Текст книги "Я - оборотень"

Автор книги: Window Dark

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Я выскочил из засады, подбежал к сараю и накинул тяжелый засов на петлю, а затем засунул в нее валявшийся неподалеку ржавый крюк. В дверь тут же замолотили, но сарай стоял непоколебимо, словно его строили на века. Я бросился к "Ниве" и распахнул заднюю дверцу. То, что мне нужно, я обнаружил не сразу. Двадцатилитровая канистра была почти доверху укрыта какими-то мешками. Я схватил ее и рванул на себя. Она с трудом подалась, внутри что-то булькнуло – две трети ее явно не пустовали. Я поднапрягся и потащил ее к сараю.

В дверь стучали все громче и громче, казалось, что сарай раскачивался от могучих ударов. Я трясся от ужаса, но продолжал поливать бензином стенки сарая (совсем как в одной из серий "Воя"). Однако факела поблизости не оказалось, и я остановился в нерешительности. Внутри сарая оглушительно треснула какая-то доска. Я вздрогнул, испуг подхлестнул меня, и мои ноги вновь понесли меня к машине. Я мгновенно вытряхнул из бардачка все содержимое и начал лихорадочные поиски. Какое счастье, почти сразу же моя рука нащупала узкую и холодную зажигалку, на которой была изображена совершенно неодетая девушка на песке пляжа у самого синего моря.

Через пару секунд я уже стоял у сарая. Надавив на кнопку я почти бессознательно решил, что бензин в зажигалке весь вышел, но крохотный язычок пламени рассеял мои сомнения. Я осторожно поднес ее к залитой бензином стене и сразу же отскочил. Огромный столб пламени охватил сарай. Горело все, даже мои ботинки, на которые я уронил несколько капель бензина. Сразу стало жарко. Ночной холод, пронизывавший меня до сих пор, улетучился. В сарае раздались дикие вопли заживо горящих. Одна пара кулаков продолжала безуспешные попытки сокрушить дверь. Другая долбила стену на против того места, где стоял я. Очевидно оборотень учуял мое присутствие. А я, вместо того, чтобы уносить ноги как можно дальше, стоял и стоял в каком-то оцепенении. Огонь полыхал в нескольких сантиметрах от моего лица, копоть садилась повсюду, куртка нагрелась до невозможности. А я стоял и как то не верил, что все происходящее – дело моих рук.

Внезапно доска напротив меня проломилась, в образовавшуюся щель высунулась рука, покрытая серой шерстью. Сжатым в кулаке ножом он полоснул меня по левой руке. Я вскрикнул от боли и отшатнулся. Нож распорол мне куртку и довольно глубоко прошелся от плеча до локтя. В этот момент крыша сарая рухнула, и рука, дернувшись, исчезла в огне. Сразу же обрушились стены и погребли под собой двух оборотней, так и не сумевших вырваться из западни.

Пожар быстро догорал. Пламя не перекинулось на соседнее здание, а угасло на небольшом участке, где еще недавно стоял сарай. Уголья переливались багровым блеском, а ветер разносил белый пепел по окрестностям.

Холод, еще минуту назад позорно отступавший, снова почувствовал себя здесь хозяином и принялся за меня с новыми силами. А я стоял, чувствуя какую-то опустошенность от происшедшего. Я не питал никаких иллюзий насчет того исхода, если бы этим двум удалось поймать меня. Надеяться на худшее меня научил еще Федя. Здесь все игралось по тем же правилам. Я был чужим для них, а значит их врагом, которого следовало ликвидировать. Вот поэтому хозяин и послал за мной погоню. И не моя была в том вина, что победа на этот раз досталась мне. Не было у меня радости от этой победы. Лучше бы проехали эти двое мимо деревни, или я проскочил бы здесь первым. Но судьба повернула все это именно так, а не иначе. И я снова не знал, что же мне делать теперь дальше, ибо и оборотни решили биться со мной до победного конца. Сильно болела рука, куртка набухла от крови. Продолжать дорогу не было никаких сил. Я хотел разыскать на пепелище нож, чтобы хоть как-нибудь защитить себя, но одна мысль, что угли вдруг зашевелятся и двое мертвых восстанут из мрака, напугала меня до невозможности.

В красной "Ниве" тоже ничего подходящего не оказалось. Как я жалел теперь, что так и не научился водить машину. Вот она, стоит передо мной такая надежная, такая красивая и такая бесполезная.

За мертвой деревней расстилалось поле, за ним начинался лес, с виду ничем не отличавшийся от того, из которого я вышел пару часов назад. Медленно ступая, я побрел, чтобы укрыться в гуще его деревьев.

Глава семнадцатая. Гонка со смертью.

Фотография лежала прямо посредине крышки стола, за которым сидел Колбин. Несколько минут он разглядывал ее и размышлял над утренним разговором с начальством.

Начальник ОВД вручил на оперативке эту самую фотографию Колбину и в довольно резкой форме посоветовал майору поспешить с развязкой соответствующего дела, мобилизуя все внутренние ресурсы отдела. Судя по всему, он уже получил втык где-то там, наверху, и еще не остыл. Это подтверждало и многозначительное подмигивание Корнеева, который сидел неподалеку от начальства и, как всегда, был в курсе всех происходящих событий.

На фотографии был изображен подросток. Тот самый неуловимый паренек, за которым уже более трех месяцев охотился отдел Колбина. Тот самый, в которого стреляли странными серебряными пулями, и который так таинственно исчез из морга. Все это было делом вполне заурядным, если бы на снимке, сделанном скрытой камерой, не стояло число четырехдневной давности. Вот этого уже не могло быть, потому что не могло быть никогда. К сему дню труп этого парня должен был спокойно догнивать где-нибудь в укромном месте. Тем не менее причин производить фальшивку у начальника ОВД тоже не существовало. С появлением этого снимка дело приобрело какой-то, прямо сказать, сверхъестественный оттенок, и это совершенно не нравилось Колбину, привыкшему всякое происшествие раскладывать по строгим полочкам разумных и вполне реальных фактов.

К фотоснимку прилагалась сопутствующая документация, представлявшая из себя запечатанный конверт с черным прямоугольным штампом вместо марки и обратным адресом городского исполнительного комитета. Разглядев адрес, Колбин нахмурился. Дело к тому же приобретало скверный оборот: если происшествием вдруг заинтересовались наверху, то сразу же приходилось пороть горячку и откладывать все остальные дела на неопределенное время, что в свою очередь вызвало бы недовольство непосредственного начальства. И теперь Колбин медлил вскрывать конверт, а ждал Соколова и Бахарева, отлучившихся еще до прихода начальника в курилку.

Оба лейтенанта не заставили себя долго ждать. Поздоровавшись, они быстрым шагом подошли к столу.

– Курите много, – бросил им Колбин и подвинул к ним снимок.

Разглядев фотографию Бахарев присвистнул от удивления, а Соколов сохранил ледяное спокойствие, чем начал раздражать Колбина, который, ожидая должной реакции, едва мог усидеть в кресле.

– Ну, что вы об этом думаете?

– В лесу снимали, товарищ майор, – ответил Бахарев.

– С таким же успехом его могли сфотографировать и в парке, и у нескольких рядом стоящих деревьев в центре самого обыкновенного жилого массива, – возразил ему Соколов.

– Это дело второе, – перебил спорщиков Колбин, видя, что Бахарев готовится выдвинуть в защиту своей версии кучу аргументов, а обсуждение переключается в другую сторону. – Вы обратили внимание на дату снимка?

– Обратили, но пока не поняли. Что это: ошибка или просто подделка? спросил Соколов.

– А если ни то и ни другое? – ответил Колбин вопросом на вопрос.

– Тогда нам приходится поверить в существование живых мертвецов, горячо заспорил Бахарев. – Ведь вы же сами не поверили ни единому слову Анохина и до сих пор считаете, что тело украли возможные убийцы. Что Вас заставило так круто поменять точку зрения?

– Я еще ничего не поменял. Давайте вскроем конверт. Возможно там мы найдем все объяснения.

Конверт был немедленно вскрыт. В нем оказался всего один листок. Бахарев и Соколов встали по бокам Колбина, который держал в руках листок с четким, отпечатанным на машинке текстом:

"Разыскиваемый вами субъект – оборотень. На его совести уже три убийства, и он совершит еще много черных дел, если вы не поставите точку на его кровавом пути. Он невероятно опасен, и вы даже не подозреваете насколько. Он может вот-вот ускользнуть. Приложите все силы, потому что, если ему удастся уйти, то его уже ни чем не остановишь. Помните, что против оборотней действуют лишь серебряные пули, иначе остается только огонь. Спешите."

И все. Больше ничего на листочке не было. Ни единой подписи, ни печати. Простая анонимка, которую ждала мусорная корзина, если бы не штамп горисполкома. И не втык, который достался начальнику ОВД. Сбивчивый текст донесения как-то не вязался с аккуратно расставленными знаками препинания и новой, почти нулевой машинкой, на которой был произведен.

– Хотел бы я знать, кто в горисполкоме откалывает подобные шуточки?

– А если это не шуточки, товарищ майор, – кинул пробный шар Бахарев.

– Ты хочешь сказать, что оборотни существуют! – взорвался Колбин.

– Но ведь Крохалев видел его, и тот, из морга, тоже! Вы же помните в каком состоянии было тело убитого. Не мог же он при таких поражениях встать и уйти, будь он обычным человеком. Не мог! И потом, было ведь заключение экспертов о клинической смерти, наступившей...

– Это еще ни о чем не говорит! Нельзя брать на веру ничем не подтвержденные рассказы двух идиотов. Тем более, что Крохалев впоследствии изменил свои показания.

– А может он изменил их под давлением. Может быть этот монстр повстречался со всеми тремя свидетелями и, запугав их, заставил изменить показания.

– То-то Крохалев так орал, увидев так называемого монстра вблизи. Он кричал именно об оборотне. А зачем? Сидел бы спокойно. Ведь ему уже ничего не грозило, раз он изменил свои показания.

– Дело даже не в этом, – вмешался в разговор Соколов. – Прежде всего нам следует разыскать того, кто выдал по первое число нашему начальству. Ведь посланник ясно предупреждает в письме о серебряных пулях. А в Лжеуварова стреляли пулями с серебряной оболочкой. Через автора письма мы вполне можем выйти на убийцу. Он мог действовать по приказу посланника. Обратите внимание на текст: сбивчивый, сумбурный. Писавший это донесение явно потерял душевное равновесие, а кто знает, на что может решиться запуганный донельзя человек.

– Что-то я никогда не замечал в горисполкоме донельзя запуганных неврастеников, – усмехнулся Бахарев, – но в принципе это правильный путь. Кроме того, если утверждение насчет серебряных пуль верно, то объясняются волчьи следы и наличие кровавого пятна на стене детсада в Атищенском районе. Простые пули не смогли убить оборотня, но почему тогда он сумел выжить после серебряных? Странно...

– Может, потому что они не целиком состояли из серебра? заинтересовался Соколов. – А что, если попробовать настоящие серебряные?

– Может у вас обоих есть серебряные прииски? – ехидно спросил Колбин. Откуда ж вы возьмете серебро? Или может вы полагаете, что начальство безоговорочно одобрит вашу версию и выделит на ее осуществление энную сумму денег?

– Серебра нам, конечно, никто не выделит, – согласился Бахарев. Значит пули и огнестрельное оружие отпадают. Остается только огонь.

Колбин в изнеможении откинулся на спинку кресла и обхватил руками голову, показывая своим подчиненным: пусть они верят во все, что угодно, лишь бы от расследования остались конкретные ощутимые результаты...

... Через пять минут лейтенант Соколов стучался в дверь начальника ОВД.

– Разрешите войти, товарищ полковник, – сказал он, открывая дверь. – Я по поводу дела, которое вы поручили нашему отделу сегодня утром.

Полковник Нахимов с интересом посмотрел на вошедшего Соколова:

– Как же, как же, помню. А что, Колбин уже разобрался?

– Да где там, – громко вздохнул Соколов, – пока просто хотим уточнить некоторые подробности.

– Что именно? – спросил Нахимов.

– Кто передал Вам конверт, товарищ полковник? – осторожно послал встречный вопрос Соколов.

– Заместитель председателя горисполкома Звягин Андрей Петрович. Он посоветовал не тянуть с этим делом. – ответил Нахимов.

– Спасибо, товарищ полковник, разрешите идти?

– Да, да, конечно, – устало кивнул Нахимов...

... Бахарев, тем временем, сидел в лаборатории, где тщательно исследовали листок, конверт и фотографию. Кроме отпечатков пальцев Колбина эксперты нашли еще несколько других. Одна и та же рука заляпала во многих местах фотографию и конверт, зато на листке ее отпечатки напрочь отсутствовали. А на анонимке на одном и том же месте с лицевой и обратной стороны листка присутствовали четкие отпечатки большого и указательного пальца чьей-то посторонней руки, но это была единственная рука, которая могла принадлежать автору текста...

... Трамвай тряхнуло на повороте, и Соколов на секунду вышел из задумчивости.

Странные мысли роились в голове. Ощущение необычности происходящего не покидало его. Вся предыдущая служба Соколова шла по откатанной схеме. Заведено дело, опрашиваются свидетели, вычисляется подозреваемый. Если все шло успешно, то подозреваемый превращался в обвиняемого, а если он, почуяв опасность, пытался скрыться, то его ловили общими усилиями. Если обвинение снималось, или подозреваемый не появлялся вовсе, то дело переходило в разряд "нераскрытые" и списывалось в архив. Здесь же все шло совершенно иначе. Были и пострадавшие, и свидетели. Мало того, Соколов сам видел главного "героя" расследования и не один раз. Но что было известно о нем? Практически ничего, кроме незначительных фактов об одежде, которую парень мог поменять в любую минуту, что он, судя по снимку, и сделал. Были, правда, еще домыслы, но они держались на зыбкой опоре и могли рухнуть в любое время.

Действительно ли тот парень – оборотень? Если нет, то как ему удалось взломать дверь милицейского газика, ожить после клинической смерти, почему в него стреляли серебряными пулями? Если да, то к черту следовало послать все утверждения о разумности природы, порождающей таких монстров. Оборотни не могли быть мутантами, потому что сказки о них существовали на протяжении многих столетий. И в случае положительного ответа приходилось признать их реальными фактами. Какую опасность таил в себе этот монстр? Почему преследовал людей? Соколов знал, чтобы получить ответ на эти вопросы, ему необходимо встретиться с самим оборотнем, каким бы плачевным результатом не грозила эта встреча. Трамвай остановился невдалеке от нужного места, и Соколов вместе с десятками спешащих по своим делам людей, выгрузился из вагона.

Двухэтажное здание горисполкома было недавно побелено в ярко-голубой цвет. Выступавшие части здания и колонны сверкали пока не замутненной еще белизной.

Соколов шел по коридору второго этажа с высокими потолками и читал таблички на светло-желтых полированных дверях, пока не увидел искомую "Зам. Председателя Звягин А.П."

Смело толкнув дверь, Соколов оказался в просторной приемной, на удивление пустой. Только стук машинки показывал, что кроме Соколова в помещении присутствовал по крайней мере еще один человек.

– Что вам, товарищ? – этим человеком оказалась полная тридцатилетняя секретарша, сердито выглядывающая из-за пишущей машинки.

– А Андрей Петрович разве не принимает? – осведомился Соколов.

– Приема сегодня не будет, – резко ответила секретарша.

– А где можно найти Андрея Петровича?

– О, господи. Я же ясно сказала, что приема сегодня не будет.

В таких случаях Соколов сразу же доставал свое удостоверение, которое всегда действовало лучше любого успокоительного. Опыт не подвел и на этот раз – тон голоса секретарши стал на порядок мягче.

– Инфаркт у него. Два часа назад в больницу увезли.

– В какую? – решил уточнить Соколов.

– Во вторую, – с нажимом произнесла секретарша, намекая, что уж Андрея Петровича не повезут в обычную рядовую больницу.

Но Соколову было сейчас не до вопросов о привилегиях. Если врачи не спасут Звягина, то дело вновь могло застрять на очередном этапе.

Соколов выскочил из приемной, покинул здание горисполкома, поймал первое попавшееся такси и, сунув под нос шоферу свое удостоверение, понесся ко второй городской больнице, в которой работали лучшие врачи города.

Доехав до места, Соколов выпрыгнул из машины и через две ступеньки взлетел по крыльцу к стеклянным дверям главного входа. Быстро уточнив у вахтера, где находится реанимационная, он помчался в нужном направлении. Из двери реанимационной выходил врач. Соколов кинулся к нему:

– Как Звягин?

– А вы кто ему будете?

– Да я из милиции, – и Соколов показал ему свое удостоверение.

– Поздно приехали, товарищ. Приступ был слишком сильный. Мы уже ничем не смогли помочь. Сердечная недостаточность.

Врач направился к группе людей, безмолвно стоящих неподалеку, а Соколов скользнул в реанимационный кабинет, где в одиночестве остывало тело Звягина, и по-быстрому снял с обеих рук отпечатки пальцев. Впоследствии они совпали с отпечатками на поверхности конверта и фотографии. Автором письма Звягин не был.

Заказав в ближайшем кафе комплексный обед – свекольный борщ с одной крохотной разварившейся картофелиной, лапшу с половинкой безвкусной и удивительно костлявой рыбы и странный напиток, носивший гордое название "компот" – Соколов наскоро пообедал и снова двинулся к горисполкому. Оставалась довольно призрачная надежда на то, что все же удастся установить автора предостережения.

Первым делом он отыскал дверь с табличкой "Председатель городского исполнительного комитета Коновалов С. П." За ней оказалась самая обычная приемная, каких он на своем веку повидал немало: толпа народа, оккупировавшая все до единого стулья, жаркий воздух, безуспешно разгоняемый мощным вентилятором под потолком, и секретарша, помоложе и посимпатичнее, чем у зама. Она сидела за столом с селектором, то и дело обводя толпу грозным взглядом. В этот момент из дверей кабинета вышел очередной успокоенный товарищ. Соколов, выставив перед собой удостоверение, ринулся на штурм и без потерь пробился в кабинет председателя горисполкома.

– Здравствуйте, – поздоровался Соколов, с ужасом осознав, что напрочь забыл имя-отчество своего собеседника.

– Здравствуйте, – председатель жестом показал на стул, приглашая садиться, и продолжил. – Что у вас?

– Я из милиции, – Соколов предъявил удостоверение и положил на стол фотографию. – Знаком Вам этот человек?

Председатель окинул равнодушным взглядом фотографию:

– Нет, а что? С ним что-нибудь случилось?

– Тогда другой вопрос, – уклонился от ответа Соколов, забрав фотографию. – Вы знаете, что случилось с вашим заместителем?

– Да, мне уже позвонили. Хороший был человек, а какой специалист!

– Дело в том, что сегодня утром Звягин передал начальнику нашего ОВД письмо. Очень важное письмо. Оно было запечатано в конверт, видимо Звягин хотел отослать его почтой, но из-за важности сообщения передумал. Нам бы хотелось выяснить, кто поручил Звягину передать это письмо.

– А что было в письме, если не секрет?

– Несколько фактов о судьбе человека, изображенного на снимке.

– Нет, знаете, я пожалуй ничем не смогу вам помочь, так как про существование подобного письма слышу впервые.

С тяжелым предчувствием покинул кабинет Соколов. Когда исчезает важный свидетель, это указывает на то, что дело не такое уж запутанное и разгадка близка: преступник лишь хочет замести следы получше. Но не списывать же сердечную недостаточность на оборотня.

Следующим этапом Соколов посетил заведующего почтой, но и это не внесло особых дополнений. Одна из приемщиц подтвердила, что два дня назад Звягин получал у нее пачку готовых к отправке конвертов. По всей вероятности это был один из них, а остальные спокойненько лежали в ящике стола в кабинете Звягина.

Опрос секретарши Звягина ничего не дал, хотя по анализу шрифта было ясно, что текст печатался на ее машинке. И даже если Звягин работал в перчатках (хотя зачем ему это, если он захватал пальцами весь конверт), то кто тот второй, который оставил на листке свои пальчики. Взяв для очистки совести отпечатки пальцев у секретарши, Соколов покинул здание горисполкома – здесь уже больше нечего было делать. Ниточка вновь оборвалась. Куча обрывков торчала в разные стороны, но какой из них приведет к оборотню?...

... Я проснулся от утреннего холода. Серое небо словно пропитало все вокруг повышенной влажностью. Вскочив на ноги, я чуть было не упал снова от вспыхнувшей боли. Я мигом скинул куртку, развел в стороны половинки разрезанного рукава свитера и с ужасом увидел, что рука не только не зажила, но даже загноилась. Шатаясь, я побрел вперед, пока не наткнулся на небольшой ручеек. Я вдоволь напился холодной воды, от которой свело зубы и, корчась от боли, промыл рану, а затем перевязал ее разорванным рукавом рубахи. Это настолько утомило меня, что я едва добрался до ближайших кустов, рухнул под их защиту и мгновенно уснул, несмотря на холод. За время, проведенное с оборотнями, я уяснил, что раны лучше залечивать в человеческом облике, чтобы на восстановление тратилось меньше энергии, чтобы не попала какая-нибудь инфекция и т.д. и т.п. Поэтому я пожертвовал теплом, стараясь побыстрее избавиться от раны. Но почему она не зажила за ночь? Или я начал терять иммунитет, или хозяин дал моим преследователям особое оружие. Я проспал весь день.

Открыв глаза, я обнаружил, что уже совсем стемнело. Рука вроде бы болела чуть меньше, но не проходила. К тому же у меня вдруг разболелся зуб около правого клыка. Нет ничего муторней зубной боли, особенно в тот момент, когда промерзнешь до мозга костей. Стал накрапывать дождик, и все вокруг охватило глубокое уныние. Единственной, зато большой радостью оказалось, что я, наконец, выбрался из леса и очутился на шоссе, причем рядом с указателем, на котором белыми буквами значилось "Санкт-Петербург 30 км".

И тогда я решил идти в Питер. В моей голове мгновенно прокрутился следующий вариант: я выбираюсь в Питер, затем добегаю до границы, перехожу ее в образе волка и нахожу какого-нибудь писателя, который только и делает, что строчит книжки про оборотней. Я ему подкидываю сюжетец, а он мне за это обеспечивает политическое убежище и мое проживание на первых порах. А на Западе что? На Западе жить можно. Я уже представлял себе, как в шикарном вареном костюме прогуливаюсь по мощеным западным улицам и спокойно так поглядываю на витрины, а там чего только нет. А потом на серебристом "Мерседесе" я еду на теннисный корт, где меня ждет очаровательная блондиночка или даже лучше брюнеточка. Да, жгучая брюнетка с изумрудными глазами – моя невеста.

В этот миг мечты мне казались настолько реальными, что я совсем забыл о промокшей насквозь одежде, об израненной руке и даже о зубной боли. Проезжавшие мимо машины окатывали меня грязью с головы до ног, но я просто не замечал этого, покинув реальный мир, пока тяжелый "Камаз" не притормозил возле меня. Из мерцающей в темноте кабины высунулась голова водителя:

– Эй, пацан, подвезти?

– Да, конечно! – обрадовался я.

– А деньги у тебя есть?

Я замялся. Свою сотню я позабыл в избушке оборотней. Правда в подклад куртки были зашиты шесть долларов, но с ними я пока не хотел расставаться.

– Нету, – угрюмым голосом ответил я.

– Ну, тогда ничего не выйдет, приятель.

Громко хлопнула дверца, и грузовик, урча мотором, скрылся вдали. Он не только оставил меня в ночи, он сделал гораздо хуже – вытащил меня из мира иллюзий, развеяв мои мечты. Промокшие до невозможности штаны противно касались ног, куртка ничуть не грела, побаливала рука, а голова раскалывалась от ноющей зубной боли. Каждый раз, как я спотыкался об какой-нибудь камень, ломоть грязи или не по делу выросший бугорок, боль волнами колыхалась во мне и уже не давала сосредоточиться. Ко всему прочему я сильно устал и старался подальше отогнать мучительную мысль, что до Питера еще шагать и шагать...

... Эта ненастная ночь застала Федю в пути. Неотложные дела приказали оставить светлую идею спокойного сна в теплой квартире с какой-нибудь шлюшкой и заставили ехать сейчас в чужой машине и беспокойно дремать, скрючившись в неудобной позе на заднем сиденье. Машина была Хенселя. За последнее время они надежно скорешились, раскручивали дела вместе и даже взяли в долю Геника, который способностями не блистал и поэтому большого интереса не представлял; никаких солидных связей он не имел и пользы от него не было, как от козла молока. Но общая тайна охоты на сверхъестественного выродка сплотила их, и теперь они ехали в Питер, где наклевывалась маленькая разборка, на которой можно было урвать небольшой кусок, если постараться, конечно (без труда не выловишь и рыбку из пруда). Кроме того Геник клятвенно заверял, что загонит оставшиеся серебряные пули не по весу, а как произведения искусства такому же любителю ужасов, как и он сам. Хенсель крутил баранку, тихо матеря мокрую дорогу, Гена спал или молча сидел, уставившись в лобовое стекло, а Федя делал отчаянные попытки заснуть, но безуспешно.

Один раз это ему почти удалось, но он тут же был разбужен громким возгласом Хенселя:

– А это что за стручок там впереди?

Федя открыл глаза и глянул вперед. Между головами Хенселя и Геника на освещенном фарами пространстве шагала невысокая фигурка. Федю аж подбросило. Остатки сна безвозвратно исчезли. Это был не стручок, а... Сверчок! Эту фигурку Федя узнал бы среди тысяч других. Он не слишком верил, что проклятый богом пацан ожил из мертвых, но после того, как выяснилось, что пули были из сплава, а не серебра, сомнения копошились в его душе. И теперь Федя готов был поспорить на все, что имел: это он, тот самый пацан...

... Еще одна машина остановилась где-то в метре за моей спиной, и я радостно решил, что наконец-то меня довезут до города, сгоряча не подумав о том, что грязный и мокрый шкет, готовый измазать своими штанами чехол сиденья, а на полу оставить пудовые комья глины, никому в общем-то не нужен.

Но уже поворачиваясь, я ощутил незнакомое острое чувство – чувство опасности. Оно вибрировало во мне, приказывая уносить ноги. И все же я повернулся. Два силуэта в машине я не смог разглядеть. Но того, кто стоял, облокотившись на дверцу машины, я узнал без промедлений – слишком много я вытерпел от него. Но я не хотел больше убивать, поэтому быстро скинул всю одежду и стал завязывать ее в узел. Холодные струи хлестали мое тело, не давняя никакой возможности сосредоточиться, но великий инстинкт самосохранения направил все мои мысли в единую точку...

... – Чего он раздевается? – хмыкнул Хенсель, – с Федей трахаться собрался что ли?

– Дурак! – заорал Федя, слышавший все. – Пацан сейчас в волка перекинется, – он тут же заскочил в машину и продолжил. – Гони, а то нам его не поймать! Поехали!!!

Хенсель обиделся, но все же взглянул в окно еще раз. Огромный волк стоял там, освещенный ярким светом галогеновых фар. Машина тронулась с места, но волк опередил ее, сделав громадный прыжок вдаль, и понесся по мокрому шоссе.

– Ничего, – произнес окончательно проснувшийся Геник. – Кому быть повешенным, тот не утонет...

... Каждое прикосновение левой передней лапы к асфальту вызывало пульсирующую боль, но не мог же я бежать на трех ногах. Стиснув клыки, я изо всех сил мчался вперед. Машина неотступно следовала за мной. Я прибавил скорость, но машина не отставала. Или там пока не решили, что делать со мной, или просто опасались высоких скоростей на этом скользком от дождя шоссе. Свет от фар бил мне в бока, поверхность дороги вспыхивала световыми бликами. Мне казалось, что эта сумасшедшая гонка будет длиться до бесконечности, но инстинкт самосохранения не давал мне остановиться или хотя бы скинуть скорость. Узел с одеждой, край которого цепко сжимали мои клыки, раскачивался и сбивал меня с ритма движения, но я даже и не помышлял расстаться с ним.

Время остановилось, все исчезло, и только два силуэта на мокром шоссе продолжали свою ужасную гонку: израненный волк и машина, с трудом сдерживаемая умелыми руками. И вдруг я с ужасом понял, что начал выдыхаться. В свете фар впереди я смутно разглядел поворот дороги чуть ли не под прямым углом. Собрав все силы, я сделал несколько больших прыжков и перемахнул через обочину и темный кювет. Немного пробежав по липкому, размокшему полю, я бессильно свалился в грязную лужу. Мои легкие содрогались внутри, перекачивая бескрайние объемы воздуха. Я лег на все четыре лапы и стал ждать конца...

... Машину кидало влево-вправо, и Хенсель каким-то чудом вел ее по середине шоссе, не отрывая взгляд от зверя, бегущего чуть впереди. Внезапно волк, уже начавший сдавать, с новой силой поскакал вдаль и вдруг исчез, продолжая свою прямую и покинув круто повернувшую дорогу. Хенсель бешено закрутил руль влево, но поздно. Колеса проскользили по грязной обочине. Машина пролетела через кювет, стукнулась об его стенку и перевернулась, расплющив в лепешку верхнюю часть кабины. В разбитые окна ворвался ночной холод и косые струи дождя...

... Отлежавшись я встал и, прихрамывая, выбрался на дорогу. Позади меня темнела бесформенная груда металла – все, что осталось от машины. Я отнял еще три жизни, не желая этого. "Имел ли я право жить теперь сам?" – спросите вы. Не буду отвечать, не эти вопросы волновали меня сейчас больше всего. Мокрая шерсть уже не спасала от холода. Ветер спокойно раздвигал ее, беспрепятственно добираясь до кожи. Я дрожал, пронизываемый мерзкими холодными волнами, все сильнее и не заметил сам, как снова стал человеком.

Черт побери, я был с ног до головы забрызган холодной противной грязью. Повязка на руке отсутствовала, и рана снова кровоточила. Больной зуб опять напомнил о себе. Да, так паршиво я уже давно себя не чувствовал.

Развязав узел, я оторвал оставшийся рукав от рубашки и, пересилив дергающую боль, перевязал руку. Остатками ткани я вытер себя от грязи. Вдруг я почему-то вообразил, что где-то обронил один ботинок, и быстро распотрошил комок одежды. Но нет, оба ботинка оказались на месте. Я немного успокоился и оделся в мокрую, тоже забрызганную комьями глины одежду. Впереди у горизонта маячили огни большого города. Пытаясь не обращать внимание на боль в руке и вновь занывшие зубы, я шел к намеченной цели, минимумом которой было добраться до Питера, огни которого так заманчиво сверкали вдали...

... Федя очнулся от холода и обнаружил, что лежит в каком-то странном сооружении и еще более странной позе, когда ноги находились где-то вверху, а на лице лежала грязная промасленная тряпка. Постепенно он вспомнил все происшедшее и выбрался на бесконечно раскисшее под дождем поле через разбитое окно, вынув предварительно все осколки, еще оставшиеся там. Первого же взгляда на смятые тела Геника и Хенселя было достаточно, чтобы понять: помощь им уже не понадобится. Оборотень вновь победил. Отчаяние и дикая злоба переполняла Федю. Но он знал, что будет теперь делать, он это отлично знал.