладони. – За такую работу – не грех и попотеть. Наливай масло, барин! Тяни, ребята!
И «монстр» снова ожил. Скрип блоков, тяжелое дыхание людей, запах масла и змеиное шипение резца слились в монотонный ритм.
Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Мы строгали историю, снимая стружку миллиметр за миллиметром. И с каждым скрипом полиспаста расстояние между нами и Великой Армией Наполеона сокращалось. Теперь у нас была не просто труба. У нас рождалось Оружие.
Ночная смена закончилась поздно. Я возвращался домой, когда над Тулой уже висела густая, бархатная темнота, и только редкие пьезоэлектрические фонари на центральных улицах отвоевывали у ночи островки света. Спина ныла привычной тупой болью, а в ушах все еще стоял скрип полиспастов и шипение резца, вгрызающегося в уральскую сталь.
Я тихо вошел в дом, стараясь не скрипеть половицами. Захар остался на крыльце, а я, скинув пропитанный маслом и металлической пылью мундир, направился в кабинет. Мне нужно было забрать чертежи гидравлического тормоза, чтобы завтра с утра внести правки, которые пришли в голову по дороге.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Полоска теплого желтого света падала на паркет коридора. Странно. Я помнил, что гасил лампу перед уходом.
Я шагнул внутрь и замер.
У моего стола стояла Маша.
Она была в ночной сорочке, на плечи накинута шаль. Волосы распущены – золотистый водопад в свете настольной лампы. Она стояла ко мне спиной, опираясь руками о столешницу, и смотрела на то, что я там оставил.
– Машунь? – тихо позвал я. – Ты почему не спишь?
Она вздрогнула, но не обернулась сразу. Ее плечи напряглись, словно от озноба.
– Не спалось, – голос ее прозвучал глухо, без привычной теплоты. – Сашенька ворочался, а я… я решила подождать тебя.
Она медленно повернулась. В ее глазах не было сна. В них стоял испуг. Не тот детский испуг, когда она увидела мышь в погребе, и не та тревога, с которой она провожала меня на завод. Это был глубокий, осознанный ужас человека, заглянувшего в бездну.
– Егор… – прошептала она, отходя от стола. – Что это?
Я подошел ближе. На столе, придавленный бронзовым пресс-папье, лежал лист ватмана. Не чертеж станка, не схема гидравлики. Там был эскиз снаряда.
Я рисовал его вчера и оставил на столе. Это не была привычная чугунная сфера, которой артиллерия воевала последние триста лет.
Это была смерть, облеченная в аэродинамику.
На бумаге хищно темнел вытянутый, сигарообразный силуэт. Оживальная головная часть, заостренная, как клюв хищной птицы. Цилиндрическое тело. Ведущие медные пояски, которые должны врезаться в нарезы ствола, закручивая этот кусок стали в смертельном пируэте.
Рядом, для сравнения, я набросал обычное ядро. Разница была чудовищной. Добродушный, туповатый шар против стремительной, безжалостной иглы.
– Это снаряд, Маша, – ответил я, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. – Для новой пушки.
– Снаряд? – переспросила она, словно пробуя слово на вкус.
Она снова бросила взгляд на рисунок.
– Это похоже на жало осы. Или на клык. Оно такое… хищное. Зачем оно такое острое, Егор?
Я подошел к ней, обнимая.
– Маш, обычное ядро теряет скорость. Воздух тормозит его. Оно тупое. А этот снаряд… он обтекаемый. Он режет воздух. Он летит дальше. И точнее.
– И он будет убивать людей?
Я не мог ей врать.
Я шагнул к ней, привлек к себе. Подхватил на руки, как ребенка, и сел в свое глубокое кожаное кресло, усадив ее к себе на колени.
Она была напряжена, как струна. Уткнулась лицом мне в плечо, и я почувствовал, как горячие слезы пропитывают рубашку.
– Тише, родная. Тише.
Я гладил ее по волосам, чувствуя запах лаванды, который так диссонировал с запахом машинного масла от моих рук.
– Посмотри на меня, Маша.
Она подняла лицо.
– Знаешь, зачем он такой страшный? Зачем такой быстрый и точный? Не для того, чтобы убить больше людей.
– А для чего же? – всхлипнула она.
– Для того, чтобы у тех, кто захочет прийти сюда с мечом, опустились руки еще до того, как они пересекут границу.
Я взял ее ладонь в свою, большую и грубую.
– Представь, что у соседа есть дубина. Большая, тяжелая. И он поглядывает на наш забор, думая, как бы ее пустить в ход. Если я выйду к нему с прутиком, он сломает забор, сожжет дом и заберет всё, что мне дорого. Тебя. Сашку.
Маша вздрогнула.
– Но если он увидит, что у меня в руках не прутик, а дубина в два раза больше его собственной… Если он поймет, что я могу разбить его дубину в щепки с одного удара, даже не подходя близко… Он подумает. Десять раз подумает. И останется с той стороны забора.
Я поцеловал ее в ладонь.
– Это называется сдерживание, Машенька. Страшное слово, но необходимое. Я делаю это оружие таким ужасным, чтобы враг испугался его еще до первого выстрела. А если они все-таки придут…
Мой голос стал жестче, и я ничего не мог с этим поделать.
– … то мы закончим эту войну за месяц. Не за годы, когда разоряются деревни, голодают дети и гибнут тысячи мужиков в штыковых атаках. Один точный удар. Страшный, да. Но быстрый. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Маша слушала, затаив дыхание. Напряжение в ее теле постепенно уходило. Она положила голову мне на грудь, слушая стук сердца.
– Значит… это щит? – тихо спросила она. – Такой колючий, злой щит?
– Да. Щит. Сашка только начал бегать, Маш. Я хочу, чтобы он ходил по своей земле, а не кланялся французскому капралу. И если ради этого мне нужно нарисовать самый страшный снаряд в истории и выточить его своими руками – я это сделаю. И грех этот возьму на себя. Весь, до капли. Лишь бы вы спали спокойно.
Она молчала долго. Потом вздохнула, глубоко и судорожно, словно выныривая из темной воды. Ее рука потянулась к моему лицу, пальцы коснулись колючей щеки.
– Ты очень устал, – сказала она совсем другим голосом – тем самым, теплым и родным. – У тебя круги под глазами черные.
– Есть немного.
– Пойдем спать, Егор.
Она поцеловала меня – в лоб, в щеку, в губы. Нежно, осторожно, словно исцеляя.
– Я верю тебе, – шепнула она мне на ухо. – Только… не дай этому железу съесть твою душу, ладно? Оставь там место для нас.
– Все место там занято вами, – ответил я, поднимаясь с кресла вместе с ней. – Для железа – только руки и голова. А сердце – ваше.
Мы вышли из кабинета, оставив хищный, обтекаемый силуэт снаряда лежать в пятне света настольной лампы. Он ждал своего часа. Ждал, когда станет сталью и огнем. Но сейчас, в тишине и темноте спящего дома, он был просто рисунком.
