Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Ян Громов
Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 18
Дождь барабанил по стеклам моей конторы с унылой настойчивостью, словно пытаясь смыть копоть, которой пропитался воздух вокруг завода. Я сидел за столом, заваленным накладными, и в сотый раз пересчитывал запасы селитры. Цифры сходились, но радости это не приносило. Склад ломился от готовой продукции, конвейер работал, люди валились с ног, но давали план.
Мы были готовы. Но готовность – понятие растяжимое.
Дверь отворилась без стука. Резко, по-хозяйски. Я поднял голову, готовясь отчитать наглеца, но слова застряли в горле.
На пороге стояла Надежда Андреевна Дурова.
Обычно её появление напоминало вихрь. Звон шпор, бравые выкрики, запах дорогого табака и кожи, вечные шуточки про гусар и девиц. Она любила эпатировать, любила играть свою роль кавалерист-девицы с таким блеском, что даже закоренелые солдафоны расплывались в улыбках.
Но сегодня передо мной стоял другой человек.
Её уланский мундир был покрыт дорожной пылью, превратившейся под дождем в серую грязь. Эполеты промокли и обвисли. Лицо, обычно румяное и живое, казалось высеченным из камня, под глазами залегли темные тени, говорившие о бессонных ночах в седле.
Она молча прошла к столу, стянула мокрые перчатки и бросила их на мои накладные. Тяжелый, глухой звук мокрой кожи о бумагу прозвучал в тишине кабинета как похоронный набат.
– Надежда Андреевна? – я встал. – Что случилось? Чай? Или чего покрепче?
– Водки, – хрипло сказала она. – И не спрашивай, Егор Андреевич, почему я врываюсь как тать в ночи.
Я достал графин и два стакана. Налил ей треть. Она выпила залпом, не морщась, словно воду. Вытерла губы тыльной стороной ладони и тяжело опустилась на стул.
– Плохо дело, полковник, – сказала она, глядя куда-то сквозь меня. – Я из Главного штаба. Летела… летела, загнав трех лошадей. Думала, успею предупредить, обрадовать… А обрадовать нечем.
У меня похолодело внутри.
– Что? – спросил я тихо. – Француз перешел Неман? Война?
Дурова криво усмехнулась.
– Если бы. С французом всё ясно. Он враг, он идет на нас, его надо бить. Тут всё просто и честно. Беда, Егор Андреевич, не на границе. Беда в Петербурге.
Она полезла за пазуху и достала пакет, запечатанный сургучом. Не вскрывая, бросила его на стол.
– Знаешь, что там? Приказ. Секретный. Для командующих армиями.
– О принятии на вооружение? О формировании артиллерийских бригад нового строя? – с надеждой спросил я, хотя сердце уже предчувствовало неладное.
– О формировании резервов, – отрезала она. – Глубоких резервов. Твои «чудо-пушки», Егор, велено складировать. В тылу. В Нижнем Новгороде, в Казани… Где угодно, только не на западной границе.
Я сел. Ноги вдруг стали ватными.
– Как… в тылу? – переспросил я, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Каменский же видел! Он же сам стрелял! Он доклад писал императрице! Десять верст! Пять выстрелов в минуту! Это же молот, которым мы должны встретить Наполеона!
– Каменский писал, – кивнула Дурова. – Старик был в восторге. Но Каменский – это полевой генерал. А в Петербурге сидит военный министр. Барклай-де-Толли.
Она произнесла это имя с уважением, но и с горечью.
– Михаил Богданович – человек умный. Осторожный. Слишком осторожный. Он прочитал доклад. Он выслушал генералов свиты. Тех самых, что жались по углам на твоем полигоне.
– И что?
– И решил, что всё это – блажь. – Дурова сжала кулаки. – Он считает твои пушки ненадежными игрушками. «Механизм слишком сложен», – говорят они. – «Пружины лопнут на морозе. Гидравлика вытечет. Пироксилин отсыреет».
Она передразнила скрипучий голос штабного бюрократа:
– «Войну выигрывает солдатский штык и проверенный единорог. А эти ваши скорострелки… Зачем тратить порох, если не видишь врага в лицо? А ну как заклинит в решающий момент? Нет, батенька, рисковать армией ради прожектов мы не можем».
Я ударил кулаком по столу. Графин звякнул.
– Идиоты… – выдохнул я. – Они хоть понимают, что мы делаем? Мы даем им возможность уничтожать колонны врага еще до того, как те развернутся в боевой порядок! Мы даем им дальнобойную руку!
– Они боятся этой руки, Егор, – тихо сказала Надежда Андреевна. – В штабе шепчутся. Твои снаряды… Они называют их «дьявольским зельем».
– Что⁈
– Пироксилин. Старики крестятся, когда слышат о его мощи. «Бездымный огонь – это от лукавого», – говорят они. Верят слухам, что эти снаряды могут взорваться сами по себе, прямо в ящиках. Что от тряски на дорогах они детонируют и уничтожат свои же обозы.
Она посмотрела мне в глаза. Взгляд её был полон боли.
– Партия осторожных победила, Егор. Они боятся твоей техники больше, чем Великой Армии. Бюрократическая машина Империи оказалась крепче любой брони. Они решили: пусть лучше мы встретим врага старым, добрым чугуном, зато по уставу. А твои батареи… «Пусть постоят в резерве. Сгодятся, если совсем прижмет».
– Если совсем прижмет – будет поздно! – заорал я, вскакивая и начиная мерить шагами кабинет. – Наполеон не даст нам второго шанса! Он идет катком! Если мы не сломаем ему хребет в первом же сражении, если мы позволим ему маневрировать…
Я остановился у окна. Черная влажная темнота смотрела на меня пустыми глазницами.
Я знал историю. Ту, настоящую, из моего мира. Я знал про отступление. Про горящую Москву. Про Бородино, где русская армия умылась кровью, пытаясь остановить этот каток старым добрым чугуном и штыком. Я делал всё это – рвал жилы, ломал мастеров, строил заводы – только ради одного. Чтобы не допустить этого. Чтобы встретить их огнем на границе. Чтобы сжечь их гвардию еще на подступах.
А теперь мне говорят: «Поставь в сарай. Вдруг пригодится».
– Страшнее врага внешнего только дурак внутренний, – пробормотал я.
– Барклай не дурак, – возразила Дурова. – Он стратег. Он верит в тактику выжженной земли и затягивания врага вглубь. Он не верит в чудо-оружие. Для него война – это математика потерь, а не триумф техники.
– Его математика устарела на сто лет.
Я вернулся к столу и посмотрел на приказ.
– Значит, резерв? Глубокий тыл?
– Да. Предписано отправить готовые батареи под охраной в Нижний. Якобы для доукомплектования и дальнейших испытаний.
Дурова помолчала, крутя в руках пустой стакан.
– Есть еще кое-что, Егор. Хуже.
– Куда уж хуже?
– Финансирование. Приказ подразумевает сокращение расходов на «экспериментальные образцы». Каменский дал тебе карт-бланш, но казначейство подчиняется Петербургу. Говорят, что деньги нужны на сукно, на фураж, на ремонт крепостей. Твой завод… его могут перевести на отливку обычных ядер.
У меня потемнело в глазах.
Все наши станки. Башня Кулибина. Оптика. Химическое производство. Тигельная сталь. Всё это пустить под нож, чтобы лить кривые чугунные шары, которыми стреляли еще при Петре Первом?
– Нет, – сказал я твердо. – Не бывать этому.
Дурова подняла голову.
– Приказ подписан, Егор. Ты военный человек теперь. Пусть и формально. Ты знаешь, что такое субординация. Бунт?
– Саботаж, – поправил я её. – Итальянская забастовка. Называй как хочешь.
Я снова налил водки, на этот раз себе. Выпил. Огонь прошелся по пищеводу, немного прочищая мозги.
– Я не отдам батареи в Нижний. Найду причину. Скажу, что обнаружен дефект в лафетах. Что сталь в осях требует замены. Что оптика мутнеет от влаги и требует переполировки. Придумаю тысячу причин, чтобы задержать отправку.
– Это опасно, – прищурилась Надежда Андреевна. – Тебя могут обвинить в растрате или вредительстве. Тайная канцелярия…
– Иван Дмитриевич прикроет, – перебил я. – Он знает ставку. Он видел нациста из будущего. Он понимает, что мы воюем не просто с французами, а со временем.
Я подошел к карте, висевшей на стене. Карта западных губерний.
– Надежда Андреевна, вы вернетесь в штаб?
– Завтра на рассвете. Как только лошадь найду свежую.
– Возьмите моего вороного. Слушайте меня внимательно. Мне нужно время. Месяц, два. Я буду тянуть резину здесь. Ваша задача – шептать. Кому надо и как надо. В уши молодым генералам, таким как Кутайсов. Тем, кто жаждет славы, а не спокойной старости. Расскажите им, что Барклай хочет украсть у них победу, спрятав лучшее оружие. Разозлите их.
Дурова медленно улыбнулась. Улыбка вышла хищной, волчьей.
– Интриги? Я думала, ты выше этого, инженер.
– Я менеджер, Надежда Андреевна. А менеджмент – это искусство управления ресурсами в условиях ограниченных возможностей. И если мой ресурс – это тщеславие генералов, я буду его пользовать.
Я посмотрел на запечатанный пакет.
– Пусть они боятся «чертова зелья». Пусть строчат приказы. Но когда Наполеон перейдет Неман, мои пушки будут стоять не в Нижнем Новгороде. Я найду способ доставить их туда, где они нужны. Даже если мне придется тащить их на собственном горбу.
Дурова встала, одернула мундир. К ней вернулась капля той бесшабашной энергии, которую я знал.
– Черт с тобой, Воронцов. Ты сумасшедший. Но мне это нравится. Я сделаю, что смогу. В штабе тоже не все молятся на Барклая. Найдется пара горячих голов.
Она надела мокрую треуголку.
– Только смотри, не переиграй. Бюрократия – зверь страшный. Она не кусает, она душит. Бумагой и чернилами.
– У меня есть противоядие, – мрачно усмехнулся я. – Пироксилин. Он отлично справляется с бумагой.
– Постойте, – я шагнул к двери, преграждая Дуровой путь. – Еще не всё.
Надежда Андреевна остановилась, взявшись за ручку. Вода с полей треуголки капала на паркет, оставляя темные кляксы.
– Чего ещё, Воронцов? Я и так везу в седельных сумках достаточно крамолы, чтобы меня разжаловали в рядовые.
– Рапорты – это бумага. Бумага, Надежда Андреевна, горит, теряется и идет на самокрутки денщикам.
Я вернулся к столу, открыл сейф – массивный, тульский, с хитрым замком, который мы сделали с Савелием Кузьмичом, – и достал оттуда тонкую папку. В ней не было официальных сухих отчетов на гербовых бланках. Там лежали схемы. Фотографии бы многое объяснили, но их у меня не было. Зато были зарисовки художника, которого я тайно возил на полигон. Детальные, страшные рисунки воронок, разорванных макетов, перекрученных стволов. И мои личные расчеты по логистике и тактике.
– Возьмите это, – я протянул ей папку. – Здесь не для Барклая. И не для интендантов. Это – для тех, у кого кровь в жилах, а не чернила.
Дурова взвесила папку в руке.
– Для кого?
– Вы знаете их лучше меня. Для молодых генералов. Для бешеных полковников, которые спят и видят, как бы не дать французу дойти до Смоленска. Для Кутайсова, для Ермолова… Найдите уши, которые готовы слушать не устав, а здравый смысл.
Я подошел к ней вплотную, глядя прямо в усталые глаза.
– Я понимаю, Надежда Андреевна. Всю армию нам не переубедить. Машину бюрократии лбом не прошибить, только шею свернем. Они хотят засунуть нас в резерв? Ладно. Пусть восемьдесят стволов гниют в Нижнем. Черт с ними. Временно.
– Ты сдаешься? – удивилась она.
– Я торгуюсь. Убедите их на малое. Выпросите, выгрызите, вымолите разрешение отправить на фронт одну батарею. Одну, Надежда Андреевна! Восемь стволов. Экспериментальную. Скажите им: «Пусть попробуют в деле, под присмотром штабных, чтобы убедиться в никчемности игрушки». Сыграйте на их скепсисе. Пусть думают, что отправляют нас на позор, на провал.
Дурова криво усмехнулась, пряча папку под мундир, поближе к сердцу.
– Хитро. «Дайте нам шанс обосраться», так? На это они могут клюнуть. Злорадство – сильный двигатель в штабе.
– Именно. Мне нужно только одно – оказаться на линии огня. Когда начнется замес, когда попрут колонны Наполеона, никто не будет смотреть на предписания министерства. Там будет работать только одно правило: если оно стреляет и убивает – тащи его сюда. Мне нужен прецедент. Первая кровь. А дальше армия сама затребует остальные пушки, и никакой Барклай их не удержит.
Она застегнула мокрый мундир на все пуговицы. Поправила перевязь.
– Я сделаю, Егор. Я стану твоим голосом, твоими глазами и твоей совестью в этом гадюшнике. Но помни… – она положила руку в перчатке на эфес сабли. – Инерция генеральских лбов – это тебе не броня кирасира. Это самая крепкая материя в мире. Её еще никому пробить не удавалось. Даже Петру Великому с трудом давалось, а уж нам…
– Мы не будем пробивать, – мрачно ответил я. – Мы будем прожигать. Пироксилином.
Она кивнула, резко развернулась, звякнув шпорами, и вышла в дождливую ночь. Я слушал, как удаляется цокот копыт моего вороного, пока шум ливня окончательно не поглотил его.
Я остался один. В кабинете пахло остывшим чаем, мокрой шерстью и бедой.
Ощущение катастрофы не отпускало. Наоборот, с отъездом Дуровой оно стало осязаемым, плотным.
* * *
И мы уперлись в тряпку.
Чтобы сделать пироксилин, нужна целлюлоза. Чистая, качественная целлюлоза. Хлопок. Мы пробовали лен, пробовали пеньку – получается дрянь. Нестабильная, влажная, с примесями, от которых порох начинает разлагаться и может рвануть прямо в казеннике. Нам нужен был длинноволокнистый хлопок. Тот самый, который везли из Америки, из Египта, из Индии.
– Континентальная блокада душит торговлю, – говорил Иван Дмитриевич ровным голосом, словно читал некролог. – Английские суда перехватывают всё. Французские таможни на границах шерстят обозы. Путь через Персию долог и опасен. Поставки встали.
– Но запасы! – взорвался я. – В России полно мануфактур! Ткацкие фабрики в Иваново, склады в Москве, в Ярославле! Они годами завозили сырье! Где оно?
– Там и лежит, – Иван Дмитриевич подошел к окну, глядя на мокрый плац. – На складах. У купцов. У перекупщиков. У гильдий.
– Так купите! – рыкнул я. – У меня есть векселя казначейства. Каменский подписал любые расходы!
– Не продают, – он повернулся ко мне, и лицо его скривилось в брезгливой гримасе. – Ни за векселя, ни за золото.
– Почему?
– Ждут.
Он произнес это слово так, что мне захотелось кого-нибудь ударить.
– Чего ждут? Второго пришествия?
– Войны они ждут, Егор Андреевич. Настоящей, большой войны. Они же не дураки, газеты читают, слухи слушают. Они понимают: как только Наполеон перейдет границу, цена на сукно, на хлопок, на любую тряпку взлетит до небес. Армии нужны будут бинты, форма, палатки. И тогда они продадут. Втридорога. Вдесятеро.
Я смотрел на него и не верил ушам.
Мы тут жилы рвем. Люди падают от усталости у станков. Дурова скачет в ночь, ломая коней, чтобы выбить нам шанс сдохнуть за Родину не бессмысленно. А эти… эти сидят на мешках с хлопком, как драконы на золоте, и высчитывают процент прибыли на крови, которая еще даже не пролилась.
– Они прячут товар, – продолжал добивать меня Иван Дмитриевич. – По дальним лабазам, по подвалам. Официально – «запасов нет, мы разорены». Агентура докладывает: склады ломятся. Ткани гниют, но их держат. Искусственный дефицит.
Я встал. Медленно подошел к карте. Тула. Москва. Серпухов.
Без хлопка встанет химический цех. Встанет нитрация. Не будет картузов.
У нас будет восемьдесят пушек. Самых лучших в мире. Но стрелять им будет нечем. Мы превратимся в музей стальных болванок.
Это был крах. Глупый, пошлый, торгашеский крах Великой Идеи.
В голове промелькнула мысль менеджера из XXI века: «Кризис поставок. Нужно искать альтернативу». Но альтернативы не было. Химия XIX века не умела делать синтетику. Древесная целлюлоза? Технология еще не отработана, выход мизерный, качество – смерть расчету.
Оставался только один путь. Путь, от которого меня, человека правового государства будущего, коробило. Но здесь был 1811 год. И здесь на кону стояло выживание нации.
Я повернулся к Ивану Дмитриевичу.
– Списки есть?
Он моргнул, не понимая.
– Списки складов. Имена купцов. Адреса лабазов, где «мыши повесились», а на деле тюки лежат до потолка. Твои люди знают, где искать?
В его глазах мелькнуло понимание. И хищный, злой огонек.
– Знают, Егор Андреевич. Каждую нору знают. Только… без ордера губернатора, без высочайшего повеления… Это грабеж. Самоуправство. Под суд пойдем. Купцы – сословие влиятельное, вой поднимут до самого Петербурга. Скажут: «Воронцов беспредел чинит, честных людей разоряет».
– Плевать, – сказал я тихо.
Я вернулся к столу, взял чистый лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу. Рука не дрожала.
– Пиши приказ, Иван Дмитриевич. От моего имени. Как уполномоченного по особым делам армии с чрезвычайными правами.
– Текст? – он подошел ближе, готовый запоминать.
– «Ввиду чрезвычайных обстоятельств военного времени… и угрозы безопасности Империи… объявляется реквизиция всех запасов хлопчатобумажной ткани и сырого хлопка, пригодного для нужд артиллерийского производства».
Я скрипнул пером, ставя размашистую подпись.
– Цену укажем государственную. Довоенную. Справедливую, но без спекулятивной накрутки. Векселя выпишем. Кто отдаст сам – получит деньги сразу. Кто будет прятать…
Я поднял голову и посмотрел на начальника тайной стражи тяжелым взглядом.
– … кто будет прятать – судить по законам военного времени. Как мародеров и пособников врага. С конфискацией имущества.
Иван Дмитриевич коротко свистнул сквозь зубы.
– Жестко, Егор Андреевич. Вы наживете себе врагов страшнее французов. Русское купечество обид не прощает. Сожрут.
– Пусть подавятся. – Я отшвырнул перо. – Если мы не заберем этот хлопок сейчас, Иван Дмитриевич, то через полгода его заберут французские интенданты. Бесплатно. А самих купцов вздернут на воротах их же лабазов.
Я встал и подошел к вешалке, снимая плащ.
– Поднимай людей. Бери казаков. Вскрывайте склады. Мне нужен этот хлопок. Завтра к утру первая партия должна быть в химическом цеху.
– А если запрутся? Если охрану выставят? – спросил он уже у двери.
– Ломай двери, – бросил я. – У нас есть пушки. Если надо – подгоним гаубицу к воротам купеческого собрания. Убедительный аргумент, не находишь?
Иван Дмитриевич усмехнулся – жуткой, холодной усмешкой профессионала, которому наконец-то развязали руки.
– Предельно убедительный, барин. Давай попробуем.
Он вышел.
Я остался стоять у темного окна. Где-то там, в ночи, Дурова скакала в Петербург спасать наши души. А я здесь, в Туле, готовился грабить собственный народ, чтобы этот же народ спасти.
Глава 19
Телеграфный аппарат в углу моего кабинета, укрытый теперь уже не куском промасленной кожи, а добротным деревянным коробом, выплюнул узкую бумажную ленту. Сомов, дежуривший у ключа сутками напролет, оторвал полоску дрожащими пальцами и протянул мне.
Текст был коротким. Лаконичным, как выстрел.
«Утверждаю. Действуйте по обстановке. В средствах не стесняю. Каменский».
Я перечитал эти скупые строки дважды. Глубоко выдохнул, чувствуя, как плечи, сведенные напряжением последних суток, немного расслабляются. Фельдмаршал не подвел. Старый вояка понял суть моего отчаянного запроса сквозь треск помех и несовершенство морзянки. Он дал мне власть. Страшную, безграничную власть мародера во имя спасения. Но с оглядкой.
– Иван Дмитриевич, – негромко окликнул я.
Глава Тайной канцелярии поднял голову от бумаг. Его серый сюртук сливался с полумраком кабинета, и только глаза блестели холодным светом.
– Получили? – спросил он, кивнув на ленту.
– Получил. – Я протянул ему бумажку. – Карт-бланш. Полный.
Он пробежал глазами текст, хмыкнул и аккуратно свернул ленту, пряча её в нагрудный карман.
– Этот клочок бумаги, Егор Андреевич, стоит сейчас дороже, чем вся наша артиллерия. Это индульгенция.
– Это приговор, – поправил я его, подходя к карте. – Приговор моему доброму имени и спокойствию московских лабазников. Поднимайте людей. Всех, кого сможете. Жандармов, казаков, ваших агентов.
Я ткнул пальцем в кружок, обозначающий Москву.
– Начинаем большую стирку. Мне нужен хлопок. Весь. До последнего фунта.
– Откуда начнем? – деловито спросил он, уже прикидывая логистику. – Склады Мануфактурной коллегии?
– Берите шире, – зло усмехнулся я. – Склады – это само собой. Трясите интендантство. У них там залежи постельного белья, которое годами гниет и списывается крысам на прокорм. Забирайте всё: простыни, наволочки, исподнее. Если ткань натуральная – в дело.
– Простыни… – Иван Дмитриевич покачал головой. – Армия будет спать на соломе?
– Лучше спать на соломе живым, чем в шелках мертвым. И это не всё. Гостиный двор. Охотный ряд. Частные лавки. Трясите купцов. Изымайте запасы парусины, миткаля, бязи.
– Вой поднимется до небес, – констатировал он без тени эмоций. – Вас назовут грабителем.
– Пусть называют хоть антихристом. Иван Дмитриевич, – я повернулся к нему, глядя в упор. – Если мы найдем модные ткани – батист, муслин, что там еще носят наши дамы? – забирайте и их. Мне плевать на узоры и вышивку. Кислоте всё равно, какого цвета тряпка, лишь бы это была чистая целлюлоза.
– Женщины вам этого не простят, – усмехнулся он уголком рта. – Оставить Россию без модного платья перед сезоном балов… Это пострашнее Наполеона будет.
– Когда французы войдут в Москву, балов не будет. Действуйте.
* * *
Началось то, что историки потом назовут «Великой Тряпичной Реквизицией», а современники в кулуарах шепотом именовали «безумством полковника Воронцова».
Отряды Тайной канцелярии, усиленные казачьими разъездами, нахлынули на склады как саранча. Я не видел этого своими глазами в Москве, но доклады стекались ко мне по телеграфу ежечасно. Вскрывались запечатанные сургучом двери купеческих амбаров, срывались замки с подвалов, где годами, ожидая повышения цен, лежали тюки с товаром.
Купцы падали в ноги, тыкали в нос гильдейскими грамотами, грозили жалобами Государыне. Некоторые, особо ушлые, пытались откупиться золотом. Но золото не стреляет. Золото не взрывается. Моим людям был дан жесткий приказ: взяток не брать, брать натуру.
В Туле, куда свозилась добыча со всей губернии, это выглядело как сюрреалистическая ярмарка.
К воротам нашего химического цеха потянулись обозы. Но везли они не руду, не уголь и не лес. Телеги ломились от пестрого, кричащего разнообразия.
Я стоял на эстакаде и смотрел, как грузчики вилами сбрасывают товар.
Вот полетели грубые солдатские простыни, желтоватые от времени, со штампами интендантства. Следом – тюки белоснежной парусины, предназначавшейся для флота, но какой-то умник решил придержать её для продажи на тенты.
А потом пошло «элитное сырье».
Рулоны французского батиста, тончайшего, как паутина. Отрезы английского сукна. Тюки с набивным ситцем в цветочек. Бархат, который, правда, приходилось отбраковывать из-за примесей шерсти.
– Барин, грех-то какой… – пробормотал стоявший рядом мастер цеха нитрации, глядя, как в грязную тележку летит ворох изысканного кружева, конфискованного, видимо, из какой-то мануфактурной лавки. – Это ж сколько добра переводим! Из этого бы невестам фату шить, а мы…
– А мы шьем саван для Бонапарта, – жестко оборвал я его. – Не жалеть. В чан. Всё в чан.
Зрелище и правда было душераздирающим. Красота, созданная трудом тысяч ткачей, превращалась в серую, мокрую кашу. Ткани рубили огромными ножницами, рвали на куски и швыряли в керамические ванны, где их ждала смесь азотной и серной кислот.
Там, в ядовитом пару, изысканные узоры исчезали. Миткаль и батист, бязь и холст – всё становилось одинаковым. Всё становилось смертью.
Общественное мнение, как и предсказывал Иван Дмитриевич, взорвалось.
Ко мне прорывались гонцы с письмами от возмущенных дворянских собраний. Меня называли «сумасшедшим полковником», который «оставляет Россию без порток». В салонах Петербурга, как доносила Дурова, ходил анекдот: «Воронцов так боится французов, что решил отобрать у армии подштанники, дабы врагу не досталось трофеев».
Я читал эти пасквили и бросал их в печку. Пусть смеются. Главное – конвейер работал.
Заводские склады забивались ящиками с готовым пироксилином. Мы крутили картузы днем и ночью. Артиллерия получала свой корм.
Но однажды вечером, просматривая сводки, я почувствовал холодный укол страха.
– Что такое, Егор Андреевич? – спросил Ричард, зашедший ко мне подписать накладную на спирт. – Вы выглядите так, будто проглотили лягушку.
– Посмотри на цифры, Ричард. – Я развернул перед ним ведомость. – Мы переработали почти все запасы московского региона. Интендантство пустое. Купцы выпотрошены.
– И что? У нас забиты склады готовой продукцией.
– Это ненадолго. – Я встал и подошел к окну. – Восемьдесят орудий. Скорострельность – пять выстрелов в минуту. В бою одна батарея сожрет гору этого тряпья за полчаса. Война, Ричард, это прорва. Она сожрет все наши простыни и занавески за неделю активных боев. А что потом?
– Потом… – англичанин нахмурился. – Потом нам нужен постоянный источник. Хлопок не растет в России. Блокада, будь она неладна…
– Реквизиции – это мера отчаяния, – продолжал я, рассуждая вслух. – Это мародерство, прикрытое приказом. Мы не можем воевать, завися от того, сколько простыней найдется в сундуках у бабушек. Нам нужна индустрия. Нам нужно сырье, которого у нас завались.
Я начал мерить шагами кабинет. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Что есть в России? Лен? Пробовали – волокно жесткое, нитрация идет неравномерно, получается нестабильная дрянь. Пенька? То же самое.
– Целлюлоза, – бормотал я. – Нам нужна чистая целлюлоза. Хлопок – это почти сто процентов целлюлозы. Лен – семьдесят-восемьдесят, но там пектины, воски…
Я остановился. Взгляд упал на дрова у камина. Березовые поленья.
– Дерево, – сказал я.
– Дерево? – переспросил Ричард. – Вы хотите… точить пушки из дерева?
– Нет. Я хочу делать порох из дерева. Древесина – это на пятьдесят процентов целлюлоза. Та же самая, что и в хлопке.
– Но остальное – это лигнин, смолы, гемицеллюлозы! – возразил доктор, мгновенно включаясь в научный спор. – Если нитровать опилки, вы получите не пироксилин, а нестабильную кашу, которая взорвется при сушке. Лигнин мешает реакции, он окисляется, греется…
– Значит, надо убрать лигнин, – отрезал я.
Я вспомнил. Черт возьми, я вспомнил! Школьная химия. Десятый класс. Производство бумаги. Как делают белую бумагу из желтой щепы?
Варка. Сульфитная, сульфатная… Нет, это сложно, нужны автоклавы, давление, сложная химия, которую мы сейчас не потянем.
Но был и другой способ. Отбеливание. Делигнификация.
Чем отбеливают бумагу? Хлором.
– Ричард, – я повернулся к нему, чувствуя, как начинает чаще биться сердце. – У нас на лесопилке в Уваровке горы опилок. Они гниют, их сжигают на поташ. Это бесплатное сырье. Бесконечное. Вся Россия – это лес.
– Но как вы очистите их от лигнина? Нам нужны мощные окислители.
– У нас они есть. – Я схватил лист бумаги и начал чертить. – Помнишь батареи?
– Разумеется. Они дают отличный ток. Вы используете их для телеграфа.
– К черту телеграф. Нам нужна химия. Электролиз!
Ричард подошел ближе, глядя на мои каракули.
– Электролиз… раствора поваренной соли?
– Именно! – Я ткнул пером в формулу. – На аноде – хлор. На катоде – водород и едкий натрий. Щелочь!
Я посмотрел на Ричарда горящими глазами.
– Если мы смешаем это, получим гипохлорит натрия. «Белизну», как сказали бы в… кхм… в общем, к этому скоро придут… Активный хлор и щелочь. Адская смесь. Она сожрет лигнин, растворит смолы, окислит всё лишнее. А целлюлоза… целлюлоза останется. Белая, чистая, готовая к нитрации.
Ричард почесал переносицу. В его глазах скепсис боролся с азартом исследователя.
– Теоретически… это возможно. Лигнин действительно разрушается хлором и щелочью. Но масштабы? Нам понадобятся огромные ванны. И много электричества.
– Батареи стоят в подвале Подольского завода без дела, ожидая своего часа. Савелий Кузьмич соберет нам электролизер за день. Соли у нас – хоть засыпься. Воды – полная река. Опилки – даром. Ричард, мы можем получить столько хлопка, сколько захотим, не ограбив ни одной лавки!
Англичанин вдруг улыбнулся. Широко, по-мальчишески.
– А знаете, Егор Андреевич… Это дерзость. Превратить мусор в порох с помощью молнии в бутылке. Мне нравится.
* * *
Мы не стали ждать утра.
Гальванические батареи притащили в химический цех той же ночью. Они выглядели слегка чужеродно среди деревянных кадок и стеклянных реторт.
Савелий Кузьмич, разбуженный и злой, но, как всегда, исполнительный, сварил нам электроды из графитовых стержней – остатков от плавильных тиглей.
– В ведро их? – спрашивал он, монтируя схему.
– В чан, – командовал я. – Нам нужен объем.
В огромную дубовую бочку насыпали обычной поваренной соли, залили водой. Опустили электроды.
– Ричард, замыкай!
Доктор в перчатках соединил клеммы.
Жидкость в бочке зашипела. Вода забурлила, словно кипяток, хотя была холодной. В воздух пополз едкий, удушливый запах хлора – запах бассейнов и дезинфекции из моей прошлой жизни, запах смерти для бактерий и спасения для нас.
– Работает! – крикнул Ричард, отмахиваясь от паров. – Газ идет!
– Сыпь опилки! – скомандовал я.
Рабочие вывалили в бурлящую, желтовато-зеленую жижу мешок обычных сосновых опилок. Желтых, смолистых, пахнущих лесом.
Мы ждали.
Процесс шел медленно. Смесь пенилась, меняла цвет. Активный хлор вгрызался в структуру древесины, разрывая связи лигнина, окисляя, уничтожая то, что делало дерево деревом, оставляя лишь скелет – целлюлозу.
Прошли сутки. Мы дежурили посменно, подливая рассол, меняя изъеденные электроды.
Наконец, Ричард остановил ток.
– Сливайте и промывайте.
Жижу пропустили через фильтры. Долго мыли водой, вымывая остатки кислоты и растворенного шлака.
И вот, на сетке осталось Оно.
Не желтые опилки. И не серая грязь.
Это была влажная, белоснежная масса. Похожая на вату, только коротковолокнистую. Мягкая. Чистая.
Я взял комок в руку. Сжал. Вода стекла прозрачной струйкой.
– В сушилку, – хрипло сказал я. – Быстро.
Через два часа Ричард влетел в мой кабинет, держа в щипцах клочок ноздреватого, белого вещества.
– Горит! – заорал он с порога, забыв про этикет. – Егор Андреевич, оно горит!
Он поднес лучину.
ПШИК!
Белый комочек исчез в мгновенной, бездымной вспышке. Сгорел чище, чем лучший египетский хлопок. Без золы. Без остатка.
– Чистая целюлоза! – восторженно доложил Ричард. – Нитрация прошла идеально. Это лучше, чем тряпки! Это стабильнее!
Я рухнул в кресло, закрыл глаза. И расхохотался.
Лес. Бескрайний русский лес. Теперь каждое дерево, каждое полено, каждая щепка была патроном.
– Сворачивай реквизиции, – сказал я вошедшему следом Ивану Дмитриевичу. – И пиши в Уваровку, в другие артели. Пусть везут опилки. Все, что есть. И строим цех электролиза. Большой.
– А купцы? – спросил он, глядя на дымящийся пинцет Ричарда. – Они же всё еще воют.
– Пусть воют, – улыбнулся я. – Больше мы их трогать не будем. Мы только что научились делать порох из воздуха, воды и русского леса.
* * *
Ноябрь в России – это не осень. Это демоверсия ада, где вместо огня используется ледяная слякоть, а грешников стегают ветром, пропитанным иглами инея.
Зима в этом году решила не ждать календаря. Ударило резко, зло, сразу заковав грязь в бетонные колдобины и посеребрив стволы наших гаубиц инеем.
