Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9

Я мерил шагами аппаратную Тульского телеграфа, как зверь в клетке. Пять шагов до окна, за которым серые тучи низко висели над заводскими трубами, разворот на каблуках, пять шагов до стола с аппаратом Морзе. И снова. И снова.

Николай Федоров, сидевший за ключом, даже не поднимал головы. Он знал: сейчас меня лучше не трогать. Сейчас я был не барином, не полковником и даже не инженером. Я был оголенным нервом, натянутым на струну между Тулой, Москвой и полем под Подольском.

Сегодня ломалась история. Не громко, не под канонаду пушек, а тихо, с легким потрескиванием электрического разряда.

– Соединение с Москвой стабильное? – хрипло спросил я в десятый раз.

– Стабильное, Егор Андреевич, – спокойно, как доктор буйному пациенту, ответил Николай. – Линия чистая. На том конце лично дежурный офицер штаба Каменского. Фельдмаршал в кабинете, ждет.

– А Подольск?

– Подольск на связи. Григорий доложил минуту назад: «Телега на позиции. Выдвигаем мачту. Ждем условного времени».

Я кивнул и снова подошел к карте, расстеленной на столе.

План был дерзким до безумия и простым, как всё гениальное. Мы разорвали пространство.

В Подольске, на колокольне Троицкого собора (с благословения настоятеля и при изрядном пожертвовании на храм), мы установили стационарную антенну и мощный передатчик с катушкой Румкорфа. Там сидел оператор, готовый слушать эфир. Рядом с ним, внизу, в пристройке, дежурил телеграфист на прямой линии до Москвы и Тулы.

А в восьми верстах от города, в грязном весеннем поле, сейчас стояла обычная крестьянская телега. На ней – ящик с аппаратурой, связка гальванических батарей и складная мачта, которую мы скопировали с корабельной стеньги.

– Время, – сказал Николай, глядя на часы. – Двенадцать ноль-ноль.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только тиканье настенных ходиков и мое сердцебиение, отбивающее бешеный ритм где-то в горле.

Я закрыл глаза и представил себе эту картину.

Поле. Холодный ветер треплет провода. Григорий Сидоров или кто-то из его толковых ребят крутит ручку настройки. Встряхиватель Кулибина – тот самый латунный «кузнечик» – замер над трубкой с опилками, готовый клюнуть стекло. На другом конце, в восьми километрах, оператор нажимает на ключ. Жирная, синяя искра с сухим треском пробивает воздушный зазор разрядника. Электромагнитные волны, невидимые, неосязаемые, срываются с антенны и летят над лесом, над рекой Пахрой, над деревеньками и оврагами…

Лента телеграфного аппарата вдруг дернулась и поползла, выплевывая бумажную змею. Николай мгновенно подобрался, его пальцы привычно легли на ленту.

Аппарат застрекотал. Точка. Тире. Точка.

– Подольск вызывает, – голос Николая звучал глухо. – «База – Центру. База – Центру. Получен сигнал».

Я подлетел к столу, вцепившись в край столешницы до побелевших пальцев.

– Что получено? Читай!

Стрекот прервался на секунду и возобновился с новой силой.

– «Сигнал четкий. Громкость три балла. Текст: ГРОМ. Повторяю: ГРОМ».

Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Гром.

Кодовое слово. Оно означало, что полевая станция не просто подала признаки жизни, а передала осмысленное сообщение на дистанцию в восемь верст. Восемь! Не через провода, которые могут перерезать диверсанты. Не через гонцов, которых могут подстрелить. Через воздух. Сквозь лес и холмы.

– Передавай в Москву! – рявкнул я. – Срочно! «Каменскому. Опыт удался. Связь установлена. Дистанция восемь верст. Слышимость отличная».

Николай застучал по ключу. Я знал, что сейчас происходит чудо компрессии времени.

Сигнал из поля мгновенно (со скоростью света!) достиг колокольни в Подольске. Там оператор передал полученные данные телеграфисту. Тот нажал ключ. И через секунду (со скоростью электрического тока) сообщение выбивалось на ленте в штабе фельдмаршала в Москве и у меня в Туле.

Единый организм. Нервная система, связавшая разрозненные куски империи в один кулак.

Аппарат снова ожил. Ответ из Москвы пришел молниеносно.

– «Воронцову, – читал Николай. – Наблюдатели в Подольске подтверждают прием. Офицеры в поле видели подъем мачты. Генерал-фельдмаршал спрашивает: видит ли полевая группа колокольню визуально?»

Умный старик. Он сразу зрит в корень. Он не про физику спрашивает, он про тактику.

Я быстро набросал ответ на бланке.

– Пиши: «Группа находится в низине. Лес перекрывает обзор. Визуальный контакт отсутствует. Они работают вслепую».

Снова томительная пауза. Я представлял, как Каменский, нахмурив густые брови, читает ленту. Вокруг него наверняка толпятся генералы в золотых эполетах, скептики и ретрограды. Но старый «Каменюка» умел думать.

Стрекот аппарата.

– «Воронцову. Уточните: может ли человек в телеге видеть цель, которую не видит человек на колокольне?»

Я улыбнулся. Вот оно. Момент истины.

– Отвечай: «Так точно, ваше высокопревосходительство. Человек в телеге может сидеть в лесу, видеть вражескую колонну или переправу, и мгновенно передавать координаты на батарею, которая стоит за десять верст позади, в овраге, и не видит ничего, кроме неба».

Николай отстучал сообщение. Я чувствовал, как каждое нажатие ключа вбивает гвоздь в крышку гроба линейной тактики на поле боя.

Ответ из Москвы пришел с задержкой. Видимо, там шло бурное обсуждение. Или осмысление.

– «Это меняет всё, – медленно, с расстановкой читал Федоров, и в его голосе прорезалось благоговение. – Это означает, что мои пушки становятся невидимыми. А мои глаза становятся вездесущими».

Аппарат сделал паузу и выбил финальную фразу:

– «Приказываю немедленно начать формирование опытной роты беспроводного телеграфа. Финансирование открыто. Будете в Москве, жду у себя. Каменский».

Я тяжело опустился на стул. Натяжение струны исчезло, сменившись опустошающей, но сладкой усталостью.

В Подольске парень в грязных сапогах сейчас сворачивал антенну, даже не подозревая, что только что изменил лицо войны.

Колокольня услышала телегу. Офицер услышал солдата. Генерал услышал полковника.

Теперь враг мог прятаться за холмами, за лесами, за дымовыми завесами. Но он больше не мог спрятаться от радиоволны.

– Николай, – тихо сказал я. – Отбей Григорию в Подольск: «Поздравляю. Вы молодцы. Всем двойное жалованье и чарку водки. Берегите когереры как зеницу ока».

– Сделаю, Егор Андреевич.

Я посмотрел в окно. Тучи над Тулой никуда не делись, но мне казалось, что небо стало чуточку выше. Мы пробили его. Мы научились кидать молнии, несущие слова. И теперь, когда Наполеон придет (а он придет, сомнений не было), его встретят не только штыки, но и невидимый, вездесущий, мгновенный Гром.

– Невидимая батарея… – прошептал я слова Каменского. – Да, фельдмаршал. Именно так. Мы будем расстреливать их, как в тире, а они даже не поймут, откуда прилетела смерть.

Я встал. Нужно было зайти к Кулибину – сказать, что его встряхиватель сработал лучше швейцарских часов. Старик будет доволен.

* * *

Я сидел в кабинете, уставившись на карту Генерального штаба, которая теперь висела прямо над камином. Красные и синие флажки, символизирующие войска, тянулись пунктиром вдоль западной границы, упрямо ползли к Смоленску, угрожая Москве. Телеграф, да, это был нерв. Кулак. Гром связи, беспроводной телеграф, невидимые батареи – все это работало. Но вот на что они будут наводиться?

Моя новая пушка, наша «Царь-дудка», будет бить на десять верст. Десять километров! Это было невиданно для этого времени, целая эпоха впереди. Французские бронзовые единороги давали максимум километр-полтора, да и то, если повезет. Наша сталь, наш пироксилин, наши нарезные стволы – это был адский молот. Но молот без глаз.

Я потер виски. Даже Кулибин, гений, ломающий механику этого мира об колено, не мог дать мне ответа. Прицельная планка, конечно, позволяла выставить угол возвышения. Таблицы стрельбы, составленные для пироксилина, были точны. Но как, как увидеть цель на этой дистанции?

Десять километров – это не увидеть противника. Это увидеть точку на горизонте. Точку, которая может быть деревцем, кустом или целой колонной. Глаза просто не могли сфокусироваться.

В моем времени на такой дистанции работали с корректировщиками, поправками, дронами, в конце концов. И мощнейшей оптикой. Я вспомнил дальномеры Григория, которые он делал по записям Берга. Он старался, парень. Мастер на все руки, уральский самородок. Но его инструменты, хоть и были шагом вперед, давали слишком много погрешности. Линзы были мутными, с пузырьками, не идеальной формы. Они искажали, а не приближали.

Я схватил один из этих дальномеров – длинную латунную трубу. Поднес к глазу. Все плыло. Десять верст превращались в кашу. Да и стекло, что там говорить, было словно лед, вырезанный из замерзшей лужи. Мутное, с вкраплениями, пузырьками. Через него даже на сто метров было сложно разглядеть муху.

Вот оно. Не зря Каменский говорил, что мои «глаза будут вездесущими». Но для этого нужны были не только радиоволны, но и свет, преломленный через идеально чистое стекло.

«Чистое стекло, – подумал я. – Митяй».

Мастер из Уваровки. Мой первый стеклодув. Изготовление дистилляторов, ампул, а затем и аппаратов Киппа – все это было его рук дело. Он уже знал, как работать со стеклом. Вопрос был в сырье.

Я вызвал Захара.

– Отправь гонца в Уваровку. Пусть хватает Митяя. Скажет, что Егор Андреевич зовет. Срочно. Очень срочно.

* * *

Митяй приехал через три дня, запыленный, но возбужденный. В руках он держал небольшую коробку, обтянутую кожей.

– Звали, барин? – он поклонился, но в глазах плясали любопытные искорки. – В Уваровке все в порядке. Степан передает, что все посевные в разгаре, урожай обещает быть хорошим, если погода не подкачает. А я тут…

Он открыл коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежали идеально прозрачные, тончайшие стеклянные пластины.

– В прошлом месяце от Григория был гонец с запиской. Просил вот такое стекло сделать. Я не совсем понял для чего это, но вот – экспериментировал. Добавил в шихту известь, барин. И песок просеял через пять сит. А то еще Фома говорил, что для часовщиков пробовали особо чистое стекло, да не вышло. А у меня вот! Для оптики, поди, сойдет?

Я взял пластину. Она была чистой. Практически без пузырьков. С легким голубоватым оттенком. Намного, намного лучше того, что Григорий использовал для своих дальномеров.

– Митяй, – я почувствовал, как сердце екнуло. – Ты гений. Это именно то, что нужно.

Он покраснел от похвалы.

– Но есть проблема, Егор Андреевич, – его голос стал осторожным. – Добиться такой чистоты – это очень долго. Горн должен работать на пределе, чтобы все примеси выгорели, а песок и зола должны быть идеальными. И много брака. Из десяти попыток – одна вот такая.

– Неважно, – отмахнулся я. – Делай. Делай столько, сколько сможешь. Мне нужна шихта. Самая чистая, какую только можно получить. Стекло без единого пузырька. Прозрачное, как горный хрусталь.

Митяй кивнул, его глаза горели.

– А что делать-то с ней, барин? Тарелки новые для праздничного стола?

Я улыбнулся.

– Мы будем смотреть на врага за десять верст. Ты сделаешь мне глаза для пушки. Глаза, которые позволят нам стрелять на такое расстояние, что французы даже не поймут, откуда прилетает смерть.

Митяй, хоть и не до конца понял, что от него требуется, но загорелся идеей.

– Будет сделано, Егор Андреевич. Через неделю пришлю первую партию. Пусть и брака много, но я что-нибудь придумаю.

Он уехал, полный энтузиазма, а я задумался. Чистое стекло – это полдела. Теперь нужно было превратить его в линзы. И не просто линзы, а оптику, способную собирать свет и фокусировать его, не искажая. И это уже была задача для Кулибина.

* * *

Иван Петрович, как обычно, был погружен в свои чертежи, когда я вошел в его кабинет. Он что-то бурчал себе под нос, двигая циркулем по бумаге.

– Егор Андреевич, – он даже не поднял головы. – Я кажется, нашел способ, как нам утяжелить снаряд. Свинцовое дно. Центр тяжести смещается, летит стабильнее.

– Иван Петрович, – я положил на стол идеальную стеклянную пластину, привезенную Митяем. – Забудьте про свинец. Посмотрите на это.

Кулибин кряхтя поднял голову, взял пластину. Он прищурился, поднес к окну, покрутил.

– Хм. Чисто. Для оконного стекла – слишком роскошно. Для бутылок – напрасная трата. Что это?

– Это основа для глаз нашей пушки. Это Митяй варил. Стекло.

– Стекло, – Кулибин снова прищурился, потом достал свою лупу и внимательно изучил пластину. – Агрегаты примесей отсутствуют. Пузырьки… единичные. Роскошно. Для чего? Очки для Каменского?

Я покачал головой.

– Нам нужна оптика, Иван Петрович. Мощная оптика. Чтобы увидеть цель на десять верст. Григорий делал свои дальномеры, но качество линз… сами видите.

Я протянул ему один из дальномеров Григория. Кулибин понюхал его, потом заглянул внутрь.

– Токарный станок. Резец. Грубо. К тому же стекло мутное. Это не линзы, это… увеличительные стекла. Для поджигания бумаги.

– А нам нужен телескоп. Прицел.

Кулибин задумался. Он снова вертел в руках пластину. Потом его глаза загорелись, как будто внутри него включилась паровая машина.

– Прожекторы! – воскликнул он. – Я же делал для Екатерины! Театр! Хрусталь!

Я знал, что он работал над осветительной аппаратурой, но не думал, что это будет иметь отношение к линзам.

– Что прожекторы?

– Мы не сможем выточить идеальную форму на токарном станке, Егор Андреевич. Не ту твердость. И не ту чистоту. Любое касание резца оставит микроцарапины. Идеальную кривизну не получим. Нужна… шлифовка.

Он начал быстро чертить на чистом листе.

– Смотрите. Мы сделаем две чугунные чаши. Одну – выпуклую, другую – вогнутую. Идеальной формы. Как половинки сферы. Сначала – грубая шлифовка. Насыпаем песок, мелкую фракцию. И начинаем тереть. Стекло между ними. Руками. Медленно. Равномерно.

Я смотрел на схему, и мне вспомнились древние методы изготовления телескопов. Точно. Шлифовка и полировка. Долгий, муторный процесс.

– Потом – все мельче и мельче абразив. Пемза. Толченый кирпич. А потом – окись церия. Самая мелкая пыль. Чтобы получить зеркальную поверхность. Идеальную.

Кулибин потер руки.

– Это годы работы, Иван Петрович! – воскликнул я. – А война на пороге!

– Не годы, – хмыкнул старик. – Несколько месяцев. С каждой линзой мы будем получать две. Одну выпуклую, другую вогнутую. Мы сможем сделать их одинаковыми. Одну – для окуляра, другую – для объектива. И не одну, а сколько угодно.

Он обвел меня торжествующим взглядом.

– Песок, вода и терпение, Егор Андреевич. Вот что нужно. А потом – проверка. Световые пучки. Углы преломления. Будем добиваться идеала.

Он взял пластину Митяя, поднес ее к глазам.

– Вот это – материал. Этот Митяй, он волшебник. А мы сделаем из него линзы. Лучше, чем у французов. Лучше, чем у англичан. Невидимые глаза для вашей невидимой пушки.

Я почувствовал прилив энергии. Отлично. Кулибин, как всегда, нашел изящное, хоть и трудоемкое, решение.

– Иван Петрович, – сказал я. – Завтра же беремся. Нам нужны чугунные чаши. И песок. Много песка. Самого мелкого.

Он кивнул, улыбнувшись.

– А я пока набросаю схему станка для полировки. С эксцентриком. Чтобы трение было равномерным. И не зависело от кривых рук рабочего.

Кулибин уже жил в своем мире, где оптические чудеса рождались из чугуна, песка и математической точности. И я знал, что он сделает это. Он даст глаза нашим пушкам.

* * *

Работа закипела. Завод превратился в огромную лабораторию, где сталь и чугун соседствовали с тончайшим стеклом. Митяй, вернувшись в Уваровку, теперь регулярно отправлял в Тулу ящики с идеально прозрачными стеклянными пластинами. Он добивался удивительной чистоты, жертвуя количеством ради качества.

Кулибин же развернул настоящий цех по шлифовке линз. Он разработал станки, где две чугунные чаши – одна выпуклая, другая вогнутая – с помощью хитроумного механизма, приводимого в движение нашими пневмодвигателями, вращались друг относительно друга, а между ними лежали стеклянные заготовки.

– Главное – равномерность, Егор Андреевич, – объяснял он мне, когда я заглядывал в его цех. – И постоянная подача абразива. Федор, не спи! Воду не забывай подливать!

Мастера, бывшие кузнецы и слесари, теперь скрупулезно, миллиметр за миллиметром, шлифовали стекло. Сначала крупный песок, затем все более мелкая фракция, потом пемза, а затем и тончайший порошок из рогов животных, который Кулибин предложил использовать как последний абразив.

День за днем, неделя за неделей, из-под рук мастеров выходили идеально отшлифованные, прозрачные диски. Кулибин проверял каждый из них на просвет, на преломление, на наличие дефектов.

– Этот для объектива, – говорил он, откладывая линзу. – Этот для окуляра. А этот… – он с сожалением отбрасывал в сторону пластинку с микроскопическим пузырьком. – Это на брак. Не годится.

Это был долгий, кропотливый процесс. Но с каждым днем в Туле появлялись новые линзы. Линзы, которые были чище, точнее и совершеннее всего, что когда-либо виделось в Российской империи. Глаза для нашей армии, которые могли пронзить туман войны на десять верст, давая нам невиданное преимущество.

Глава 10

Мы создали чудовище. Наша пушка, способная отправлять снаряды на пятнадцать вёрст, уже стояла во дворе, пугая ворон своим хищным профилем. Мы укротили отдачу гидравликой, мы научили снаряды вгрызаться в нарезы с помощью льда и пламени. Но теперь передо мной встала проблема, о которую разбивались лбы артиллеристов даже в моём времени, не говоря уж о девятнадцатом веке.

Как попасть из этого монстра, если цель находится за горизонтом? Или за лесом?

Традиционная артиллерия работала просто: вижу – стреляю. Наводчик приникал к прицелу, совмещал мушку с каской вражеского гренадера, и бах. Но наша дальнобойная гаубица предполагала совсем другую тактику. Стрельбу с закрытых позиций. Из оврага. Из-за холма. Оттуда, где враг нас не видит.

Но если мы не видим врага напрямую, как навестись? И главное – как наводчику смотреть в прицел, не высовывая голову над бруствером, чтобы не поймать шальную пулю?

Я сидел в кабинете, чертя на ватмане схему, которая в учебниках моего времени называлась панорамой Герца.

– Перископ? – спросил Иван Петрович Кулибин, заглядывая через плечо. Он только что пришел с полигона, где мы проверяли работу механизмов наводки, и от него пахло оружейной смазкой и той особой металлической пылью, которая въедается в кожу механиков навечно.

– Хитрее, Иван Петрович, – ответил я, не отрывая карандаша от бумаги. – Перископ позволяет смотреть поверх стены. Это просто. Два зеркала под углом. А нам нужно устройство, которое не только смотрит, но и измеряет углы. И главное – позволяет наводчику сидеть на месте, не крутясь ужом на сковородке, пока пушка поворачивается.

Я дорисовал призму в верхней части схемы.

– Смотрите. Головка прицела вращается на все 360 градусов. Наводчик смотрит в окуляр неподвижно. А картинка… картинка всегда остается вертикальной, куда бы мы ни повернули «голову».

Кулибин поправил очки, вглядываясь в хитросплетение линз и призм.

– Призма… хитрая какая-то… – пробормотал он, рассматривая оптическую схему, которую я мучительно восстанавливал по памяти из курса оптики – Призма Дове. Её открыли только к середине девятнадцатого века. – Значит, тут перевернется изображение… Хм. И угломерная шкала прямо в поле зрения?

– Да. Тысячные дистанции. Или, как мы привыкли, в градусах, но точнее.

Старик хмыкнул, продолжая с большим пониманием рассматривать схему.

– Стекло есть. Строганов прислал отменное оптическое стекло для очков, чистое, как слеза. Шлифовальщики у нас тоже найдутся – ювелиры тульские линзу выведут. Но, Егор Андреевич…

Он постучал костяшкой пальца по чертежу.

– Это же нутро. Механика. Шестерни, червячные передачи, поворотный механизм… Всё это должно быть внутри герметичной трубки. Малейший люфт – и мы промажем на версту. Малейшая пылинка на призме внутри – и наводчик ослепнет.

– Знаю, – кивнул я. – Поэтому собирать будем не в цеху.

* * *

Мы оборудовали «чистую комнату» в бывшей кладовой при чертежной мастерской. Законопатили щели, вымыли полы с уксусом так, что резало глаза, и повесили на входе мокрые простыни, чтобы ловить пыль.

Это была уже не заводская работа. Это было священнодействие.

Савелий Кузьмич и двое лучших лекальщиков, которых отобрал Кулибин, стояли у стола, накрытого белым бархатом. Они были одеты в чистые халаты, на руках – тонкие перчатки, сшитые на заказ. Дышать на детали запрещалось строжайше – работали в марлевых повязках.

– Призма входит туго, – глухо проговорил лекальщик, осторожно, пинцетом, опуская стеклянную деталь в латунное гнездо.

Я стоял рядом, боясь шелохнуться. Это был первый прототип панорамы. Трубка из вороненой стали, внутри которой скрывалась магия оптики.

– Не дави, – прошептал Кулибин. – Притри. Нежно. Как с барышней.

Щелк.

Призма встала на место. Мастер выдохнул через нос.

– Теперь оборачивающую систему.

Сборка шла медленно. Это было мучительно для людей, привыкших махать молотами или крутить огромные гайки. Здесь движения были микронными. Одно неловкое движение, один жирный отпечаток пальца на линзе – и всё разбирать, мыть спиртом и собирать заново.

Когда последняя линза окуляра была установлена и защитное стекло загерметизировано воском, Кулибин первым взял прибор в руки. Осторожно, как новорожденного ребенка.

Он поднес окуляр к глазу. Покрутил верхнюю головку.

– Вижу дверь, – прокомментировал он. – Кручу… Вижу шкаф. Вижу вас, Егор Андреевич. Вижу окно.

Он оторвался от окуляра и посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.

– Я стою на месте. Голова не шевелится. А вижу всё вокруг, словно сова. И сетка… сетка четкая, не дрожит.

Я взял панораму. Картинка была кристально чистой. Перекрестие нитей, угломерная шкала по кругу. Вращая маховичок, я мог осмотреть весь горизонт, оставаясь в укрытии.

– Это глаза нашей артиллерии, Иван Петрович, – сказал я, радуясь успеху от проделанной работы. – С этой штукой мы сможем спрятать батарею в самой глубокой яме, выставить только наблюдателя с радиопередатчиком где-то впереди, и класть снаряды точно в цель, ориентируясь по вешкам. Французы даже не поймут, откуда прилетел их «гостинец».

– Глаза есть, – кивнул механик. – Осталось научить их правильно пользоваться этим. А это уже не ко мне. Это пусть Николай уже инструкции составляет.

* * *

Если сборочная была операционной, то класс Николая Федорова напоминал монашескую скрипторию, где переписывают не священные тексты, а приговоры.

Воздух здесь был спертым, пахло дешевым табаком, мелом и чернилами. Николай, бывший учитель, а ныне глава нашего «вычислительного центра», выглядел так, словно не спал неделю. Вокруг него за столами сидели студенты – тощая молодежь, которую мы набрали по всей губернии. Те, кто умел считать лучше, чем копать.

Они считали.

Шуршание перьев по бумаге сливалось в сплошной шорох, похожий на шум дождя. Был слышен стук костяшек на счетах и тихие ругательства, когда очередной ряд не сходился.

Я положил на стол перед Николаем толстую тетрадь с результатами отстрела на полигоне.

– Ну, как успехи, профессор? – спросил я.

Николай поднял на меня красные глаза.

– Успехи? Егор Андреевич, ваша пушка издевается над здравым смыслом.

Он ткнул пальцем в график, расстеленный на столе. Кривая полета снаряда выглядела красиво, но в конце она странно загибалась в сторону.

– Мы посчитали баллистику. Учли сопротивление воздуха по закону квадратов. Учли вес снаряда, начальную скорость. Но на практике… – Он вздохнул. – На дистанции в пять верст снаряды уходят вправо. Стабильно. На сажень, а то и на две. Мы перепроверили прицелы – они выставлены идеально. Ветер? Нет, мы стреляли в штиль.

Студенты за соседними столами притихли, слушая наш разговор. Для них это была неразрешимая загадка природы. Почему идеально сделанный снаряд, выпущенный из идеального ствола, сворачивает вправо, словно пьяный извозчик?

– Деривация, – произнес я слово, которое здесь еще не знали.

– Что? – переспросил Николай.

– Деривация. Вращение.

Я взял со стола деревянный макет снаряда, который использовался как пресс-папье.

– Мы закрутили снаряд, чтобы он не кувыркался. Гироскопический эффект держит его носом вперед. Это вы понимаете.

– Конечно, – кивнул Николай. – Как волчок.

– Но снаряд летит не в вакууме. Он летит в воздухе. И ось его вращения не совпадает с касательной к траектории, особенно когда он начинает падать вниз. Нос снаряда чуть задран вверх. Воздух давит на него снизу.

Я начал крутить снаряд пальцами.

– Из-за вращения возникает сила, которая старается повернуть его нос. Но гироскоп не поворачивается, он прецессирует. Снаряд начинает как бы «обкатывать» воздушную подушку под собой. И поскольку нарезы у нас правые…

– … он уходит вправо? – закончил за меня самый бойкий студент с первой парты.

– Именно. Чем дальше летит, тем сильнее уходит. Это физика, друзья мои. Мы не можем это отменить, но мы можем это посчитать.

Я взял мел и подошел к черной доске.

– Внесите поправку на деривацию в таблицы. Это просто функция от дальности и угла возвышения. Для десяти верст это будет уже не сажень, а десятки метров.

Николай схватился за голову.

– Десятки метров… Вы с ума сошли. Мы же в белый свет попадем…

– Не попадем, если посчитаем.

Я стер с доски формулу и нарисовал круг. Землю.

– Но это еще не всё, Николай. Деривация – это цветочки. Ягодки начнутся, когда мы будем стрелять на предельную дальность. На пятнадцать верст.

В классе повисла тишина. Пятнадцать верст. Для 1811 года это было расстояние дневного перехода пехоты. Стрелять на такое расстояние казалось безумием.

– На такой дистанции, – продолжил я, чувствуя себя лектором в сумасшедшем доме, – нам придется учитывать тот факт, что пока снаряд летит… Земля под ним поворачивается.

Карандаш выпал из рук Николая и покатился по столу. Стук показался оглушительным.

– Земля… поворачивается? – переспросил он шепотом. – Егор Андреевич, мы знаем, что Земля круглая и вертится. Галилея читали. Но… учитывать это в стрельбе из пушки?

– Время полета на 15 верст – почти пол минуты, – жестко сказал я. – За это время, из-за вращения Земли с запада на восток, цель сместится. Если мы стреляем на север, снаряд уйдет вправо. Если на юг – тоже. А если вдоль экватора – там свои пляски.

Я видел их лица. Молодые математики, привыкшие считать углы треугольников и траектории ядер, сейчас смотрели на меня как на жреца, открывающего страшную тайну мироздания. Я требовал от них соединить артиллерию с астрономией.

– Это… это же ничтожные величины? – робко спросил кто-то.

– На ста метрах – да. На пятнадцати верстах – это метры промаха. Мы строим высокоточное оружие, господа. Мы не имеем права мазать.

Николай Федоров медленно снял пенсне и протер их полой сюртука. Его лицо, обычно мягкое и интеллигентное, сейчас стало жестким, сосредоточенным. Он осознавал масштаб задачи.

– Значит, нам нужны таблицы, – сказал он твердо. – Таблицы, где учтен ветер, давление ртутного столба, температура воздуха, деривация… и вращение планеты.

– Да. И эти таблицы должны быть простыми. Чтобы офицер на батарее не считал интегралы под огнем, а просто посмотрел в столбец: «Дальность такая-то, поправка такая-то». Крутанул маховик панорамы – и выстрелил.

– Это адская работа, – констатировал Николай. – Нам придется пересчитывать всё ночами.

– У вас есть время до прихода Наполеона, – ответил я. – А у него такие таблицы вряд ли найдутся.

Николай кивнул своим студентам.

– Слышали? Доставайте новые листы. Забудьте про плоскую землю. Мы воюем на шаре. И его вращение мы должны просчитать.

Работа закипела с новой силой. Теперь к шороху перьев добавилось ощущение чего-то глобального. Эти мальчишки с чернильными пальцами сейчас побеждали врага не порохом и сталью, а чистой математикой. Они вписывали вращение Земли в прицел нашей пушки.

Я вышел из класса, оставив их наедине с расчетами. В коридоре пахло пылью и старой бумагой. Мозг и глаза артиллерии создавались здесь, в тишине и духоте, пока в цехах Кулибин и мастера ковали её стальные мышцы. Мы готовились встретить Великую Армию не как варвары с дубинами, а как цивилизация, поставившая законы физики под ружье.

Этот день на заводе начался не с гудка и не с привычного грохота паровых молотов. Он начался с тишины. Напряженной, звенящей тишины, какая бывает в церкви перед тем, как священник начнет венчание.

Только венчали мы сегодня не людей. Мы женили металл.

В центре сборочного цеха, освобожденного от всего лишнего, лежали «жених» и «невеста».

«Невеста» – наш многострадальный ствол из тигельной стали. Длинный, тонкий по сравнению с привычными чугунными пушками, хищно сужающийся к дульному срезу. Он больше не был просто поковкой. Гладкий, вороненый в кипящем масле до глубокого черно-синего отлива, он лежал на козлах, ожидая своей участи. Внутри него пряталась идеальная спираль нарезов, а в казенной части ждал своего часа хитрый затвор с «грибом» обтюратора.

«Жених» стоял рядом. Лафет.

И это было то, что заставляло старых тульских мастеров креститься и сплевывать через левое плечо.

Они привыкли к дереву. К массивным дубовым станинам, окованным железом, выкрашенным в травянисто-зеленый цвет. К колесам со спицами толщиной в руку. К бронзовым украшениям.

Наш лафет был целиком из стали.

Это была клепаная коробчатая конструкция – грубая, угловатая, лишенная всякого изящества, если мерить мерками этого века. Никакой резьбы. Никаких вензелей. Только функциональная геометрия металла. Две станины, соединенные поперечинами. Щит из котельного железа, похожий на лоб насупившегося быка. И колеса – тоже стальные, с широкими ободами, чтобы не вязнуть в распутице.

– Ну, с Богом, – тихо сказал я. Голос в пустом пространстве прозвучал неестественно громко. – Федор, поднимай.

Заскрипели цепи тельфера. На этот раз мы использовали цепную таль, подвешенную к балке перекрытия.

Ствол медленно поплыл вверх. Он качнулся в воздухе, словно живое существо, выискивающее жертву. Кирпич света из верхнего окна скользнул по вороненому боку.

– Люльку готовь! – скомандовал Кулибин. Он суетился вокруг лафета, проверяя посадочные места.

Самое сложное было не просто положить ствол на лафет. Это умели делать и триста лет назад. Нам нужно было уложить его в люльку – подвижную часть, которая будет скользить назад при выстреле, сжимая масло в цилиндрах тормоза отката.

Ствол завис над лафетом.

– Опускай помалу! – скомандовал Федор. – Держи край! Не поцарапай зеркало штока!

Тяжелая стальная игла опускалась в «постель».

Я задержал дыхание. Расчеты расчетами, а металл имеет свой характер. Если где-то ошиблись на миллиметр, если направляющие повело при сварке – ничего не выйдет. Ствол заклинит, и в момент выстрела лафет просто разлетится в куски вместе с расчетом.