Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Ян Громов
Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 6
Утро началось не с кофе, которого в Туле днем с огнем не сыщешь, а с тяжелого, глухого стука. Это Федор Железнов с грохотом опустил на мой стол первый выточенный макет снаряда.
Он был великолепен. Темно-серый, хищный, тяжелый. Тигельная сталь, обработанная на токарном станке, холодила руку. Нос заострен по идеальной оживальной кривой, тело гладкое, как зеркало. Смерть, воплощенная в металле.
Но я смотрел на него не с гордостью, а с тревогой.
– Красив, чертяка, – одобрительно крякнул Иван Петрович Кулибин, разглядывая снаряд через свою неизменную лупу. – Геометрия безупречная. Центр тяжести смещен назад, как вы и велели. Полетит ровно, как стрела.
– Полетит-то он ровно, – мрачно ответил я, катая тяжелую болванку по сукну стола. – Только вот летать ему будет не из чего.
Мастера, сгрудившиеся у порога кабинета – Федор, литейщик Степан и молчаливый кузнец Илья, – переглянулись.
– Это как же, барин? – осторожно спросил Федор. – Ствол нарезали, затвор подогнали. Чего ж не стрелять?
Я встал, взял снаряд в руки – он весил килограммов двенадцать, не меньше – и подошел к карте на стене, где висел разрез орудийного ствола.
– Смотрите сюда, – я постучал пальцем по нарисованным нарезам. – Мы потратили неделю, сдирая кожу с ладоней, чтобы сделать эти нарезы. Мы использовали «гравитационный станок», мы молились на каждый микрон. А теперь представьте, что происходит при выстреле.
Я обвел взглядом присутствующих.
– Этот кусок закаленной стали врезается в нарезы. Сталь по стали. Под давлением в две с половиной тысячи атмосфер. Со скоростью звука.
Я сделал паузу, давая им осознать картинку.
– Это всё равно что взять напильник и со всей дури прогнать его по зеркалу.
Кулибин нахмурился, почесывая бороду.
– Сотрет, – констатировал он. – Слижет нарезы, как корова языком.
– Хуже, Иван Петрович. Сначала он их расцарапает. Потом, на втором выстреле, стружка забьет канал. А на десятом мы получим гладкоствольную трубу вместо высокоточной нарезной. Мы убиваем ствол каждым выстрелом.
– Так делать-то чего? – прогудел Степан. – Свинец лить? Так свинец мягкий, его сорвет к бесовой матери при таком ударе. Он просто стечет по стволу, а снаряд вылетит голым.
– Медь, – сказал я, возвращаясь к столу. – Нам нужен ведущий поясок. Медный.
Я взял мел и нарисовал на боку стальной болванки широкое кольцо ближе к донцу.
– Медь мягче стали ствола, она заполнит нарезы, скользнет по ним, закручивая снаряд, но не повредит «царь-дудку». Но она тверже свинца, она выдержит давление.
– Поясок… – Федор потрогал снаряд. – Так это что ж… Наплавлять?
– Не выйдет, – сразу отверг Степан. – Сталь холодная, медь горячая. Не схватится. Отвалится коркой при остывании. Диффузии не будет.
– Паять? – предложил Илья.
– Сорвет, – отрезал я. – Силы инерции при вращении такие, что любой припой лопнет. Кольцо прокрутится на снаряде. Снаряд пойдет прямо, кольцо останется в нарезах. Ствол раздует, пушку разорвет. Нам нужно мертвое сцепление. Монолит.
В кабинете повисла тишина. Задача казалась неразрешимой. Как соединить два разных металла так, чтобы они стали единым целым, выдерживая адские нагрузки?
– Механическое крепление? – пробормотал Кулибин. – Штифты? Заклепки?
– Ослабим корпус снаряда. Лопнет в стволе, – покачал я головой.
Я взял снаряд и провел ногтем по гладкому металлу.
– Нам нужно сделать здесь канавку. Посадочное место. А на дне канавки… – я посмотрел на Федора. – На дне канавки ты, Федя, должен нарезать зубья. Злые, глубокие насечки. Как на рашпиле. Или «ласточкин хвост». Чтобы меди было за что уцепиться, чтобы она не могла провернуться.
– Нарезать-то нарежу, – кивнул мастер. – Сталь крепкая, но резец возьмет. А кольцо как насадить? Если делать его точно по размеру – не налезет. Если с зазором – болтаться будет. А обжать холодную медь прессом… Боюсь, не продавим так, чтобы в зубья въелась.
– Продавим, – сказал я, хотя уверенности в голосе было мало. – Гидравликой. Сделаем кольцевой пресс…
– Сложно, – вдруг сказал Кулибин.
Он отошел к окну и смотрел на заводской двор. Там, в тени цехов, еще лежал грязный, ноздреватый весенний снег, который никак не хотел таять.
– Сложно и ненадежно, Егор Андреевич. Медь пружинит. Вы её вожмете, прессом отпустите – она чуть назад сыграет. Микронный зазор останется. А в этот микрон газы ударят – и сорвут кольцо, как шелуху.
Он повернулся к нам, и в его глазах заплясали те самые чёртики, которые я уже научился узнавать. Чёртики гениального прозрения.
– Физика, господа. Нам нужна помощь самой матушки-природы.
– О чем вы, Иван Петрович? – не понял я.
– О том, что металлы – они как люди. От тепла добреют, расширяются. От холода сжимаются, ежатся.
Он подошел к столу, взял снаряд и постучал по нему костяшкой пальца.
– Мы не будем ничего давить. Мы заставим их обняться. Страстно. Насмерть.
Он схватил лист бумаги и начал быстро чертить.
– Смотрите. Точим медное кольцо. Внутренний диаметр делаем чуть меньше… нет, заметно меньше, чем посадочное место на снаряде. На полмиллиметра меньше, а то и на миллиметр.
– Так оно ж не налезет, Иван Петрович! – удивился Степан. – Хоть кувалдой бей.
– Холодным – не налезет. А горячим?
Кулибин хитро прищурился.
– Мы нагреем медь. Докрасна. Градусов до пятисот-шестисот. Она расширится. Дырка станет больше.
– А снаряд? – спросил я, начиная понимать, к чему он клонит. – Если надевать горячее на холодное, сталь отберет тепло, медь остынет раньше времени, схватится на полпути…
– А снаряд, Егор Андреевич, мы заморозим.
В комнате снова стало тихо.
– Заморозим? – переспросил Федор.
– Да, заморозим! – Кулибин хлопнул в ладоши. – У нас на заднем дворе ледник еще полон? Полон. Снег там лежит? Лежит. Мы этот стальной чурбан зароем в лед с солью. Соль температуру понизит градусов до двадцати мороза, а то и ниже. Сталь сожмется. Станет тоньше.
Он обвел нас торжествующим взглядом.
– Горячая, распухшая медь. И ледяная, съежившаяся сталь. Мы наденем кольцо, как перстень на палец. Оно проскочит со свистом. А потом…
Он сжал кулак.
– Потом природа возьмет свое. Медь начнет остывать и сжиматься. Сталь начнет греться и расширяться. Они пойдут навстречу друг другу с чудовищной силой. Медь, будучи мягкой и горячей, сама вдавится в ваши насечки, Федор. Она затечет в каждую пору. А когда всё сравняется в температуре… Их сам черт не разлучит.
Я смотрел на старика и чувствовал, как губы растягиваются в улыбке. Это было то, что нужно. Посадка с натягом. Горячая запрессовка. Технология, которая в моем времени была банальностью в любой автомастерской, здесь звучала как магия.
– «Русский мороз нам поможет», – процитировал я кого-то из будущего. – Иван Петрович, вы гений.
– Я механик, – скромно поправил Кулибин, но бороду огладил с довольным видом. – Ну что, братцы? Тащите соль, тащите лед. Будем венчать сталь с медью.
* * *
Через час кузница превратилась в филиал ада и севера одновременно.
В одном углу пылал горн. Илья направил вентилятор в него, и в пламени, меняя цвет с вишневого на ослепительно-оранжевый, грелись заготовки медных колец. Мы выточили их с запасом по толщине, чтобы потом, уже на снаряде, проточить в чистый размер.
В другом углу, в большом деревянном корыте, творилось колдовство иного рода.
Мы натаскали глыб льда из ледника, разбили их молотками в ледяную крошку и щедро, не жалея, пересыпали крупной поваренной солью. Смесь дышала холодом.
В эту кашу мы закопали пять готовых стальных болванок. На каждой из них Федор успел нарезать в канавке глубокие, хищные насечки – крест-накрест, чтобы «зубы» смотрели во все стороны.
– Ждем, – скомандовал Кулибин, держа в руке карманные часы. – Пусть промерзнет до нутра. Сталь инерционная, ей время надо.
Мы стояли вокруг корыта, как язычники вокруг жертвенника. От смеси льда и соли шел пар – холодный, тяжелый. Металл снарядов покрылся инеем.
Минут через сорок Иван Петрович захлопнул крышку часов.
– Пора. Илья, готовность?
– Готово, Иван Петрович! – отозвался кузнец, держа длинными щипцами раскаленное кольцо. Медь светилась мягким, красноватым светом, дрожа в потоках горячего воздуха.
– Федор, заноси!
Федор, надев толстые кожаные рукавицы, выхватил из ледяного месива стальной снаряд. Он был белым от изморози. От него веяло могильным холодом, что даже возле горна стало зябко.
Он быстро поставил снаряд вертикально на наковальню.
– Давай!
Илья поднес кольцо.
Момент истины. Если расчеты Кулибина неверны, если диаметры не совпали…
Кольцо опустилось на нос снаряда. Прошло оживальную часть. Дошло до канавки.
И упало на место.
Со звонким, легким стуком.
– Есть! – выдохнул я.
И тут началась физика.
Раздалось шипение, словно плеснули водой на каменку в бане. Это ледяная сталь встретилась с раскаленной медью. От кольца повалил пар.
– Остывает! – крикнул Кулибин. – Смотрите, как цвет меняет!
Ярко-красный цвет меди начал тускнеть на глазах. Металл темнел, становился бурым. Тепло уходило в массивный ледяной сердечник мгновенно.
И вместе с уходом тепла кольцо начало сжиматься.
Мы видели это своими глазами. Медь словно ожила. Она обтягивала сталь, впиваясь в нее. Раздался тихий, высокий скрежет – это мягкий металл сминался, впрессовываясь в насечки, заполняя пустоты, затекая в «ласточкин хвост».
– Жмет, – прошептал Степан завороженно. – Ух, как жмет! Аж сталь стонет!
Через минуту всё было кончено. Кольцо стало темным, почти черным от окалины. Оно сидело в канавке как влитое. Ни зазора, ни щелочки. Казалось, что снаряд родился с этим медным поясом.
– Следующий! – скомандовал я, чувствуя, как азарт вытесняет усталость.
Мы повторили процедуру пять раз. Лед, пламя, шипение, сжатие. Пять снарядов стояли в ряд, остывая и выравнивая температуру.
Когда первый снаряд остыл окончательно, Кулибин подошел к нему с молотком и зубилом.
– Проверим на прочность? – спросил он, хищно прищурившись.
– Пробуйте, – кивнул я. – Если собьете – значит, брак.
Иван Петрович упер зубило в край медного пояска и ударил. Сильно, от плеча.
Дзынь!
Медь промялась, осталась глубокая зарубка. Но кольцо не сдвинулось ни на волосок.
Он ударил еще раз, пытаясь поддеть кольцо, сорвать его.
Зубило срезало стружку, исковеркало край, но поясок сидел мертво. Он стал частью снаряда.
– Монолит, – удовлетворенно констатировал механик, отбрасывая инструмент. – Скорее медь порвется, чем сдвинется. Насечки держат, термоусадка держит. Теперь нарезы в безопасности, Егор Андреевич.
Я взял в руки тяжелый, еще прохладный снаряд. Изуродованное зубилом медное кольцо казалось мне самым прекрасным ювелирным украшением на свете.
– Теперь на токарный станок, – распорядился я. – Проточить медь в чистый размер, заполировать, нанести смазку. И…
Я посмотрел на лежащий в углу ствол, который мы так долго мучили тросами и гирями.
– И можно заряжать.
– Страшно, барин, – честно признался Федор. – А ну как всё же сорвет?
– Не сорвет, – уверенно ответил Кулибин, вытирая потные руки платком. – Против лома нет приема, а против законов природы – тем более. Холод и жар свое дело сделали. Теперь дело за химией. За вашим порохом, полковник.
Мы стояли в прокопченной кузнице, среди тающего льда и остывающего металла. Пять снарядов с медными поясками. Первые вестники новой эры артиллерии. Мы решили снарядную дилемму, используя лишь соль, лед и русскую смекалку.
Наполеон мог вести с собой лучших инженеров Европы. У него могли быть бронзовые пушки, отлитые по чертежам самого Грибоваля. Но у него не было Кулибина. И у него не было нас – людей, которые готовы были соединять несоединимое ради того, чтобы выжить.
* * *
Снаряды лежали рядком на верстаке, хищно поблескивая медными поясками. Они были совершенны. У них была аэродинамика, была твердость уральской стали, была способность вгрызаться в нарезы. Но у них не было главного.
У них не было души. Точнее, у них не было воли к смерти.
Я крутил в руках тяжелую стальную болванку. Это была просто очень дорогая кувалда. Чтобы она стала оружием, она должна взорваться. И не когда-нибудь, когда догорит пресловутый фитиль в деревянной трубке, а именно тогда, когда нос снаряда коснется французской земли. Или французского редута.
– Трубки, – проскрипел Кулибин, заглядывая мне через плечо. Он тоже понимал проблему. – Старые брандтрубки здесь не сработают, Егор Андреевич.
– Не сработают, – согласился я, откладывая снаряд. – Скорость полета у нас – две скорости звука. Стандартная дистанционная трубка с пороховой мякотью на такой скорости просто потухнет. Или сгорит мгновенно от напора воздуха. Это лотерея. А если снаряд зароется в землю болота? Фитиль погаснет, и мы подарим врагу килограмм пироксилина.
Я сел за стол. Передо мной лежал чистый лист.
– Нам нужен удар, Иван Петрович. Мгновенное действие. Нос касается препятствия – бах! Никаких задержек.
Я начал чертить. Идея была проста до примитивности, она пришла из моего времени, из базовых учебников по боеприпасам.
– Ударный взрыватель, – пояснил я, прорисовывая цилиндрический корпус, который ввинчивается в «голову» снаряда. – Смотрите. Внутри канал. В канале – массивный боек с иглой. Внизу – капсюль с гремучей ртутью.
Иван Петрович надел очки, наклонился ниже.
– Пока снаряд летит, боек висит на срезной чеке. Тонкой медной проволочке. Как только снаряд ударяется носом о землю… Инерция, Иван Петрович! Снаряд останавливается, а тяжелый боек внутри продолжает движение вперед.
Я резко чиркнул карандашом вниз.
– Он срезает проволоку, накалывает капсюль. Искра, детонатор, взрыв. Просто, как молоток и гвоздь.
Кулибин молчал. Он смотрел на чертеж, шевелил губами, просчитывая векторы сил, которые я, в своем конструкторском раже, упустил.
– Молоток и гвоздь, говорите… – протянул он наконец. Тон у него был, мягко говоря, скептический. – А скажите мне, полковник, какова будет перегрузка при выстреле?
– Огромная. Сотни G.
– Вот именно. Сотни. Ваш снаряд получает пинок под зад чудовищной силы. Он резко срывается с места. А что делает тяжелый боек внутри?
Механик ткнул пальцем в мой рисунок.
– По закону инерции он захочет остаться на месте. Снаряд летит вперед, а боек прижимается к дну канала. С огромной силой.
– Правильно. Поэтому я поставлю там пружину, чтобы она не дала бойку…
– А если пружина лопнет? – перебил Кулибин. – Или если вы уроните снаряд при заряжании? Донцем вниз? Боек по инерции пойдет вниз, наколет капсюль – и прощай, расчет? Прощай, пушка? Прощай, мы с вами?
Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он был прав. Моя схема была схемой самоубийцы. Простейший инерционный взрыватель был опасен в обращении. Нужен был предохранитель.
– Хорошо, – я потер лоб. – Мы поставим чеку. Жесткую чеку, как на гранате. Выдернул кольцо – зарядил в ствол.
– И пока заряжающий несет снаряд к казеннику без чеки, он спотыкается, – безжалостно продолжал Кулибин. – Бряк! И воронка вместо батареи. Нет, Егор Андреевич. Солдат у нас хоть и смекалистый, но в горячке боя ошибается. Предохранитель должен быть умнее солдата. Он должен сниматься сам. И только тогда, когда снаряд уже улетел далеко от пушки.
– Сам? Но как? Таймер?
– Механика, – многозначительно поднял палец Иван Петрович.
Он отодвинул меня плечом, взял карандаш. Но не стал править мой чертеж, а нарисовал рядом новый узел.
– Вы заставили снаряд вращаться, полковник. Вы нарезали ствол, отлили медные пояски, обложили их льдом… Снаряд в полете крутится, как волчок. Тысячи оборотов в минуту!
Глаза старика загорелись.
– Глупо не использовать такую дармовую энергию.
Он нарисовал в передней части взрывателя странную конструкцию. Винт. На винте – гайка с лопастями. Крошечный пропеллер.
– Что это? – не понял я.
– Вертушка, – с любовью произнес Кулибин. – Ветрянка. Смотрите. Боек мы запираем винтовым стержнем. Он не может сдвинуться ни вперед, ни назад. Он намертво прикручен. Хоть роняй снаряд, хоть кувалдой бей – игла до капсюля не достанет.
Он начал штриховать лопасти.
– Заряжаем. Стреляем. Снаряд вылетает. Безопасный, как булыжник. Но тут его подхватывает воздух. Набегающий поток бьет в эти лопасти. А снаряд еще и вращается!
Я начал понимать. Господи, как же красиво!
– Вертушка начинает крутиться… – прошептал я.
– Во-о-от! – Кулибин торжествующе усмехнулся, поднимая указательный палец вверх. – Она начинает вывинчивать предохранительный стержень. Сама! Воздух крутит ее, резьба работает. Оборот за оборотом, винт выходит наружу.
Он нарисовал траекторию полета.
– Десять метров… двадцать… пятьдесят… Винт выкручивается. И в какой-то момент – дзинь! Он выпадает совсем. Улетает в сторону. И вот только теперь, метрах в ста от пушки, боек освобождается. Он висит только на слабенькой срезной чеке, готовый к удару.
Старик отбросил карандаш и посмотрел на меня поверх очков. В его взгляде читалось торжество чистой мысли над грубой силой.
– Если снаряд ударится о ветку сразу после вылета – он не взорвется. Если разорвет ствол – он не сдетонирует. Он станет бомбой только там, в небе, на пути к супостату. Мы дадим смерти отсрочку, Егор Андреевич. Чтобы она настигла того, кого надо.
Я смотрел на этот эскиз. Маленькая латунная деталь. Крыльчатка. Червячная передача. Элементарная механика, которая превращала тупую болванку со взрывчаткой в высокоточное, безопасное для своих оружие.
Это было гениально. И это было то, до чего я, со своими знаниями из будущего, не додумался. Я знал принцип, я знал химию, но я забыл про красоту инженерного решения.
– Центробежная сила и набегающий поток, – пробормотал я. – Два стража. Пока снаряд не наберет скорость и обороты, он спит.
– Механика – девка строгая, но справедливая, – хмыкнул Кулибин. – Она ошибок не прощает, но если к ней с умом подойти, она чудеса творит. Ну что, полковник? Берем в работу «вертушку»? Или будете гранатную чеку солдатам выдавать?
– Берем, Иван Петрович. Берем немедленно.
Я схватил чертеж.
– Федора ко мне! И ювелира! Нам понадобится латунь, часовые пружинки и идеальная резьба. Этот винт должен вращаться от легкого дуновения, но держать удар выстрела.
Кулибин довольно огладил бороду.
– Будет вам резьба. И шаг рассчитаем так, чтобы взводился он не раньше, чем через три секунды полета. Безопасность – прежде всего.
Мы снова погрузились в работу. Теперь это было не просто литье и ковка. Это была тонкая, почти часовая работа. Мы создавали мозг для нашего стального зверя. И этот мозг придумал русский механик в синем кафтане, глядя на простой детский волчок.
Глава 7
Я едва успел смыть с рук графитовую смазку после возни с медными поясками к снарядам, как реальность решила напомнить: война – это не только калибры и джоули. Это еще и информация. А информация, как известно, имеет свойство застревать в самых узких местах.
Таким узким местом оказался дверной проем моей мастерской, в который, пыхтя от усердия, протиснулся Григорий Сидоров, приехавший с Подольска.
Бывший кузнец, а ныне управляющий высокотехнологичным (по меркам этого века) заводом в Подольске, выглядел так, будто сам только что вылез из тигля. Волосы всклокочены, под глазами залегли темные тени, но взгляд горел тем фанатичным огнем, который я уже видел у Кулибина. Только если у Ивана Петровича это был огонь механики, то у Григория в глазах плясали голубые искры электричества.
– Пять верст, Егор Андреевич! – выпалил он с порога вместо приветствия. – Пять верст по прямой, через лес и овраги!
Я отложил полотенце и жестом пригласил его к столу, где среди чертежей снарядов сиротливо лежал недоеденный бутерброд.
– Четкий сигнал? – спросил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт совсем иного рода. Не артиллерийский.
– Морзянка идет, как песня! – Григорий плюхнулся на стул, даже не сняв пыльный сюртук. – Мы поставили передатчик на колокольне в Подольске, а приемник отвезли в поле. Искра мощная, катушка Румкорфа трещит так, что собаки разбегаются. Антенну подняли на верхушке самой высокой сосны на несколько метров. И поймали! Точки, тире – все слышно!
Он замолчал, и я понял: сейчас будет «но». В инженерном деле всегда есть «но».
– Говори, Гриша. Где затык?
Сидоров тяжело вздохнул и полез в карман. На стол лег странный прибор. Стеклянная трубка размером с палец, запаянная с двух концов, внутри которой пересыпался серебристый порошок. Два электрода входили внутрь, касаясь этой металлической пыли.
Когерер. Сердце первого радио. Самая капризная деталь, какую только знала физика.
– Плавает, – глухо признался Григорий. – Сигнал плавает, барин. Первая точка проходит звонко. Вторая – уже глуше. А на третьей – всё сливается в кашу. Тире превращается в бесконечный гул.
Он щелкнул пальцем по стеклянной трубке.
– Опилки. Они слипаются. Когда приходит волна, искра проскакивает, они намагничиваются и выстраиваются в мостики. Ток идет, цепь замыкается. Звонок звенит. Но когда волна уходит… Они, псы шелудивые, так и остаются слипшимися! Цепь не размыкается. Приемник «слепнет». Он думает, что сигнал все еще идет.
Я взял трубку в руки. Опилки внутри лениво пересыпались. Железно-никелевая смесь. Примитив, но ничего лучше у нас пока не было.
– Их нужно встряхивать, – сказал я, вспоминая схемы из детских книжек про Попова и Маркони. – После каждого знака. После каждой точки и тире. Опилки нужно разбивать, чтобы они снова стали хаосом и перестали проводить ток. Декогерация.
– Так встряхиваем! – Григорий в сердцах махнул рукой. – Мы приладили молоточек от электрического звонка. Он бьет по трубке. Но…
– Что «но»?
– Батареи, Егор Андреевич. Вольтов столб садится за полчаса такой работы. Электромагнит жрет ток как лошадь овес. Чтобы молоточек бил сильно и резко, нужна мощь. А у нас в поле приемник должен быть легким, переносным. Если мы всю энергию батареи пустим на то, чтобы молотить по стеклу, на сам прием ничего не останется.
Он потер лицо ладонями.
– Да и ненадежно это. Электромагнит то сработает, то залипнет. Иногда бьет так, что стекло трескается, иногда – еле касается, и опилки не рассыпаются. Я уже голову сломал. Нам нужен механизм. Надежный, как…
– Как часы, – закончил я за него.
Мысль пришла мгновенно. Я, конечно, нарисовал схему автоматического встряхивателя в своих тетрадях. Но там, в моем времени, это решалось просто: мощный аккумулятор, хорошее реле. Здесь же мы были ограничены химией примитивных гальванических элементов. Тратить драгоценное электричество на механический удар было непозволительной роскошью.
Где взять энергию для удара, если не из батареи?
Я посмотрел на карту завода. В соседнем цеху, где мы недавно мучили гравитационный станок, сейчас колдовал тот, кто понимал в маленьких механизмах больше, чем кто-либо во всей Империи.
– Пойдем, – сказал я, вставая. – Кажется, нам снова нужен «нижегородский Архимед».
* * *
Ивана Петровича мы нашли в его «часовом» углу. Огромный стол посреди артиллерийского цеха выглядел оазисом чистоты и порядка. Здесь не было графитовой пыли и стружки. Здесь лежали бархатные подушечки, стояли миниатюрные тисочки и горела яркая лампа с рефлектором.
Кулибин сидел, вооружившись лупой, и ковырялся в каком-то крошечном узле, явно не имеющем отношения к пушкам.
– Иван Петрович, – позвал я осторожно.
– Тсс! – шикнул он, не оборачиваясь. – Я ловлю баланс. Эта пружинка капризнее нашей императрицы…
Он сделал последнее микронное движение пинцетом, выдохнул и повернулся к нам.
– А, электрики пожаловали, – он с интересом посмотрел на трубку в руках Григория. – Что, опять искры не того цвета?
– Искры те, Иван Петрович, – я положил когерер на бархат перед ним. – Механика подводит. Нам нужно, чтобы по этой трубке бил молоточек.
– Бил? – старик поднял бровь. – Зачем же бить по стеклу? Разбить хотите?
– Нежно бить. Ритмично. Как только приходит сигнал – тук! Опилки встряхнулись – и снова тишина. Но делать это нужно без электричества. Точнее, электричество должно только давать команду «фас», а удар должна наносить…
– Пружина, – подхватил Кулибин. Его глаза мгновенно зажглись профессиональным интересом. Он взял трубку, повертел в пальцах. – Понимаю. Слипаются, шельмецы? Знакомое дело. В пороховом деле тоже, бывает, слеживается…
Он достал лист бумаги и карандаш.
– Значит, говорите, батарею жалко?
– Жалко, – подтвердил Григорий. – В поле каждый вольт на счету.
– Тогда мы сделаем так, – Кулибин начал рисовать. Линии выходили из-под его руки тонкие, изящные, совсем не те грубые эскизы, что мы чертили для пушечных станков. – Мы возьмем часовой механизм. Заводную пружину. Вы ее заводите ключом – энергии там на сутки хватит, если бить помалу.
Он нарисовал зубчатое колесо.
– Вот это – ходовое колесо. А вот здесь… – он пририсовал рычаг с молоточком на конце. – Это будет наш анкер. Вы же знаете, как работают часы? Тик-так. Анкерная вилка то отпускает колесо, то стопорит его.
– Знаю, – кивнул я.
– Так вот. Обычно анкер качается сам, от маятника. А мы его запрем. Поставим на стопор. Собачку.
Кулибин дорисовал крохотный крючок, удерживающий механизм.
– Пружина взведена. Молоточек занесен. Он хочет ударить, но собачка не дает. Вся сила пружины уперлась в этот зуб. А вот собачку… – он хитро прищурился, глядя на нас поверх очков, – … собачку мы привяжем к вашему слабенькому электромагниту.
Я хлопнул себя по лбу. Спусковой крючок!
– Гениально, Иван Петрович! Электромагниту не надо бить! Ему нужно только легонько потянуть за спуск!
– Именно, полковник! – Кулибин торжествующе поднял палец. – Малейший импульс тока – собачка отскакивает. Колесо проворачивается ровно на один зуб. Молоточек срывается, делает «тук» по трубке, встряхивает ваши опилки, и тут же следующий зуб колеса снова взводит его и встает на стопор.
Он быстро доштриховывал детали.
– Энергию удара дает заводная пружина. Электричество – только управляет. Мы разделяем силу и волю. Как в мушкете: палец нажимает на спуск легко, а выстрел гремит мощный.
Григорий смотрел на схему как завороженный.
– Это же… это же решит все проблемы! – прошептал он. – Батарея будет жить в десять раз дольше! А удар… Удар всегда будет одинаковой силы, потому что пружина механическая! Не будет такого, что недобил или перебил!
– Разумеется, – хмыкнул Кулибин. – К тому же, мы можем регулировать силу удара. Поставим эксцентрик на ось молоточка. Нужно сильнее – подтянем. Нужно нежнее – ослабим. Стекло-то у вас, поди, хрупкое.
– И частоту! – добавил я. – Если сигнал идет сплошным потоком, механизм затрещит, как цикада. Мы услышим морзянку не только в наушниках, но и ушами, по звуку молоточка.
– Акустический дубликат, – кивнул механик. – Полезно. Ну-с, молодые люди, тащите ваши катушки и магниты. А я пока пороюсь в своих запасах. Кажется, у меня был разобранный механизм от каминных часов с боем. Там шестерни крепкие, латунные. Самое то для вашего «эфирного грома».
* * *
Час спустя мы уже собирали первый прототип.
Это было странное зрелище. На грубом верстаке соседствовали передовая физика XIX века и механика XVIII. Блестящие медные катушки электромагнита, которые намотал Григорий, и потемневший от времени латунный механизм часов с пружиной, который Кулибин извлек из своих недр.
Иван Петрович работал с ювелирной точностью. Он подпилил зубья анкерного колеса, превратив их в храповик. Припаял к якорю реле тонкую стальную тягу.
– Федор! – крикнул он куда-то в глубь цеха. – Точи молоточек! Латунный, головка с горошину! И обклей кожей, чтоб стекло не расколол!
Когда всё было собрано на деревянном основании, конструкция напоминала диковинную игрушку. Заводной ключ торчал сбоку. Стеклянная трубка когерера лежала в специальных зажимах, а над ней навис маленький, обшитый замшей молоточек.
– Заводи, – скомандовал Кулибин.
Григорий повернул ключ. Пружина сжалась. Механизм напрягся, готовый к действию.
– Подключай питание.
Григорий подсоединил провода к макету ключа Морзе.
– Давай точку.
Григорий нажал на ключ.
Щелк!
Якорь реле дернулся, едва слышно. Но этого хватило. Собачка отскочила. Зубчатое колесо прянуло. Молоточек клюнул вниз – быстро, резко, но мягко.
Тук!
Он ударил по трубке и тут же отскочил вверх, встав на взвод. Опилки внутри когерера, которые мы специально слепили магнитом для теста, мгновенно осыпались, став рыхлыми.
– Работает! – выдохнул Сидоров. – Господи, как часы работает!
– А то, – усмехнулся Кулибин, протирая очки краем фартука. – Давай тире.
Григорий зажал ключ.
Тук-тук-тук-тук!
Механизм застрекотал ровно, ритмично. Молоточек плясал над трубкой, не давая опилкам ни шанса на слипание. Как только Григорий отпустил ключ – механизм замер, молоточек завис в верхней точке.
– Идеально, – сказал я. – Мы только что создали первый в мире электромеханический декогерер с пружинным приводом.
Иван Петрович довольно хмыкнул, разглядывая свое творение.
– Забавная штуковина. Щелкает, как кузнечик. Назовем его… «Встряхиватель Кулибина». Нет, звучит грубо. «Импульсный молот».
– Назовем его ключом к эфиру, Иван Петрович, – серьезно ответил я. – Благодаря этой маленькой пружинке мы теперь сможем говорить с армией на десятки верст. Без проводов. Без гонцов. Мгновенно.
Григорий бережно, как драгоценность, взял прибор в руки.
– Я немедленно еду обратно в Подольск, в полевую лабораторию, Егор Андреевич. Нужно встроить это в приемник. Если это сработает на пяти верстах… мы попробуем десять. А там и до Москвы достанем.
– До Москвы пока рано, – осадил я его. – Сначала добейся стабильности. Чтобы в дождь, в снег, в тряску на телеге – работало. Иван Петрович, сможете сделать чертежи для серии? Нам понадобится десяток таких штук.
– Сделаю, – кивнул старик. – Только латунь нужна хорошая, часовая. И пружины заказывать надо у мастеров. Но принцип понятен.
Когда Григорий убежал, прижимая к груди «кузнечика», мы с Кулибиным остались одни среди пушечных стволов.
– Знаете, Егор Андреевич, – задумчиво произнес старик, вертя в руках отвертку. – Странное чувство. Мы тут льем сталь, сверлим чудовищные дыры, взрываем порох, чтобы убивать громко и далеко. А победа, может статься, куется вот в таких маленьких шестеренках. В тихом «тук-тук», которое никто не услышит, кроме обученного вами специалиста, который это «тук-тук» расшифрует и передаст в нужные уши.
– Одно без другого не живет, Иван Петрович, – ответил я, глядя на лежащий на верстаке снаряд с медным пояском. – Пушка – это кулак. А радио… Радио и телеграф – это нерв. Кулак без нерва – просто мясо. А нерв без кулака – беззащитен. Мы строим тело, Иван Петрович. Тело новой армии.
Кулибин вздохнул и снова надел на лоб свою лупу.
– Философия… Ладно, полковник. Нервы мы подлечили. Пойдемте-ка лучше проверим, как там наш гидравлический тормоз поживает. А то масло течь перестало, так я теперь боюсь, не заклинит ли поршень от нашей «супер-точности».
