Текст книги "Я - оборотень"

Автор книги: Window Dark

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Брезгливо морщась, Федя вытащил из кармана Геника коробочку с серебряными пулями, а из багажника дипломат, в котором находился АКСУ. Сверчок не уйдет, ему никуда не деться. Кинув коробку в дипломат, Федя поднял молнию куртки до самого верха, застегнулся на все кнопки и зашагал туда, где серое небо было уже чуть светлее основной массы.

Федю ждали приключения в Санкт-Петербурге...

... Несколько минут спустя на шоссе вблизи покореженной машины остановилась черная "Волга". Двое вышедших из нее мужчин в строгих деловых костюмах внимательно осмотрели все вокруг, затем снова уселись в уютный салон. В доме хозяина заверещал вызов радиотелефона.

– Взяли машину. Преследование волками не имеет смысла – идет дождь. Направление выбрали верно, – услышал хозяин из трубки.

– Нашли след? – спросил он.

– Ваш подопечный начинает убирать свидетелей. Мало ему наших двоих, так он еще за людей принялся.

– Сколько жмуриков? – коротко спросил хозяин.

– Пока два. Третий еще не дошел до нужного состояния и шагает сейчас прямиком к Ленинграду... тьфу ты, к Санкт-Петербургу. Остановить его?

– Не надо. Он еще может нам пригодиться. Сейчас все средства хороши. Я даже подключил к этому делу милицию. Надеюсь, вас парень не расколет так быстро, как тех двоих.

В трубке раздался щелчок, и связь прервалась...

... Минутой спустя черная "Волга" пронеслась мимо Феди, не обращая никакого внимания на его энергичные размахивания руками. Федя так и не узнал никогда, как ему повезло, что эта "Волга" не остановилась рядом с ним, а стрелой умчалась к городу на Неве, куда теперь перемещался центр действий этой истории.

Глава восемнадцатая. Меж двух огней.

Вновь дома высились по обеим сторонам моего пути. Высоченные коробки двенадцати– и шестнадцатиэтажных домов, тянувшихся до бесконечности. Прямая линия дороги вела меня вперед по району новостроек. Вновь я очутился в городе, но не в городке областного центра. Это был огромный по величине город Санкт-Петербург.

Таким образом, первая часть моей "программы максимум" достигла финала: я добрался до Питера. Это событие означало, что путь уже начат, и отступать с него было бы предательством по отношению к самому себе.

Вы думаете, я находился в кристально-спокойном состоянии после такой бессонной ночки? Нет! Все поджилки тряслись у меня от волнения. А в руках появилась нервная дрожь. Я настолько был выбит из колеи, что всерьез опасался самопроизвольного обращения в волка. Контролировать себя становилось все сложнее, но я держался изо всех сил. Если бы это случилось на глазах у людей, то катастрофа стала бы неминуемой.

Прежде всего я постарался успокоиться и как можно скорее освоиться в новом для себя месте. Со стороны мне теперь ничего не угрожало – я оторвался от всех возможных преследователей. Погоню оборотней я сжег в сарае. Трое крутых ребят во главе с Федей разбились на своей тачке. Милиция, давно потерявшая мой след, находилась вообще в другом городе, а для питерских служителей порядка я пока не представлял никакого интереса. Оставалось поменять доллары на рубли, приобрести божеский вид, солидно пообедать и ненавязчиво выяснить: в какой стороне находится граница с Финляндией.

Доллары на рубли я спокойно обменял в банковской конторе, куда меня упорно не хотел пускать швейцар, и лишь вид долларов убедил его в серьезности моих намерений. Он, правда, сделал попытку позаимствовать их у меня, но я тоже был малый не промах. Увидев, что швейцар потерял свою бдительность, я ловко проскользнул вглубь здания. Там я без труда нашел нужное окошечко и получил пачку денег, а на обратном пути смешался с толпой и благополучно миновал высматривающего меня швейцара.

На деньги я сносно приоделся, побывав в четырех комиссионках и полностью заменив весь свой гардероб за исключением старых, испытанных ботинок. Я купил летнюю матерчатую куртку, благо, погода уже была теплая, и хлопчатобумажные синие брюки, заштопанные в нескольких местах. Вид у меня получился, конечно, не супер, но мне сейчас было не до стиля. На остатки денег я, как и мечталось, вдоволь наелся.

К сытному обеду прибавились еще две радости. Во-первых, во внутреннем кармане моей болоньевой куртки обнаружилась "забытая" в доме оборотней сотня, и с ее помощью я купил продуктов впрок, положил их в полиэтиленовый кулек и оставил в камере хранения на Московском железнодорожном вокзале. Во-вторых, там же, у вокзала, я загнал какой-то тетке, торгующей цветами, уже не нужные мне перчатки, увеличив свой небогатый капитал на червонец, а затем отправился шататься по округе.

Однако, моя прогулка длилась недолго. После обеда зуб, совсем было притихнувший, заломило так, что я чуть не взвыл. Поэтому следующие десять минут мне пришлось в срочном порядке спрашивать у всех прохожих подряд как добраться до ближайшей зубной больницы. Выпытав адрес поликлиники, я стремглав бросился туда. В регистратуре мне пояснили, что на прием надо записываться с утра со своей медицинской картой, но, видя мои мучения, отправили к дежурному врачу. Если у остальных кабинетов сидело по три-четыре человека, дожидаясь своей очереди, то в приемной дежурного врача царили тишина и спокойствие.

Это означало, что я оказался единственным пациентом. Меня сразу же пригласили в кабинет и усадили в специальное кресло. Тогда я и понял, почему люди сюда не ломились. Мне растолковали, что плата за срочность – двойная. Сначала я вообще не въехал: какая такая плата, но потом вспомнил, что мы живем в эпоху рыночных отношений. Я горестно подсчитал убытки, но другого варианта не предлагалось.

С детства не люблю зубных врачей, покажите мне такого человека, который любил бы их (вообще-то, будь моя жена зубным врачом, я все равно любил бы ее без памяти, жаль только, что ни одна зубная врачиха не горела желанием стать моей женой). Любой из нас с опаской входит в этот кабинет, и взор наш тут же устремляется на бормашину. Все! Политика, сев зерновых на Кубани, визит инопланетян в Воронеж волнуют нас не больше, чем листок, упавший с дерева за нашей спиной. Остается единственный и потому жизненно важный вопрос: будет ли врач сверлить зубы, а если будет, то как? Но врач берет в руку это ужасное приспособление, жужжит мотор, последние сомнения улетучиваются и начинаются эти тягостные минуты, которые заставляют нас откладывать следующий визит к стоматологу до бесконечности и идти туда только в случае крайней необходимости.

Надо ли говорить, что и я пережил все эти ощущения, да в такой степени, что позабыл даже о том, что я – оборотень. Мне сверлили зуб, а моя нечеловеческая сущность забилась от страха далеко-далеко и никак себя в этот момент не проявляла. Когда я полностью отошел от полуобморочного состояния, то обнаружил, что шагаю в неизвестном направлении, а поликлиника давно уже скрылась за поворотом. Блаженное чувство радости, что все уже позади, заставляло меня чуть ли не лететь по воздуху. Трудно перечислить все воспоминания, которые пронеслись во мне за это время. И все они были яркими и теплыми, но вдруг я остановился и призадумался.

Местонахождение финской границы так и оставалось для меня загадкой, ведь не будешь же об этом спрашивать у прохожих. Но существовал Финляндский вокзал. Из курса истории я отлично помнил, что именно на этот вокзал приехал из Финляндии Ленин. Значит, если шагать от вокзала вдоль железнодорожной линии, то пути прямиком приведут меня к границе. Лучшего варианта можно было и не придумывать. Улыбаясь своей догадливости, я быстро шел, то и дело поворачивая с одной улицы на другую. Я даже немного устал, и поэтому мысли мои приняли другой оборот. Я решил отложить свой поход до завтра, а сейчас позаботиться о ночлеге.

Сначала я решил опять податься в районы новостроек, но передумал. У меня еще побаливал зуб, и мне не хотелось его тревожить при обращении в волка, а спать в человеческом образе на бетонном полу, пусть даже при наличии двух курток, я не мог. И жестко, и холодно – все равно не уснул бы. Кроме того, не хотелось опять тащиться в такую даль. Поэтому я решил вечером побродить по центру города, а заночевать на Московском вокзале, где к тому же у меня хранился весь продовольственный запас.

Часам к семи вечера у меня уже слипались глаза. Я стоял в огромном центральном зале Московского вокзала и намеревался пройти в следующий, чтобы найти себе какое-нибудь местечко. Как вдруг незнакомое волнение зашевелилось во мне, поднялось, выросло. Если бы я умел чувствовать взгляды, то с чистой совестью написал бы: "Я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд". Но я твердо знал: если даже десяток человек уставятся мне в спину, я спокойно продолжу свой путь, не обращая внимания на "энергию", устремленную на меня. Нет, здесь действительно возникло нечто особенное. Во мне соединились чувство опасности и какое-то новое, совсем незнакомое чувство.

Я резко повернулся и обнаружил, что за мной внимательно наблюдает красивый двадцатипятилетний мужик в ярком спортивном костюме. С первого взгляда я с ужасом понял, что это не человек. Мне с горечью вспомнились слова хозяина о том, что придет время, и я сам смогу выделить своих из толпы. Время, как видно, уже пришло, но своим я еще не стал. Да и вряд ли теперь стану. Поэтому необходимо было как можно скорее уносить отсюда ноги.

Усталость, ноющая боль в руке, нелегкий путь: все это вдруг разом надавило на мои плечи, и я снова стал терять контроль над собой. Однако я не растерялся – выцепляю продукты и ходу отсюда! Я выгреб из кармана всю мелочь. Рубль на вход в зал камер хранения нашелся, но ни одной пятнадцатикопеечной монеты не оказалось. Мужик не делал попыток приблизиться ко мне или привлечь мое внимание, а стал пристально осматривать зал, выискивая кого-то в толпе. Очевидно, он был здесь не один. Тогда они легко могли скрутить меня и увезти куда угодно. Не следовало также забывать и об особых ножах, один из которых оставил памятную отметину на моей руке.

Я заметался по залу. Надо было во что бы то ни стало раздобыть пятнадцатикопеечную монету и как можно скорее. Я кинулся к сувенирному киоску – он был закрыт. Секундой спустя я стоял в закутке, где очаровательная девушка торговала кооперативными товарами.

– Разменяйте, пожалуйста, чтобы было пятнадцать копеек, – попросил я ее, протягивая гривенник и двадцатикопеечную монету.

– Мелочи не держим, – презрительно процедила красавица и отвернулась. Я ее больше не интересовал.

Я не стал терять времени и побежал к стойке, где пятидесятилетняя полная продавщица возилась с булочками и соком. Я пристроился к небольшой (человека четыре) очереди и с опаской оглядел зал. Так и есть, их было уже двое. Они разыскивали меня взглядами, а очередь двигалась нестерпимо медленно. И все же, спрятавшись под боком у грузного пенсионера в летней фетровой шляпе, я благополучно добрался до стойки.

– Разменяйте, пожалуйста, так, чтобы по пятнадцать, – с надеждой посмотрел я на продавщицу.

Осознав свою значительность, она взглянула на меня сверху вниз, скривила губы и отчеканила три слова:

– Здесь не размен.

Все! Шанс выручить свои продукты был потерян окончательно. Острые когти впились в мою сжатую ладонь, а во рту появилась знакомая теснота от мгновенно выросших клыков. Клянусь, я готов был броситься на нее, вцепиться когтями в лицо, чтобы выдавить тот взгляд, устремленный на меня, от которого становилось не по себе. Так смотрят на скользкого противного червяка, посмевшего выползти не по делу в центр зала ожидания. Ведь под рукой у нее находилась не одна, не две, а десяток пятнариков. Но нет, желая показать важность своего положения, она не захотела расстаться ни с одной из них. За что же она меня так? А, понял... Что мог ей сделать неказистый пацан? Ведь знай она, кто я такой на самом деле, то без проблем отдала бы мне не одну, не две, а все, все монетки, только бы мои зубки и коготки не коснулись ее уверенного самодовольного личика. Во мне закипала ненависть. Черная злоба против таких вот, которые днем готовы загрызть любого из-за копейки, а вечером, пожертвовав пятерку в один из расплодившихся фондов, считают себя самыми прекрасными людьми на всем белом свете. Ну, теперь все! Я окончательно потерял контроль над собой.

И в эту минуту краем глаза я уловил, что те двое пробираются в мою сторону. Они все-таки обнаружили меня. Пришлось попрощаться с мыслью о продуктах, оставленных в камере хранения, и исчезнуть с глаз долой. Я ринулся к выходу, а у дверей резко обернулся. Сомнений не было – они бежали вслед за мной. Я понесся по улице, ища взглядом, в какую лазейку можно забраться, спрятавшись от столь опасной погони. С этими я уже не мог драться. Они сами были оборотнями.

К счастью, свернув в боковую улицу, я увидел распахнутые двери коммерческого магазина. Прибавив в скорости, я перебежал через дорогу и оказался в маленьком коридорчике, отделявшем торговый зал от улицы. Путь мне преградил здоровенный детина, заслонивший проход:

– Выметайся, пацан, закрываемся.

Мне надо было выиграть время, и поэтому я жалобно загундосил:

– Пропустите, пожалуйста. Ведь до закрытия еще двадцать минут.

– Выметайся, выметайся. На сегодня все. Вот завтра приходи и покупай все, что вздумается, – он легко двинул меня кулаком. Обручальное кольцо больно стукнуло меня по лбу.

– Но я живу на другом конце города...

– Э, да ты, я гляжу, непонятливый очень. И обурел в корягу к тому же.

Парень выматерился, схватил меня за шиворот и как щенка вышвырнул на улицу.

Я больно ударился покалеченной рукой. Чтоб тебя всего! А ведь придет домой, подарит дочке конфету, поцелует жену, усядется с ней на диван и будет смотреть по видаку "Рабыню Изауру", переживая за ее тяжелую и несчастную судьбу.

Поднявшись, я тут же оценил обстановку. В принципе, все обстояло не так уж плохо. Мои преследователи уже миновали магазин и быстро удалялись в глубину улицы, но на мою беду один из них обернулся, издал удивленный возглас, и погоня началась снова. Последние дни не прибавили мне здоровья. Поэтому расстояние между нами стремительно сокращалось. Когда мое положение стало совсем безнадежным – мне удивительно подфартило: из ближайшего кинотеатра, где как раз закончился сеанс, вывалила толпа народа. Я успешно затерялся в ней и пропал из виду оборотней. Озадаченные, они остановились посреди сумеречной улицы. Народ уже рассосался, и она была пустой. Лишь вдалеке три девицы спешили к заманчивому "Форду", откуда патлатый юноша призывно махал им рукой...

... Бахарев и Соколов сидели в кабинете Колбина, погруженные в глубокие раздумья. Но вот дверь распахнулась, и в кабинете появился сам Колбин, мрачный и озабоченный.

– Как дела? – с порога осведомился он.

– Пока ничего нового, товарищ майор, – ответил ему Соколов. – Ведь не так-то просто поймать оборот...

– Ну все, хватит! – резко оборвал его Колбин. – Я вижу, вы ни на шаг не продвинулись. В общем, так, выбросьте все ваши идиотские бредни из головы. Пора заниматься делом, а не ушами хлопать. Не было там никакого оборотня.

– А как же вы сами объясните случившееся, товарищ майор? – не утерпел Бахарев.

– А очень просто! Кому-то выгодно, чтобы мы считали пропавшего Лжеуварова оборотнем. Все подстроили так, чтобы мы плясали под чужую дудку. Самый обыкновенный театр, начиная с пресловутых "серебряных" пуль и кончая дурацкой анонимкой. Нас хотели сбить с толку, и, надо признаться, им это удалось.

– Значит, по-вашему и фотография, и анонимка из горисполкома – самые обыкновенные фальшивки.

– Разумеется.

– Но бумагу-то печатали явно второпях.

– Вот уж нет! Когда такие бумаженции печатают второпях, то забывают даже поставить точки, а здесь даже есть куча запятых, и все на своих местах. Я сразу это отметил, только не придал должного значения. Да и все остальное можно объяснить разумно и логично, не вдаваясь в мистику.

– Значит, оборотня не было, – поскучнел ранее молчавший Соколов.

Сверхъестественность дела сразу поблекла и стала принимать вполне обыденные очертания. Но что было делать дальше? Труп (который следовало как можно скорее разыскать) исчез, автор письма так и остался невыясненным, свидетели не говорили ничего такого, что могло бы вывести на след. Оставалось сидеть и уповать на чудо, которое не замедлило явиться в лице сержанта Прохорова. Он заглянул в кабинет и выпалил:

– Товарищ майор, Вы просили докладывать обо всем необычном, что случится.

– Да, да, конечно, – заинтересовался Колбин.

– Жена мужа после совместной пьянки убила, – во всеуслышанье заявил Прохоров.

– Ну и что же здесь необычного, – расстроился Бахарев.

– Орудие убийства. Это был чугунный котелок.

– А еще что-нибудь у тебя есть? – нетерпеливо спросил Соколов.

– Конечно же, – обрадовался Прохоров. – Возле Санкт-Петербурга машина на большой скорости перевернулась. Номера наши. Так быстро гнали, будто за волком охотились. Двое в лепешку, а третий ушел.

– На волка? – чуть ли не хором сказали все трое.

– Ну, это еще не самое необычное. Вот на Садовой квартиру обокрали таким хитрым способом...

– Подожди, Прохоров, – прервал его Колбин, – давай про волка подробнее.

После подробного рассказа Прохорова выяснилось следующее. Приблизительно в десяти километрах от Санкт-Петербурга, вылетев на обочину, разбилась машина. На переднем сидении погибли и шофер, и пассажир. Тот, кто находился сзади, выбрался, пошастал вокруг машины и ушел к шоссе, где следы его терялись. На месте аварии обнаружены два смазанных и один четкий отпечаток волчьей лапы, появившийся на том месте за несколько секунд до катастрофы, иначе его бы смыл дождь, прежде чем сверху оказался багажник автомобиля. У шофера обнаружен пистолет Макарова, у пассажира три пули, покрытые серебряной оболочкой (при этом сообщении Соколов радостно потер руки). Ленинградские коллеги запрашивали данные о хозяине автомобиля "ВАЗ-21011", на котором были номера чужой области. Кроме того, в салоне был обнаружен паспорт на Маликова Геннадия Константиновича, судя по фотографии – погибшего пассажира.

– Спасибо, Прохоров, – поблагодарил сержанта Колбин, – можешь идти. Ты принес как раз то, что и было нужно.

Когда за Прохоровым закрылась дверь, Соколов, едва сдерживаясь, воскликнул:

– Ну так как же, Александр Филиппович, насчет оборотня? Волчья лапа там не зря появилась.

– Это еще ничего не доказывает, – возразил Колбин. – У мальчиков могли быть неполадки в психике, и они любого волка принимали за оборотня или просто игрались. Но, по крайней мере, хозяин серебряных пуль установлен. Теперь нам необходимо выцепить того, который ушел, а через него мы выйдем и на Лжеуварова.

Колбин повернулся к окну, постоял, подумал и коротко возразил своим подчиненным:

– Ну вот что, ребятки. Придется нам ехать в Ленинград...

... Федя тоже провел этот день довольно результативно. Первым делом он ринулся к уже знакомому ему ювелиру.

Ничего не подозревая, тот открыл ему дверь. Федя сразу же сгреб в тугой узел пиджак на его груди:

– Что ж ты делаешь, падла. Закроил серебро, а нам туфту подсунул. Пиши завещание, сволочь.

Ювелир слабо сопротивлялся, губы его беззвучно шевелились, не в силах выдавить ни слова.

– Короче, – продолжил Федя. – Завтра я наблюдаю здесь шесть десятков настоящих серебряных пуль. Если не успеешь, то считай, что ты уже не жилец.

Федя развернулся и стал спускаться по лестнице, когда ему в спину донеслись слова: "А серебро?"

– Серебро?! – Федя пулей взвился обратно на площадку. – Меня не интересует, где ты достанешь серебро. Это уже лично твои проблемы. Можешь взять из того, что ухватил от нас, а не хватит, так добавишь из своих запасов. Иначе ищи веревку.

Выйдя на улицу, Федя подумал о том, что вряд ли возможно отыскать Сверчка в Питере – таком огромном городе, будь он даже с ног до головы вооружен серебряными пулями. Срочно требовалось подкрепление. Но Хенсель находился уже среди мертвых, а своей армии у Феди никогда не было. Однако светлая идея все же посетила федину голову. Он отправился на междугородку, раскрыл свою записную книжку и набрал номер телефона, услышанный когда-то от Хенселя.

– Алло, это Ринат? – осведомился Федя и, услышав положительный ответ, продолжил. – Слушай, Ринат, тебя срочно вызывает Хенсель. Ах да, я из Питера звоню. Вот сюда и подъезжай. К Московскому вокзалу. И еще, прихвати с собой всех, кого сможешь. И чем скорее приедешь, тем лучше. Все.

Вновь оказавшись на улице, Федя почувствовал резкий подъем настроения. Все шло пока отлично. Без сомнения, пули к утру будут готовы, а часам к двенадцати дня приедет пара-тройка верных псов. Хотя Хенсель и умер, но имя его жило в памяти людей, а влияние сохранилось и было еще довольно велико...

... Я ехал, прислонившись здоровой рукой к углу троллейбусного сиденья, а лбом – к холодному оконному стеклу. Я все еще не мог выбрать место для ночлега и продолжал ехать в никуда.

Вот он я – оборотень! Исчадие ада, слуга дьявола, враг всего человеческого, которого вообще не должно существовать в природе. Но я жил и, значит, был для чего-то нужен. Может, мне следовало затаиться с самого начала, и тогда я не совершил бы ошибки той ноябрьской ночью. Одна ошибка повлекла за собой другую, та – следующую. Возникала цепь все новых и новых ошибок. Вот уже шеренга кровавых призраков стоит передо мной, а люди заняли позицию по другую сторону баррикад. Почему так случилось? Наверное, не только от того, что я стал оборотнем. Другая причина крылась здесь, но не мог же я обвинить всех людей в том, что они сейчас противостояли мне.

И все же, думаю, я имел право жить, несмотря на все то, что уже совершил. Придет время, и я заживу тихой и спокойной жизнью и совершу, быть может, кучу полезных дел. Но сейчас мне предстояло вырваться из замкнутого круга, где все пушки были направлены в центр, а в центре стоял я.

Троллейбус мягко остановился. Я поднялся, вышел из почти пустого салона и зашагал по почти пустой улице, бесцельно уставившись вперед.

Громада пятиэтажного дома встала на моем пути. Черный дом на фоне черного неба. Ни одно окно не светилось. Он был обнесен деревянным, грубо сколоченным, кое-где пошатнувшимся забором. По всей видимости, дому предстоял капитальный ремонт, отложенный в связи с трудной экономической ситуацией на неопределенное время. Через дыру в заборе я пробрался на отгороженную площадку, а затем проник в дом, практически уже ничего не соображая от усталости. Бросив болоньевую куртку на пол, я начал свое обращение, но, как только клыки полезли из десен, оглушительная зубная боль пронизала мою голову. В глазах потемнело, и я чуть не потерял сознание. Пришлось отказаться от намерения провести эту ночь волком. Я поудобнее расстелил свою старую куртку на площадке (я ее и захватил-то лишь потому, что предчувствовал подобный вариант) и лег на пол. Комфорта это не прибавило, но сильная усталость сработала лучше любого снотворного и помогла мне быстро заснуть...

... Ближе к полуночи два оборотня ехали в автобусе, вглядываясь в подступавшую тьму за окнами. Безрезультатная погоня даже их выбила из колеи. Они сидели напротив друг друга в получеловеческом облике. Временами один из них поворачивал свое жуткое лицо и злобным взглядом светящихся тусклым красным светом глаз окидывал салон автобуса. В эти секунды редкие пассажиры вжимались плотнее в спинки кресел и отворачивали испуганные лица. Оборотень усмехался, обнажая огромные клыки, и менее стойкие пассажиры выпрыгивали на ближайшей остановке. Почти сразу же облик нечеловеческих лиц исчезал из памяти и только непонятная тяжесть давила откуда-то изнутри. Но пролетала ночь, наступало новое утро, осадок испарялся из души. Люди, столкнувшиеся с появлением страшного, неисследованного еще никем мира, вновь жили, как и прежде, и душа их, более не омраченная ничем потусторонним, вновь радовалась жизни или распутывала обычные каждодневные проблемы, возникающие на каждом шагу.

Но это было завтра. А сегодня, ближе к полуночи два оборотня ехали в автобусе, вглядываясь в подступившую тьму за окнами.

Глава девятнадцатая. Пустой дом.

Я проснулся и с удивлением увидел, что лежу на холодном полу в каком-то сумрачном помещении со странной формой потолков. Постепенно приглядевшись, я понял, что никакие это не потолки, а пролеты лестницы, уходящие вверх. Оттуда пробивалась слабая полоска дневного света.

Причудливость моего положения потрясла меня, и я непроизвольно сжался в комок. Впечатление необычного усиливала почти полная тишина вокруг, только издали доносился слабый отзвук уличного шума. Полумрак и тишина словно подчеркивали надежность убежища. Вспыхнувший интерес заставил меня подняться на ноги. Странно, но я никак не мог вспомнить, каким образом попал сюда, хотя уже догадался, что нахожусь в пустом доме, в квартале или двух от которого находится троллейбусная остановка.

Я стоял в самом низу подъезда возле входной двери, но все попытки сдвинуть ее с места не увенчались успехом. Очевидно, она была надежно заделана снаружи. Рука по-прежнему ныла. А зубы, едва я только попробовал выпустить клыки, вспыхнули невыносимой болью, которая упрямо не хотела затихать. Вероятно, при пломбировании была занесена какая-то инфекция, и теперь крошечные микроорганизмы завоевывали там все новые и новые просторы для своей бурной деятельности. Но хуже всего угнетала даже не эта идиотская боль. Хуже всего было то, что я уже не мог обратиться в волка. Серьезный удар для меня. Я стал безоружен.

Теперь следовало отвлечься, чтобы хоть на время забыть о зубах, и я двинулся на исследования.

Пройдя несколько ступенек вверх до первой площадки, я понял, что значит определение "гулкие шаги". Действительно, звук от моих шагов разносился далеко-далеко и возвращался оттуда измененный магической вибрацией пустоты.

К моему изумлению, на этой площадке не оказалось ни одной двери. Однако, вскоре я догадался, что на первом этаже дома располагался магазин, аптека или еще что-нибудь в этом же роде.

Я двинулся вверх и добрался до промежуточной площадки меду первым и вторым этажом. На облезлой зеленой стене с побелкой поверху виднелись голубые незакрашенные прямоугольники, оставшиеся от висевших здесь когда-то почтовых ящиков. Самих ящиков, разумеется, не было. У самого пола площадки виднелось небольшое разбитое окно. Я нагнулся и, выглянув в него, заметил бетонный карниз, нависший над входом в подъезд. Очевидно, через это окошко я и проник сюда вчера.

Больше на площадке не нашлось ничего интересного, и я поднялся на второй этаж. Четыре пустых проема встретили меня там. Странно видеть пустую дыру вместо двери у входа в квартиру. Я потрогал шершавую стену, на которой раньше крепился дверной карниз, и не удержался от искушения зайти в одну из квартир. Это была стандартная двухкомнатная квартирка с кухней, совмещенным санузлом и маленькой темной кладовкой без окна. Здесь также царила пустота и развал. На стенах уцелели выцветшие обои розоватого оттенка с выдранными кусками. На окнах не было рам, и пустые прямоугольники неприятно смотрелись на фоне розовой стены, открывая вид на тенистую улицу с мрачными домами старой застройки.

На полу валялись щепки, старые пожелтевшие газеты, обрывки обоев. Я прошелся по комнатам, заглянул на кухню, на которой стояла покореженная газовая плита и проломленная раковина. Краны отсутствовали, и темные отверстия труб уставились на меня, как ружейные стволы.

Я снова вышел на площадку лестничной клетки. Здесь было уютнее, чем в пустых ободранных квартирах, привычнее как-то, хотя и не так светло. Я зашел в боковой проем. Окна этой квартиры выходили во двор – обычный двор, я таких уже много видел. Песочница, детские качели, карусель для маленьких, ровный ряд кустиков, прямоугольные клумбы, на черноземе которых ярко зеленела молодая трава. На кустах и деревьях тоже начали распускаться листья, но еще такие крохотные, что при всем моем старании я не мог различить каждый в отдельности. Только зеленый фон веток, еще вчера таких серых и невзрачных, радостно сообщал о приходе нового, завершающего месяца весны.

Двор ограничивался с четырех сторон домами, образующими ровный прямоугольник. Длинный дом напротив оказался типичной "хрущевкой" – одной из первых, увиденных мной "хрущевок", встречающихся в Питере не так то часто. Она, скорее всего, была точной копией моего дома (впрочем, об этом я мог только догадываться), а вот боковые здания отличались и от нее, и друг от друга. Слева стоял пятиэтажный дом, построенный лет сорок-пятьдесят назад. Он был покрыт зеленой известью и выглядел солидно и крепко. Правый дом имел всего четыре этажа и два подъезда. Он разительно отличался от остальных и казался каким-то недомерком. Тем не менее, и в этом доме, и в двух других кипела жизнь, сушилось белье, в подъезды входили и выходили люди, а мой дом пустовал, и единственным его жителем на данный момент был я.

Я продолжил свои изыскания. Несмотря на однообразие планировки, ни одна квартира не являлась чьим-нибудь двойником. В каждой из них оставались следы от покинувших ее людей, живших здесь раньше. Рисунок обоев или побелка, детские каракули на стенках, контуры мебели, проявлявшие себя прямоугольниками истинного цвета обоев или следами от ножек, деревянный пол или покрытый линолеумом – все это так или иначе указывало на различные характеры и судьбы.

Порой я пытался представить себе, судьба каких людей вершилась здесь, но все это были лишь догадки, да смутные образы. Они не могли вдохнуть старую жизнь в опустевшие квартиры.

Я обследовал чердак, но грозно нависшие стропила словно таили в себе какую-то опасность, а свет, пробивавшийся через слуховое окно и щели в крыше, резко вычерчивал темные стойки, выдававшиеся из полумрака. Неприятное чувство охватило меня, и я поспешил покинуть это место. А спускаться в темный подвал я и вовсе не решился, и его неразведанные секреты так и остались тайнами для меня.

Вскоре я обнаружил в некоторых квартирах проломы, позволяющие проникнуть в другой подъезд, а из него в следующий. Так, переходя из одной квартиры в другую, я обошел почти весь дом и обнаружил, что никого, кроме меня, здесь нет.

Было какое-то необычное чувство – ощущать себя хозяином целого дома пустого дома. Я уже видел покинутую деревню, но одноэтажные деревянные дома как-то терялись среди окружающих полей под бесконечным небом и не создавали такого странного чувства.

В моих новых владениях меня повсюду окружали мертвые стены, а уличный шум существовал как бы отдельно от этого дома. И хотя я считал, что душа моя давно уже обособилась от мира людей, но физическое одиночество действовало угнетающе. Пустота давила на мои нервы, пугала меня. И тогда, чтобы успокоиться, я выбрался через разбитое стекло подъезда наружу и отправился на Московский вокзал за своими продуктами. Денег у меня больше не было, следовательно, ничего другого больше не оставалось, несмотря даже на возможную встречу с оборотнями.