Текст книги "Я - оборотень"

Автор книги: Window Dark

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Я скромно молчал, понимая, что любое новое дополнение вызовет целую очередь гневных обвинений в мой адрес. Наконец, кастелянша смилостивилась.

– На! Держи! И не дай бог хоть что-нибудь пропадет! – С этими словами она, записав мою фамилию, сунула мне в руки две простыни, наволочку, полотенце и синее одеяло, повидавшее не одно поколение учащихся.

Ободренный, я мигом взлетел на четвертый этаж и застал в комнате уже не одного, а двух парней, одним из которых был мой белобрысый знакомый. Они о чем-то тихо переговаривались, но при моем появлении одновременно подняли головы и взглянули на меня. Белобрысый, видимо, не успел еще меня забыть и поэтому приветливо кивнул. Показав рукой на собеседника, он вымолвил:

– Это вот Леха...

Сам представиться он уже не успел. Так как дверь за моей спиной резко распахнулась, и на пороге появился высокий плотный парень с вихрастым, отливавшим чернотой, чубом и юркими глазами, по-хозяйски оглядывавшими комнату.

– А, Пахан, уже приехал. Тебя тоже помню. – он указал пальцем на Леху и пробуравил меня взглядом. – А это что за фрукт?

Парень резко повернулся ко мне и коротко спросил:

– Кто и откуда?

Я представился. Он внимательно выспрашивал обо всем и все время будто что-то прикидывал, да просчитывал. Затем он повалился на нижний ярус свободной кровати и сказал, обращаясь ко мне:

– Пойди-ка сюда.

Я чуть помедлил, и он добавил:

– Да ты не бойся, бить не буду.

Я тут же подошел к кровати и недовольно пробурчал:

– Чего мне бояться.

– Вот и правильно. Да ты не стой, сядь.

Ловко согнув ногу. Он вытащил из под кровати опрокинутую табуретку, разумеется, серо-зеленого цвета. Я молча сел и уставился на крашеные доски неровного пола. Парень уверенно вытащил начатую пачку "Столичных", щелчком выбил две сигареты, одну прикурил от зажигалки сам, другую сунул мне. Я закурил, глотая горький дым, и старался не закашляться этим дымом, который неимоверно жег с непривычки всю глотку. Леха и его белобрысый товарищ, сидя на соседней койке, молчаливо поглядывали на меня.

– А ты – ниче. Стоящий пацан, – заметил развалившийся на кровати парень, – а зачем в нашу учагу попер, а?

– На токаря хочу учиться.

– Да ну? А че не на автослесаря?

– Чего я там не видал.

– И то верно. А слышь, зема, у меня сапожки не грязные?

Парень задрал ноги и внимательно оглядел свои сапоги:

– Смотри-ка, действительно грязные! А надо чтобы сверкали от чистоты. Непорядок.

Я смотрел на его ухмыляющееся лицо еще не понимающими глазами.

– Ты, слышь-ка, сними их и помой хорошенько.

– Вот еще, – хмыкнул я и напряженно повернулся к окну, вполглаза наблюдая за парнем.

Наглую ухмылку с его лица как ветром сдуло. Оно сразу стало злым и жестоким.

– Да ты борзый? – с оттенком удивления спросил он и вдруг резко. Как на пружинах, сел на койке. Его рот с желтыми зубами и бычком, зажатым в дырке верхней челюсти рядом с поблескивающей фиксой оказался на уровне моих глаз. Я молчал. На народном языке эта операция звалась "проверкой на вшивость".

– Ты, гнилье, откуда такой выискался? Че то я тебя раньше не видал, а? Пока твои товарищи в колхозе пахали, ты, падла, дома на кроватке полеживал. Самый основной выискался, а?

Я снова молчал – не рассказывать же ему про волка, про свою рану, которая только-только зажила. Не имело смысла. Никто этому не поверит. Для каких-то своих, непонятных мне целей парню выгодно было считать, что все это время я отсиживался дома, представив липовую справку.

Внезапно лицо его стало печальным. Словно ему очень и очень было жаль меня. Он встал, стряхнул на пол пепел с сигареты и, выходя из комнаты, произнес:

– Ладно, братан, живи! До вечера! А вечером мы тебе прописочку организуем. И за колхоз, и за опоздание, и за борзость твою великую.

Хлопнула дверь. Я выкинул в форточку свою давно потухшую сигарету с намокшим от внезапно вспотевших рук фильтром.

– Ты вот что, – произнес Леха. – Если деньги есть, то избавься от них до вечера. На сохранку отдай или проешь что ли, а то пропадут. Ворон ничего не оставит.

– Это тот чернявый, с чубом?

Оба одновременно кивнули.

– А почему Пахан? – решил уточнить я у белобрысого.

– Да Пашка я, – ответил он. – А Паханом старшаки прозвали. Тебе тоже при прописке кликуху дадут.

Я медленно вышел из общежития с чрезвычайно подавленным настроением. Денег у меня было не густо, – всего десятка с мелочью. Талонов на питание я еще не получил и поэтому проесть ее не составляло никакого труда. Я плотно пообедал в первой попавшейся столовой, а на оставшиеся два рубля купил кооперативное эскимо, оказавшееся на вкус довольно пресным.

Покинув столовую, я увидел большие часы, привинченные к фонарному столбу, стоявшему неподалеку. Большая стрелка стояла на против четырех, а маленькая только-только, качнувшись, подскочила к цифре "12". Идти в общагу, чтобы нарваться на новые неприятности, не хотелось, и я отправился осматривать город, еще такой незнакомый.

Серое небо уже потеряло свой темный дождливый оттенок и стало светлым, почти белым. Но эта бесконечная унылая однообразность в совокупности с предстоящей неведомой пропиской, от которой не ожидалось ничего хорошего, приводила меня в отчаяние.

Так хотелось, чтобы в этой сплошной серой пелене проглянул хотя бы один, самый-самый маленький кусочек чистого неба. Но серая завеса, отгородившая меня от желанной голубизны и сверкающего желтого шара солнца, рассыпающего повсюду теплые лучи, была непреодолима и монолитна. Дул прохладный ветер, по внушительного вида лужам пробегала легкая рябь.

Проплутав часа четыре, я порядком замерз и повернул обратно к общежитию, куда так не хотелось возвращаться.

– Ладно, чего там. Не съедят же в конце концов меня на этой прописке, сказал я сам себе и решительно зашагал в выбранном направлении.

Направление это привело меня прямо к дверям общаги. Набравшись смелости, я приоткрыл дверь и пристально осмотрел пустынный вестибюль. Там было тихо и спокойно. Я пулей взлетел по лестнице и оказался у двери своего нового жилья. На этом запас смелости у меня кончился, и я тихонько замер, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из комнаты. От волнения мое сердце гулко билось в груди, в ушах стоял неясный шум и поэтому разобрать, что же творилось за дверью, было затруднительно. Так ничего и не поняв, я робко открыл дверь и зашел в комнату.

В уши сразу же бросился гул, а глазам представилось огромное количество народа, сидевшего на нижних ярусах кровати и неизвестно откуда появившихся табуретках. Кроме Лехи и Пахана здесь была куча незнакомых мне людей. Множество глаз впилось в меня напряженными взглядами. Разговоры сразу смолкли, и только за первыми шеренгами, где-то в дальнем углу комнаты продолжалась игра в карты.

– О, явился. – раздался насмешливый голос Ворона, а через секунду он сам стоял передо мной, разглядывая презрительно прищуренными глазами мое лицо. Человек десять громко загоготали, а остальные упорно сохраняли мрачное молчание.

– А мы то уж думали, мальчик испугался, – видимо Ворон решил взять на себя роль ведущего этого вечера, – а мы то уж думали, мальчик домой покатил, к маме.

Смех усилился. Я терпеливо ждал дальнейших событий. Впрочем я не мог придумать ничего более оригинального.

– Ну что ж, раз мальчик вернулся, то надо принять его в наш дружный коллектив, – редкие черные волосики над верхней губой Ворона находились в непрестанном движении, – А так как мальчик отдыхал дома вместо того, чтобы со своей дружной группой участвовать в спасении урожая, то прописочка будет ему покруче.

На этот раз засмеялись уже все или почти все, потому что за общим ржанием не было слышно: закончилась или нет игра в карты.

Я уже не видел отдельных лиц. Все они слились в сплошную однородную массу. Серая чужая толпа, словно гигантский отвратительный спрут, стояла напротив меня, и одно из ее ужасных щупалец, называемое Вороном, крутилось вокруг меня, резвилось, играло, не предвещая конца развлечениям...

... И тогда я резко отпрыгнул назад, ударил под дых одного и оттолкнул второго из двух шестерок, охранявших выход. Затем я рывком распахнул дверь, сшиб с ног фишку, дежурившего в коридоре и загрохотал ногами вниз по лестнице, всеми силами стремясь к свободе...

... Все это я проделал, разумеется, мысленно. А на деле я как стоял, так и остался стоять, даже не пошевелившись. Ноги у меня стали совершенно ватными, душа наполнилась страхом, и теперь я при всем желании не смог бы сдвинуться с места.

– Начнем, – Ворон покровительственно кивнул головой публике. – пусть будут гонки. А, мальчик, наверное, не знает, что такое гонки? Ну-ка, быстренько, освободим арену для мальчика.

Толпа расположилась между мной и дверью, очистив кровати и перенеся за собой табуретки.

– Гляди, пацан, – обратился ко мне Ворон. – Гляди сюда, говорю.

Он встал ногами на первый ярус кровати и держался руками за второй. Затем прыжком перебросил ноги на спинку кровати первого яруса, а руками ухватился за верхнюю спинку. Потом, подтянувшись на руках, зацепился ногами за верхнюю койку, встал на нее, перепрыгнул на соседнюю и проделал те же операции, но в обратной последовательности.

– Понял? – почти ласково спросил меня Ворон, вновь оказавшись на полу. – В быстром темпе каждое движение занимает секунду. Итого шесть секунд. Сделаешь десять кругов за минуту – свободен. И упаси тебя бог ступить на пол. За каждый промах скидывается по десять секунд.

Наступившую тишину вновь прорезал смех, который, однако, быстро умолк. Все замерли в ожидании.

– На старт, – руководил Ворон, – внима-а-ание. Пошел!

Времени на раздумья не оставалось, и я заскакал по койкам, стараясь делать движения как можно быстрее и умудряясь не коснуться пола. Крутанувшись по кроватям десять раз, я с тупой надеждой взглянул на Ворона.

– Не успел! – Ворон горестно развел руками и сочувственно покачал головой. – Ну ничего, попробуй еще раз. Должно получиться. Но за то, что не успел, снимаю с минуты пять секунд. Ну, пошел!

Ворон склонился над часами, по циферблату которых резво прыгала секундная стрелка, а я вновь пошел мотать круги, вкладывая в это все свои силы. Оказавшись на полу, я осторожно посмотрел на толпу.

– Пятьдесят семь секунд. – гордо заявил Ворон, словно сам проделал этот нелегкий путь. – Ты бы так в первый раз прыгал, а теперь снимаю еще пять секунд.

Проявляя все чудеса ловкости, я открутил еще одну десятку, но безуспешно. На этот раз я не уложился даже в минуту.

А когда я не попал в заветные уже сорок пять секунд, Ворон вновь включился в игру.

– Да, плохо, плохо, – процедил он, – придется добавить ускоритель. Ну, кто хочет быть ускорителем? Может ты, Пахан?

Но Пашка мигом затерялся в толпе, а на роль ускорителя вызвался здоровенный шкаф, сидевший на табуретке в первом ряду. Теперь, чуть я задерживался на каком-либо этапе, ускоритель отвешивал мне чувствительного пинка так, что я пулей взлетал или опускался на следующую ступеньку мучительной трассы.

Подгоняемый страхом и пинками ускорителя, я снова начал свой тяжкий путь. Но не помог и ускоритель.

– Пошло дело, – сказал Ворон, одобрительно поглядев на меня. – Лучше, чем прежде. Но ты, брат, снова не уложился. Снимаю пять секунд.

И я вновь включился в эту проклятую гонку. Однако, на пятом кругу, когда Ворон выносил на всеобщее обсуждение идею – не придать ли мне еще одного ускорителя – я зацепился за спинку верхней кровати и рухнул вниз головой.

Я лежал, молча скрючившись на полу. Легкие с шумом ходили туда-сюда, высасывая кислород из все новых и новых кубиков окружающей среды. Сердце колотилось так быстро, что, казалось, выскочит сейчас из грудной клетки и умчится вдаль, подальше от этой мрази.

Похоже, что на теле не было ни единого места, которое бы не болело в тот момент. Но не боль жгла меня, а обида, на то, что я ничего не мог сделать, на то, что все были против меня, на то, что толпа диктовала здесь свои условия, а я не мог ей противостоять, на то, что эта кодла давила своей силой и могла заставить меня делать все, что было ей угодно. И от этого на душе становилось невыносимо погано...

... Это вам хорошо. Сидите себе в одиночестве, почитываете себе книжку, да возмущаетесь между делом: "Уж я бы конечно, не стал так выпрягаться. Уж я бы, разумеется, всем им показал, как должен себя вести настоящий пацан". Да что сейчас об этом, – посмотрел бы я, что бы вы делали в моем положении, если среди вас не окажется вдруг парочки Брюсов Ли, раскидывающих врагов пачками по ближайшим кустам. Здесь зубы заговаривать бесполезно – против толпы приемов не предусмотрено.

... Легкий пинок возвратил меня к действительности.

– Не заснул, братан? – осведомился Ворон и вздохнул. – Ладно, с гонками закончим.

Тяжело дыша, я поднялся и оглядел насмешливые лица толпы.

– Че бы тебе еще придумать? – не унимался Ворон. – А! Шахматы! Ты в шахматы умеешь играть?

Я молча кивнул.

– Э, Федя, тащи шахматы.

Худенькая фигурка выскользнула в дверь. Пока ходили за шахматами. я отдышался и постепенно пришел в норму. В шахматы я играл неважно и довольно редко. Теперь же я усиленно вспоминал свои старые ошибки, чтобы не допустить их в этой, такой ответственной для меня игре.

Тем временем вернулся Федя. Раскрыв принесенную коробку, Ворон возмущенно заорал:

– Ты че принес, падла? Я разве тебя за этой туфтой посылал? Беги, неси старые!

– Может не надо, Ворон, – чуть слышно произнес Федя.

– Во дает! Да ты, бычара недобитая, кого защищаешь. Шакала, который с девочками балдел, пока вы все месяц в колхозе умирали. Ты меня че, учить вздумал?

Понурив голову, Федя вновь скрылся из комнаты. Обрадованный непредвиденной передышкой, я почувствовал себя более уверенно. Похоже, что жизнь снова входила в свою колею. Но тут появился Федя с другой коробкой.

– Во! Это то, че надо! Видал такие шахматы? – Ворон сунул раскрытую коробку мне под нос.

Шахматы, действительно, были старыми. Я таких раньше не видел. Могучие фигуры были искусно выточены на станке. Конские морды смотрели как живые, а остальные фигуры оканчивались конусовидными башенками. Даже пешки в этой коробке были остроконечными, а не круглыми, как делают теперь.

– Ну, давай, лезь на шкаф, – Ворон захлопнул коробку и прогремел шахматами у меня над ухом. – Да, ботинки сними, не забудь, а то наследишь там. И носки, пожалуй, тоже.

– Зачем? – не понял я.

Толпа вновь захохотала.

– Ты, мальчик, здесь вопросы не задаешь. Ты только исполняешь. Понял?

Я кивнул, скинул ботинки и носки и полез на шкаф. Тот натужно заскрипел, затем угрожающе затрещал, но выдержал.

– Че сел то? Вставай!

Я встал и посмотрел вниз. На полу возле шкафа Ворон в произвольном порядке расставлял фигуры на принесенной доске.

– Во комбинация! – сказал он, закончив, и даже прищелкнул языком от восхищения. – Ну, че встал? Прыгай давай.

Такого поворота событий я не ожидал и поэтому замер в нерешительности на краю шкафа. Только теперь до меня дошло, почему не подошли новые шахматы.

– Прыгай, или тебе тут не жить! – зловеще пообещал Ворон. Комнату заполнила тишина. Толпа замерла в предвкушении нового зрелища. И тогда я крепко зажмурив глаза, прыгнул вниз.

Словно раскаленные иглы впились в мои ступни. Я вскрикнул от боли и повалился на пол рядом с разрушенной "композицией".

– На сегодня все! – торжественным голосом объявил Ворон конец представления. – Да, чуть не забыл. Погоняло твое будет – Сверчок.

Скорее всего он выбрал первое слово, пришедшее ему в голову. Но мне уже было все равно. Я лежал, вглядываясь в пыльное пространство под кроватью, и крепко закусил губу, стараясь не взреветь от боли и обиды, пережитой мною за этот вечер.

Глава третья. День получки.

И потянулись серые однообразные дни, как небо в день моего приезда. Подъем, учага, шатание по городу, вечер в общаге, сон. Круг замкнулся. В учебе я особо не выпрягался, чтобы не прослыть прогибщиком, и числился твердым середняком. Учиться было скучно и тягостно. Я уже начал жалеть, что так рано вырвался из дома. Впрочем мне и после одиннадцати классов ничего особенного не светило.

Отсидев положенное время в учебном корпусе или на скамейках в кустах за мастерскими, я отправлялся бродить по городу, стараясь не нарваться на какую-нибудь местную шоблу. В общаге сидеть – одна скукота, да и не безопасно. Если ты не попал под руку коменданту и не угодил на очередную уборку территории под окнами, щедро усыпанной обломками стульев, осколками, бычками и разным другим мусором, то тебя мгновенно вычисляли старшаки, и весь вечер приходилось проводить у них на побегушках.

Вычислить тебя могли и в столовой, где каждый учащийся бывал в среднем два раза в день – то завтрак проспишь, то на ужин опоздаешь или перехватишь что-нибудь на стороне. Денег водилось мало, поэтому на кино и более солидные мероприятия рассчитывать не приходилось. Благо питание организовывалось по бесплатным талонам, а ими старшаки не интересовались, им нужны были наличные деньги.

Пахан с Лехой тоже пропадали где-то целыми днями и появлялись почти одновременно со мной – перед самым закрытием дверей. Меня они с собой не звали, а навязываться я не хотел, хотя жить в одиночку было довольно тяжко. Я их совершенно не интересовал. Оба они смотрели на меня, как на пустое место.

Четвертый обитатель комнаты – Андрей – не вылезал с третьего этажа, где в 305 жили четыре его земляка. Все они были уже старшаками, жили до учаги в одном районном центре и хорошо знали друг друга и Андрея. Поэтому он все время проводил с ними, ходил по общаге без опаски и заявлялся в 412 только спать.

Рана, полученная в конце лета, совсем было успокоилась, если бы не злосчастный день получки.

В этот день, как вы, наверное, уже поняли, в учаге производится выдача стипендии. Получив маленькую стопочку купюр, я снова сел на свое место. Радужные мысли переполняли меня. Я решил, что оставлю себе тридцатку, а остальное отошлю матери. Нет, оставлю лучше себе сорок – тогда хватит на кино, и на видак. А может предложить Пахану и Лехе втроем сходить в кафешку, что неподалеку от нашей общаги? А вдруг познакомлюсь с какой-нибудь девчонкой! А мать то как обрадуется, наверное, когда получит от меня первые, заработанные.

Восторженным взглядом я окинул всех, кто находился вокруг меня. Однако радости моей не разделял, похоже, никто. Напротив, шли негромкие разговоры о том, что наши и местные супера уже здесь и давно ждут во дворе. Я тихонько выскользнул из толпы, прошелся по коридору и осторожно выглянул в окно.

И правда, едва какой-нибудь лопух выходил из учаги во двор, как к нему незаметно подходили трое или четверо крепких пацанов и культурно, спокойненько уводили его куда-то по направлению к пустынному скверику, расположенному между задней стеной мастерских и трансформаторной будкой. Там его спокойно, без помех, освобождали от наличных и возвращались обратно. Постепенно я уже стал узнавать некоторые примелькавшиеся компахи.

Я, разумеется, не рискнул выйти, а решил отсидеться в учебном корпусе до вечера. Но только схлынул основной поток учащихся, как началось второе действие представления, в котором я играл довольно незавидную роль. Несколько незнакомых парней решительно поднялись на крыльцо и скрылись под навесом. Внизу хлопнула дверь.

Это были наводчики. Они выцепляли лохов по учебным кабинетам. Но не трогали их, а сообщали приметы суперам. И только указанный объект появлялся вблизи училища или общаги, супера выцепляли его из толпы и безопасно бомбили где-нибудь в сторонке.

Оставаться в коридоре было нельзя. И я двинул искать более надежное укрытие. Ноги привели меня на чердак. Но только моя голова поднялась над квадратным отверстием, как по чердаку прокатился шорох и наступила напряженная тишина. Меня разглядывал десяток невидимых глаз.

– Да это наш, – раздался знакомый голос. Из-за двух поваленных бочек показался Леха. Следом за ним высунулась белобрысая голова Пахана.

– Тебе чего, Сверчок? – спросили меня откуда-то справа.

– Там во дворе наших стригут, – пояснил я, хотя это знал каждый, иначе бы никто из них здесь не прятался.

– Ты то что сюда приперся? – раздалось из темного закоулка слева. – Не видишь, тут и без тебя народу хватает. Гони отсюда, а то наведешь кого-нибудь своим базаром.

– Да, да, шел бы ты отсюда, – посоветовал Леха, – тут и так все места заняты.

Огорченный, я спустился по вертикальной железной лесенке на площадку, медленно прошел один пролет вниз и собрался уже было снова войти в широкий коридор, как вдруг услышал оттуда уверенные шаги, по звуку приближавшиеся ко мне.

Я немедленно втиснулся в узкий треугольник, ограниченный двумя стенами и распахнутой дверью, ведущей в коридор и замер, уставившись в узкую щель между дверью и стеной. Секунд через десять в ней показался парень, старше меня года на два. Он неторопливо прошествовал к лестнице, ведущей на чердак, солидно поднялся на площадку, а затем, размеренно ухватываясь за железные перекладины, полез наверх.

Я максимально напряг слух, но бесполезно. Слышались только уверенные шаги, безошибочно выбиравшие нужное направление, вычисляя все новых и новых дойных коров, безуспешно пытавшихся уклониться от стрижки в самых укромных закоулках чердака.

В скором времени из люка показались ноги, обутые в такие шикарные колеса, что я с горестью оглядел свои заношенные ботинки. Не спеша наводчик отправился в обратный путь. Через две минуты в том же направлении ушли шестеро унылых пацанов, обиженно вздыхая и тихонько поругивая всех без исключения старшаков. Из нашей группы было трое – Леха, Пашка и Ваня. Остальных я не знал.

Наводчики продолжали рыскать по училищу, разыскивая уклонистов. Не было никакой уверенности, что они не догадаются заглянуть в мое убежище. Кроме того, стоять там было довольно неудобно, и у меня уже порядком затекли ноги.

Поэтому я решил выбраться из учаги. Но, разумеется, не через главный вход, а через черный, которым длительное время уже никто не пользовался. Он находился под лестницей в крохотной комнатке с тремя дверями. Войдя из коридора первого этажа в одну из них, я оказался в темном и тесном помещении.

Рядом со входной дверью располагалась вторая, ведущая в подвал. На ней присутствовал внушительный замок, и поэтому никакого интереса она для меня не представляла.

Оставшаяся дверь обычно всегда была завалена грудой носилок, лопат и наполовину поломанных метел. Но в этот день весь хлам был отодвинут от двери и разбросан по всему полу. Пару раз споткнувшись то ли об грабли, то ли об лопату я пробился к двери. Она не была заперта – тоненькая полоска дневного света проникала в щель между створками. Я потянул за плохо прибитую ручку и дверь со скрипом открылась.

Выход вел на спортплощадку. На ней никого не наблюдалось – мне все-таки удалось ловко выкрутиться. Я осторожно выбрался на свежий воздух и спокойно, как подобает солидному человеку, зашагал по направлению к дырке в заборе.

– Э, пацан, стой! – фраза, подобно молотку ударила в голову. Я чуть развернулся вправо. Со скамейки в кустах поднялись три парня и, не спеша, направились ко мне.

– Подойди-ка сюда, – позвал один из них.

Э нет, ребята. Я хорошо знал, что им было нужно, и поэтому ускоренно рванул, но не к дырке, где в спешке можно накрепко застрять, а к проходу, ведущему к воротам учаги, которые выходили на оживленную улицу.

Надо заметить, что ребята бегали хорошо и по физкультуре у них, наверняка, стояли одни пятерки. Они без проблем догнали меня у ворот, но мне все же удалось выскользнуть на улицу. Там они кольцом обступили меня, прижав к забору.

– Ну, пацан, на хрена ты бежал, а? – поинтересовался один из них, самый высокий. На нем была красивая темно-синяя болоньевая куртка, на которой повсюду были рассыпаны золотистые заклепки и кнопки. На каждой аккуратно черным цветом был выдавлен орел и надпись "Montana". На голове у него находилась спортивная шапка синего цвета с белой полосой, на которой красными буквами значилось "Swix". Серыми стальными глазами он бесстрастно разглядывал меня и, видимо, ждал ответа.

– Ну ты, козел. Мы что бегать за тобой должны? – вступил в разговор второй. Он был одет поскромнее: в затертую кожаную куртку и спортивные штаны, судя по угловатой, размашистой надписи, кооперативного производства.

– Чего, мразь, молчишь? Щас дам в хлеборезку, мигом язык вывалиться, пообещал третий парень в фирменном спортивном костюме и жокейке, что никак не вязалась с довольно прохладной погодой.

Высокий решил вернуться к основной теме нашего разговора:

– Воздух есть? Давай сюда! Ну, живо!

– Ка-акой воздух? – не понял я.

– Вот тормоз! Ну фишки, бабки.

– Нету! – решил схитрить я и рванулся сквозь кольцо.

Чувствительный удар в грудь остановил меня на месте...

... Со стороны казалось, что трое друзей повстречали своего старого товарища и теперь дружески хлопают его по плечам, искренне радуясь встрече. Немногие из прохожих натыкались на несчастный, затравленный взгляд этого четвертого. А если и натыкались, то сразу отводили глаза и спешили дальше. В конце концов у каждого были свои собственные важные проблемы и не позволяющие ни малейших отлагательств дела. У каждого была своя собственная и единственная жизнь, которую нужно было прожить достойно, а поэтому некогда было останавливаться, разбираться, вникать. А те парни? Да пусть они сами разберутся между собой. Чего именно мне лезть в чужие дела, я то ведь тоже не самый крайний. А может этот мальчик сам виноват, и бьют его за дело! Тем более я один, конечно же, здесь не справлюсь. А если и смогу что-нибудь сделать, то потом, в следующий раз, когда не буду так сильно занят. А мальчику надо самому научиться постоять за себя. И ободренный такими логичными мыслями случайный прохожий спешил дальше, не обремененный больше никакими заботами.

... Пацанам, вероятно, надоело торчать у всех на виду. И хотя они были твердо уверенны в своей безопасности, но все же клиента предпочитали обрабатывать наедине.

– Пошли-ка, отойдем, – предложил высокий.

– Ну, двигай, – потрепанный сплюнул на мой ботинок и больно пнул по ноге. Понурив голову, я двинулся вперед.

Троица, держа меня в плотном кольце, оказалась в пустынном тупичке, где уже никто не мог им помешать.

– Гони бабки! – заявил спортсмен, – за пробежку с тебя три чирика. Моральная компенсация.

Я понял, что без жертв не обойтись, и без раздумий расстался с тремя десятками, отдав их высокому.

– О, падла, косач! А нам говорил, что нет ничего. Ты че нам навоз за воротник закидывал? – зашипел потрепанный.

– За брехню знаешь что полагается? Два угла! – авторитетно заявил спортсмен, начиная проверять содержимое моих карманов. Я молчал и тихо надеялся, что все не заберут.

– Двух червонцев не хватает, – заявил высокий, подсчитав выручку и проявляя большую осведомленность о размере моей стипендии. – Повтори!

Это уже относилось к спортсмену, который начал повторный осмотр. Ну и пусть ищут! Все равно ничего не найдут.

Однако поиски вел далеко не мальчик. Спортсмен внимательно обследовал подкладку моей куртки, отогнул плотно прижатый воротник рубашки, а затем нагнулся и обхватил ладонями резинки моих носков.

– Нашел! – победно сообщил он и вытащил запрятанные купюры.

– Ты что, падла, зажать хотел? – потрепанный пнул меня по второй ноге. – Дайте мне, я его урою!

– Ладно, пусть живет, великодушно разрешил высокий. Все трое, высоко подняв головы, с чувством выполненного долга гордо зашагали из тупика.

Я остался стоять на месте. Из всего наличмана сохранилось только семьдесят шесть копеек, не заинтересовавшие упорную троицу. Домой посылать было нечего. На кино, видак и девочек в ближайшее время рассчитывать не приходилось.

Раньше я много читал в газетах и журналах о подобных случаях, но почему то никогда не думал, что это может произойти со мной. Я поплелся в общагу. Настроение было настолько паршивым, что по городу бродить не было никакого желания. Мне хотелось поскорее добраться до 412, упасть на кровать и заснуть, чтобы хоть на несколько часов покинуть этот проклятый чужой мир.

У общаги возле крыльца сидели старшаки и высматривали недоенных еще лохов. Мой унылый вид не вызвал у них никаких сомнений, что к категории нужных им людей я уже не отношусь.

– Нулевой чувак, – заявил один из них, оглядывая меня с ног до головы. Остальные засмеялись.

– Что, Сверчок, ощипали как цыпленка, – заржал Ворон, и все подхватили громкий смех.

Настроение у меня чуть улучшилось – хоть этим от меня ничего не перепало. Я поднялся на четвертый этаж, зашел в комнату, забрался на свой второй ярус и постарался заснуть. Леха и Пахан были уже здесь и, судя по всему, тоже совершенно пустые. Андрей снова отсутствовал. Благодаря землякам, положение его было гораздо устойчивей. И хотя большая часть капитала тоже ушла наверх, но кое-что осталось и у него. Поэтому ему переживать было не о чем, и в это время он, вероятнее всего, вместе с земами угощался в какой-нибудь забегаловке или кооперативной пивнушке.

Заснуть вскоре удалось, но, как оказалось, прелести сегодняшнего дня еще далеко не закончились. Не знаю сколько прошло времени, меня разбудил легкий толчок в плечо. Я поднял голову. У кровати стоял Леха.

– Пошли, Сверчок, старшаки зовут.

– Куда?

– Куда! К ним, конечно, не к теще на блины.

– А почему именно меня?

– Да не боись, не тебя одного. Всех нас зовут.

Пришлось слезать с кровати. Впрочем спать уже не хотелось. За окном разлилась темнота, но это еще ни о чем не говорило. На дворе вторая половина октября – темнеет рано. Чтобы определить время я выглянул в окно. По освещению окон и их количеству в находившемся напротив жилом доме и стоящей впритык к нему девятиэтажке, было не больше одиннадцати вечера.

Мы с Лехой вышли в коридор, где нас уже поджидал Пахан. Вместе с ним мы отправились к местной блат-хате.

Блат-хата располагалась на третьем этаже, в комнате за номером 310. Там испокон веков жили самые крутые старшаки. Свет там горел до глубокой ночи, но коменданта это не волновало, так как Степан Егорович, проследив, чтобы вахтерша заперла дверь изнутри, с чистой совестью отправлялся домой, а вахтерша тут же укладывалась спать в небольшой кладовой. Зато в 310 шел пир горой.

Но если заглянуть в эту комнату днем, то можно было поразиться идеальной чистоте и порядку. Сказывалась усердная работа первогодков, которые шуршали тут до завтрака, а если не успевали, то и вместо него. Некоторые ненавидели эти утренние уборки, но имелись и такие, что рвались сюда чуть ли не ежедневно. Ловко припрятывая пустые бутылки, они сдавали их днем в магазины и получали там хоть и слезы, но на безрыбье и рак рыба – на видак хватало.