Текст книги "День «Б»"

Автор книги: Вячеслав Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 19

Отдавая приказ поместить задержанного парашютиста в камеру и при этом не трогать его, оберштурмфюрер Хойзер, естественно, руководствовался отнюдь не соображениями гуманности. Гуманных людей в гестапо не держали, там в них не было никакой надобности. И у Каспара Хойзера совершенно не зря даже в СС была репутация человека холодного, жестокого и бездушного, ради достижения цели не останавливающегося ни перед чем. Но в то же время и в глупости его никто бы не заподозрил.

Оставшись один, Хойзер в задумчивости прошелся по своему небольшому кабинету. И чем больше он размышлял над обстоятельствами происшествия, тем более оно казалось ему перспективным с точки зрения его будущего. Не карьерного роста (хотя и это тоже), а именно будущего…

Хойзеру было 25 лет и он относился к числу немцев, детство и юность которых прошли при Гитлере. С 14 до 18 лет – Гитлерюгенд, год трудовой повинности в Имперской Рабочей службе, а затем юнкерская школа СС в Брауншвайге – в этот короткий перечень укладывалась вся биография Хойзера. Он с гордостью считал себя элитой германской нации – ведь офицеры СС обязаны были предоставлять командованию родословную начиная с 1750 года. В роду Хойзеров были одни арийцы.

В 1940 году, после ранения, полученного во Франции, Хойзера перевели на службу в германскую внешнюю разведку, шефом которой был Вальтер Шелленберг. Некоторое время ему довелось поработать даже в центральном аппарате ведомства, в Берлине. Но потом положение на фронтах осложнилось, сотрудников стало не хватать, и вскоре Хойзера направили на Восток, в распоряжение Начальника СС и полиции Белоруссии. Слабым утешением являлся только тот факт, что с недавних пор он совмещал работу в IV отделе с руководством отделом Н, подчинявшемся лично Шелленбергу.

Работал он добросовестно и плодотворно, нагоняя страх и на врагов, и отчасти даже на коллег. Но чем дальше, тем больше он задумывался о том, что ждет его впереди.

То, что Германия не может выиграть войну, Хойзеру было понятно уже давно. Вермахт может сколько угодно демонстрировать чудеса храбрости, но верить всерьез в то, что Германия одолеет могучую тройку Англия – США – СССР, могли только очень большие поклонники фюрера или полные идиоты. Что, как правило, было понятием равнозначным… После высадки союзников в Нормандии сомневаться в этом не приходилось. Кто знает, где американские танки будут на Рождество 1944-го – может, в Берлине?.. Следовательно, в самое ближайшее время судьба Германии резко изменится, а с ней изменится и судьба его, Хойзера.

Если в войне победит коалиция западных демократий, то именно их расположением следовало заручиться заранее. О том, чтобы завоевать доверие русских варваров, Хойзер не думал. Это дикая орда, пришедшая с Востока. А вот с англичанами немцы вполне могут вести переговоры – просто потому что они из одного теста. Норвежец или англичанин, француз или бельгиец могут сколько угодно не любить немца-нациста, но все они гораздо быстрее найдут с ним общий язык на одном простом основании: все они – европейцы.

«Кто из высших чинов рейха останется на плаву в случае краха? – рассуждал Хойзер. – Конечно, глава военной разведки. Разведчиков ценят в любой стране и при любом режиме. Никто не тронет Шелленберга после победы. Его ум, знания, опыт и связи интересны всем.

А если дать Шелленбергу лишний козырь, который поможет ему выстроить добрые отношения с будущими победителями?.. Тогда он не забудет этого». И обеспечит благополучную послевоенную судьбу ему, Хойзеру…

До этого дня все эти рассуждения были отвлеченными. У Хойзера не было козыря, который обеспечивал бы ему быстрое продвижение по службе и одновременно – безболезненный выход из войны в случае ее скорого финиша… И вот – случай, великолепный, в буквальном смысле слова с неба упавший случай! И надо же было такому представиться!.. Хойзер даже засмеялся от удовольствия. Спасибо англичанам за такой подарок! Что они скажут, когда узнают, что он, Хойзер, спас от неминуемой гибели в гестапо секретного британского агента?.. Может быть, тут же поволокут его на расстрел?.. Или наоборот, поблагодарят и предложат службу в рядах МИ-6?..

Пусть этот идиот Дауманн рыщет по лесу. Еще полчаса назад он был нужен Хойзеру, как никто, а теперь ему в принципе было все равно, чем закончатся поиски. Самое главное – один из англичан в его руках. И в нем теперь – его, Хойзера, личное спасение.

Эсэсовец решительно снял трубку телефона и попросил:

– Соедините меня с Берлином, VI управление Главного Управления Имперской безопасности. Оберфюрер СС Шелленберг.

– Несколько дней назад он получил чин бригадефюрера, – педантично поправил секретарь. – Соединяю.

– Да, благодарю вас, – смутился Хойзер. Он не знал этой новости.

«Лишь бы Шелленберг был на месте», – взволнованно думал он, постукивая пальцами по столешнице.

– Я слушаю, – раздался в трубке вальяжный, неспешный голос шефа германской разведки.

– Говорит оберштурмфюрер СС Хойзер, Минск, – представился Хойзер. – Хайль Гитлер, бригадефюрер! Разрешите поздравить вас с присвоением очередного чина…

– Есть информация? У меня мало времени, – не ответив на приветствие и поздравление, произнес Шелленберг.

– Так точно. Сегодня мной задержан английский разведчик, десантировавшийся с «Ланкастера» в тридцати километрах от Минска. Оказал сопротивление, при задержании ранен.

– С «Ланкастера»? – быстро переспросил Шелленберг. Хойзеру показалось, что голос шефа разведки был ошеломленным.

– Так точно.

– Что же им нужно, черт возьми?.. – обращаясь словно к самому себе, пробормотал Шелленберг и тут же спросил: – Допрашивали?!

– Никак нет.

– Отлично! – В голосе Шелленберга звучало неподдельное волнение. – Слушайте меня, Хойзер, берите самолет и немедленно вылетайте с этим британцем в Берлин. Поняли? Приказ о вашей командировке я пришлю сегодня же…

– Бригадефюрер, наша армия отступает, – осторожно напомнил Хойзер, – каждый самолет на счету. Мне не дадут воспользоваться самолетом.

– Хорошо, завтра самолет из Берлина будет у вас. И спасибо за службу, Хойзер!

– Хайль Гитлер! – снова произнес оберштурмфюрер и повесил трубку.

«Отлично, – ликуя, думал он, – Шелленберг клюнул, Шелленберг волнуется… Теперь главное – держаться за англичанина. Это мой козырь…»

* * *

К полудню Ник окончательно пришел в себя. Голова по-прежнему болела адски, но по крайней мере соображать и передвигаться он мог. Его провели в землянку, где сидели двое – командир отряда и особист.

– Кто такой? – неторопливо спросил командир отряда, разглядывая задержанного.

Ник молчал. Говорить о том, что он офицер британской армии, он не имел права. Утверждать, что он немец, тоже было бы глупо – зачем немцу прыгать с парашютом в тыл немецкой же армии?.. Сказать, что он русский? Но разве по акценту не слышно, как плохо он говорит на этом языке?..

– Молчит, гад, – со вздохом покачал головой особист. – Слушай, командир, да чего с ним церемониться, а? Фрицы бегут, а мы с этим летуном сопли разводить будем – кто да какой части?.. Кишки ему на штык намотать!

– Кишки, говоришь, намотать? – Командир нахмурился. – Это что ж… Это можно.

Ник многое слышал о кровожадности русских. Долгие годы жизни с медведями, в снегах, при царе научили этих варваров беспощадности… «Ну что же, – подумал Ник, – никто тебя силой не тянул в коммандос, парень. Ты сам выбрал свою судьбу. И сейчас твоя судьба перед тобой… Что тебе можно посоветовать? Только держаться».

– Только ты, Анатолий Иванович, видать, забыл, – неожиданно продолжил командир отряда, – что вчера мы получили приказ от товарища Пономаренко – перейти в оперативное подчинение командованию 3-го Белорусского фронта. И что командование это ой как крепко спросит с меня и тебя за бесчинный расстрел пленного. Откуда ты знаешь, вдруг это диверсант матерый, которого «Смерш» разыскивает? А?.. Все равно через три-четыре дня здесь наши будут. Вот им спокойненько с рук на руки в целости и сохранности и сдадим…

Слова «Смерш», которое прозвучало в разговоре, Ник не понял, но особист, видимо, его знал хорошо. Он криво усмехнулся и после недолгих раздумий махнул рукой.

– Ладно, убедил…

Выходя из землянки, особист чувствительно задел задержанного плечом.

Ника снова отвели в отдельную палатку и приставили часового – рыжего паренька лет семнадцати, вооруженного винтовкой.

Медленно тянулся жаркий летний день. Что происходило за стенами палатки, Нику не было видно. Но пока его вели лагерем, он хорошо понял, что бежать отсюда не удастся. Стан партизан был очень удачно расположен посреди небольшого сухого пятачка, а дальше – заболоченное, забранное грязно-зеленой ряской пространство. По периметру лагерь охранялся часовыми. Не успеешь сделать и шагу, как подстрелят. «Лучше дождаться ночи, – подумал Ник, – а пока подремать, набраться сил». Голова как-никак еще продолжала болеть.

Неожиданно для самого себя уснул он быстро и крепко. А проснулся от того, что буквально над ухом грянула пулеметная очередь, а палатка звонко треснула наискось и разъехалась под напором танковых гусениц. Жуткий вопль паренька-часового мгновенно оборвался.

Ничего не понимающий спросонья Ник инстинктивно откатился в сторону, чтобы не быть раздавленным, и понял, что уцелел буквально чудом. Грязная, воняющая илом, болотной водой и бензином немецкая самоходка прошла сантиметрах в двадцати от его правой руки. Со всех сторон гремели выстрелы. С брони самоходки сыпались грязные как черти солдаты в мышиного цвета форме.

– А, сука!.. – Ник увидел раскаленное яростью лицо особиста. В руках он сжимал автомат. – Это тебя они освобождать пришли?.. Получай!..

Он вскинул оружие, но в этот момент здоровенный немец, рванув голову особиста сзади за волосы, располосовал ему горло саперным тесаком.

Бой продолжался, но, судя по всему, остатки партизанского отряда были оттеснены в глубь островка и отбивались там из последних сил. Наконец слитно грянуло несколько взрывов, и все стихло, если не считать надсадного рычания танкового мотора. «Взорвали себя гранатами, чтобы не сдаваться», – догадался Честер.

Он с трудом, шатаясь, поднялся на ноги. Выглядел Ник не лучшим образом – здоровенная ссадина, перевязанная женщиной еще ночью, снова начала кровоточить.

Тот самый немец, который убил особиста, заметил Ника, с озабоченным видом ткнул в него пальцем и что-то сказал. Именно «что-то», потому что фраза прозвучала не по-немецки, а на каком-то языке, которого Ник не знал.

К нему приблизился рослый, красивый белокурый парень, еще тяжело дышащий после боя. Судя по всему, одежду он не менял уже несколько недель. Немецкий китель был разодран в нескольких местах, испачкан кровью и грязью. На кителе – невероятно замусоленная черно-красная ленточка Железного креста 2-го класса. На плечах у парня болталось несколько советских автоматов ППШ и ППД – видимо, он подобрал их на поле боя.

– Герр обер-лейтенант? – устало спросил он по-немецки, но не так, как говорят немцы, а с явным акцентом.

– Обер-лейтенант Вильгельм Раух, – ответил Ник, следуя легенде. – С кем имею честь?

– Ваффен-оберштурмфюрер дер СС Янис Карклиньш, – так же устало назвался парень. – 15-я гренадерская латышская дивизия войск СС. Я вижу, вам здорово досталось от сталинских палачей? Сильно ранены?..

Ник попытался сообразить, что это за народ такой – латыши, и почему они воюют за немцев, не вспомнил и ответил:

– Война есть война… Спасибо вам за спасение, оберштурмфюрер! Без вас я бы пропал.

– Не стоит благодарности. Ближайшая дорога была заминирована этими скотами. Мы двинули наугад и вышли прямо на их логово.

Латыш ухмыльнулся краем рта и махнул рукой на самоходку:

– К сожалению, из транспорта можем предоставить вам только вот этот лимузин. Рекомендую ехать на броне, внутри можно свихнуться от жары.

– А куда вы направляетесь?

– В Минск, – пожал плечами латышский эсэсовец. – Куда же еще?

Пока солдаты латышской дивизии СС копали могилу и хоронили своих убитых, Карклиньш коротко рассказал Честеру о том, что его часть была спешно переброшена сначала под Невель, потом Витебск, но уже на следующий день была почти полностью разгромлена. Пока есть приказ отходить на Минск. Говорил Карклиньш медленно, тяжело, с большими паузами, а произнося слово «приказ», как-то странно усмехнулся. Видно было, что он до смерти измотан войной.

– Похоже, вы не очень-то верите в победу Великой Германии, – поддел его Ник.

Вместо ответа латыш мрачно взглянул на Честера и зло сплюнул.

Трупы убитых партизан солдаты свалили в кучу, облили бензином и подожгли…

Через десять минут облепленная людьми самоходка, по ступицу проваливаясь в болотную жижу, медленно, с натугой двинулась по заболоченному лесу. Под тяжестью брони с жалобным треском ломались и рушились молодые деревья. Качаясь на броне рядом с говорившими на непонятном языке солдатами, Ник мысленно прощался с партизанским лагерем, о котором напоминал только гигантский костер, воняющий горелым человеческим мясом…

Глава 20

Конечно, группа из семи немецких офицеров, двое из которых несли на импровизированных носилках раненого, выглядела бы на улицах Минска странновато и, вполне возможно, привлекла бы внимание не одного патруля. Но смельчакам повезло. Едва Крутиков и Плескачевский подхватили носилки с Денисеней, как центр города огласило противное завывание сирен. А на окраинах четко, злобно застучали немецкие зенитки.

– Воздух! – прокричал Соколов. – А ну бегом, ребята!

Подхватив носилки, разведчики бросились с центральной улицы на параллельную – до войны она называлась Коммунистической. Здесь было пустынно. Только девочка лет десяти в выцветшем платье бежала по тротуару, спеша в укрытие, да двое немцев тщетно пытались завести некстати заглохший мотоцикл.

– Ближайшее убежище там, герр гауптманн! – крикнул один из них, почувствовав взгляд Соколова, и махнул рукой под гору.

Гул самолетов был все ближе. На восточной окраине Минска уже рванули первые взрывы. Самолеты шли низко, не боясь вражеских истребителей, и можно было рассмотреть хищные горбатые силуэты штурмовиков «Ил-2».

– Вперед! – скомандовал Владимир своей группе. К счастью, ни один человек на ее пути больше не встретился – видимо, страх перед авианалетами у немцев был силен.

Бегом офицеры пересекли деревянный мост через узкую Свислочь и бросились в гору, к зданию театра оперы и балета. Огромный, серый, напоминавший архитектурой античный амфитеатр, он величественно высился над окружающими деревянными домишками. На другой стороне улицы выделялись еще два каменных дома – жилой, явно построенный в начале 1930-х, и двухэтажный, приземистый, старинного вида. «Это бывшая духовная семинария», – вспомнил Владимир свои бдения над картой Минска. Левее круто уходил вниз, к реке, короткий переулок.

– Давай, давай, парни, – подбадривал на бегу ребят Чёткин, – еще не хватало от своих же бомб погибнуть!

Как раз в этот момент от группы низко шедших над крышами штурмовиков отделилось двое и, круто развернувшись, пошли в атаку на оперный театр. Приглядевшись, Соколов понял, что было их целью: на крыше театра располагалась зенитная батарея. От частого лая зенитных швейцарских «эрликонов» заложило уши. Было видно, как осколки высекают искры из корпусов наших самолетов.

– Они бронированные! – с восторгом крикнул Плескачевский, на бегу следя за боем. – Хрен возьмете, гады!

От крыльев обоих «Илов» отделились внезапно огненные точки и с неимоверной скоростью и ревом рванулись к крыше театра. Мгновение – и зенитная батарея взлетела на воздух, а краснозвездные самолеты прошли в сторону Немиги.

– Реактивными снарядами били… – Лицо Денисени освещала слабая улыбка, он пытался приподняться на носилках. – Здорово!

– Пришли, – озабоченно проговорил Соколов, взглянув на ничем не примечательный с виду деревянный домишко, приткнувшийся на косогоре чуть ниже семинарии.

На стук в запыленном окне показалось чье-то испуганное лицо. Это был мужчина лет шестидесяти пяти, не меньше, с седыми, опущенными книзу усами и густыми бровями.

– Айн момент, герр официр, – пробормотал он поспешно, – сию секунду открою.

Залязгали многочисленные запоры, и вскоре хозяин, одетый в затрепанный серый пиджачок и выцветшие брюки от польского офицерского мундира, встал на пороге.

– Что угодно герру официру? – спросил он испуганно.

– Мне говорили, что у вас можно по сходной цене приобрести картофель для полевого госпиталя, – сказал Владимир слова пароля.

Лицо хозяина дрогнуло, он нервным жестом потер руки.

– Сейчас с картофелем плохо… Может, вы зайдете попозже?

Отзыв был правильным. Разведчики осторожно зашли в дом, адрес которого им сообщили в Москве.

– Наш товарищ ранен… – Владимир перешел на русский. – Есть у вас отдельная комната или подвал?

– Конечно, конечно, – торопливо сказал хозяин. – Его можно разместить на чердаке. Там, правда, немного жарко… Вы устали с дороги? Хотите есть?..

– Не мешало бы, – кивнул Владимир. – Но сначала давайте позаботимся о раненом.

Антона переодели в штатское и устроили на чистом и светлом чердаке. Осмотрев его рану, Рихтер заметил, что опасности она не представляет.

Бомбежка продолжалась. Теперь взрывы звучали в стороне центра. Тревожно и надсадно продолжали выть сирены воздушной тревоги.

– Как вас прикажете звать? – спросил у хозяина Соколов.

– Зовите Михаилом Иванычем, – улыбнулся тот.

– Ну что ж, Михаил Иваныч так Михаил Иваныч… Давайте-ка, Михаил Иваныч, присядем и вы подробно расскажете нам об интересующих нас вещах.

* * *

По лесной дороге, сильно подскакивая на корнях, двигалась облепленная пегими пятнами камуфляжа легковая машина. Это был «БМВ», обычный мирный «БМВ», мобилизованный с началом войны. Выглядел автомобиль несколько необычно – на нем гроздьями висели немецкие солдаты. Вид у них был потрепанный и расхристанный, некоторые без оружия.

Первые выстрелы грянули из-за деревьев совершенно неожиданно для немцев. Водитель грохнулся головой на приборную доску, двое солдат рухнули с подножки машины на землю. «БМВ» свернул с дороги и уперся бампером в ствол сосны. Сначала немцы еще пытались отстреливаться, но затем поняли, что нужно просто спасаться бегством или сдаваться на милость победителя.

Впрочем, никакой милости не было. Пятерых уцелевших солдат нападавшие, одетые в форму литовской армии, деловито пристрелили прямо на обочине, после чего переоделись в их форму и заняли их места в машине.

– На окраине города выходят все, кроме нас двоих. – Стриженный ежиком «капитан», преобразившийся в германского фельдфебеля, ткнул пальцем в бородатого коллегу, переодевшегося в мундир лейтенанта, и себя. – Встречаемся в 16.00 по известному адресу. Все ясно?

– Так точно, – отозвались бойцы.

– Поехали.

И «БМВ» тяжело, медленно пополз вперед по лесной дороге.

* * *

А еще через час в Минск разными путями попали шестеро английских десантников.

Пятерка, возглавляемая Алексом Торнтоном, действовала точно по инструкции. Переночевав в заброшенном доте под Заславлем, она вышла на Минское шоссе и присоединилась к колонне отступавших немецких войск. Никто из этих отчаявшихся и безмерно уставших людей не заинтересовался личностями Алекса и его товарищей. Они ровно ничем не выделялись из толпы ободранных, выпачканных в пыли и грязи военных, еле тащивших ноги по тридцатиградусной жаре. В пути колонна шесть раз попадала под бомбежку советских штурмовиков, и тогда Алекс и другие десантники вместе с немцами бросались врассыпную, ища убежища под деревьями.

Ник Честер въехал в Минск на броне германской самоходки. Распрощавшись в черте города с ваффен-оберштурмфюрером Карклиньшем, Ник так и не узнал, что через час после этого Карклиньш, экипаж самоходки и другие солдаты латышской дивизии СС были задержаны и расстреляны фельджандармами за самовольное оставление позиций и бегство в тыл…

Глава 21

На военно-полевом аэродроме Минска одновременно приземлились два истребителя «Мессершмитт-109» я трехмоторный транспортный самолет «Юнкерс-52». Большая часть аэродрома уже была повреждена бомбовыми ударами советских самолетов, и теперь немецкие бомбардировщики и истребители сбились в кучу, словно испуганное стадо. Аэродромная команда заканчивала подготовку новой взлетной полосы – в дни эвакуации нагрузка на аэродром возросла многократно. Вот и сейчас навстречу прилетевшим самолетам тяжело выруливал транспортный «Дорнье-17», увозивший из Минска награбленные ценности.

Зарулив на стоянку, «Юнкерс» и истребители сопровождения остановились. По приставной металлической лесенке из фюзеляжа «Юнкерса» спустился высокий офицер лет 45, с холодным и надменным лицом. На офицере была безукоризненно чистая и выглаженная серая форма СС, украшенная внушительным набором эсэсовских и нацистских регалий – знаками «За верную службу в СС» 2-й степени, «Германские руны СС» и «За долгую службу в НСДАП» 3-й степени, орденами Германского Орла 3-го класса, «За военные заслуги» 1-го и 2-го классов, лентой Железного креста 2-го класса, а также итальянским орденом Святых Лазаря и Маврикия. Для полноты картины не хватало разве что шеврона «Старого бойца». Это был порученец Шелленберга штандартенфюрер СС Хайно фон Клюгенау.

Предупрежденный о его прилете комендант аэродрома смотрел на Клюгенау с иронией и неприязнью. «Ясное дело, – читалось в его взгляде, – вы там, в Берлине, ходите в чистеньком, а кинь вас сюда, под русские бомбы, что бы вы запели тогда?..»

– Штандартенфюрер, оберштурмфюрер Хойзер сказал, что привезет пленного прямо на аэродром, – обратился он к берлинскому эсэсовцу. – Вы можете подождать в моей палатке… Правда, – с подчеркнуто невинным видом добавил он, – с минуты на минуту мы ожидаем налета русских штурмовиков. В последние дни они бомбят нас по часам и еще ни разу не ошиблись…

Холеное лицо берлинского эсэсовца передернулось.

– В таком случае позаботьтесь о безопасности моего самолета, мне ведь лететь обратно… И прикажите подать машину. Я поеду к этому Хойзеру сам.

Еще десять минут ушли на поиски свободной машины. Наконец фон Клюгенау с гримасой страшного отвращения на лице сел в обшарпанный «Ханомаг-Рекорд» – единственное, что удалось найти в окрестностях аэродрома, – и уехал.

К коменданту, прихрамывая, подошел командир эскадрильи бомбардировщиков, низенький майор люфтваффе, и, дымя дешевой сигаретой, с насмешкой сказал:

– Здорово ты его поддел насчет русских штурмовиков. А вообще что-то неясное, тебе не кажется?.. Такие птички, по идее, должны лететь не на фронт, а в обратном направлении… Может, чем провинился?

– Небось за орденком прилетел, – сплюнул комендант. – Погуляет по Минску, послушает из убежища бомбежку, отметится «участием в боях» – и назад, в рейх…

Утром 28 июня бойцов белорусской роты «Шума» подняли по тревоге. Невыспавшиеся, усталые солдаты поспешно выстроились на площади перед заславским костелом.

– Солдаты! – громко начал по-немецки оберштурмфюрер СС Дауманн, которому была подчинена рота. – Вчера вы не выполнили поставленную перед вами задачу. Более того, вы ее гнусно саботировали! Вместо того, чтобы искать диверсантов врага, вы занимались черт знает чем!..

Немецкий унтер-офицер, сильно задумываясь над каждым словом, переводил речь эсэсовца. Солдаты стояли понурые.

– Разрешите доложить, оберштурмфюрер? – Вперед шагнул роттенфюрер Шпак. – Бойцы вверенной мне роты глаз не смыкали, чтобы поймать врагов Германии! Они прочесали более…

– Мне плевать на то, что они прочесали! – взорвался Дауманн, выхватывая из кармана мундира блестящий обрывок упаковочной бумаги. – Почему эту важнейшую улику должен обнаруживать я, Пауль Дауманн, а не ваши солдаты?!

Шпак изумленно заморгал.

– Да, да, нечего строить такую рожу! – продолжал орать немец. – Это обертка от английского чая, который британские свиньи заваривали в своем укрытии! А укрытие это было в двух милях от города! Кто-нибудь из вас заглянул в заброшенные германские доты?!.

Строй молчал.

– Так вот, – тяжело дыша, заключил Дауманн, – если в течение ближайших суток диверсанты не будут найдены, данной мне властью я расстреляю за саботаж и невыполнение приказа пятнадцать человек из роты. Кого захочу. Понятно?!

Унтер-офицер перевел. Солдаты начали растерянно перешептываться.

– Молчать! – заорал Дауманн и взглянул на часы: – Сейчас семь утра! К семи утра следующего дня англичане должны быть здесь! Живые!

– Оберштурмфюрер, – растерянно вставил Шпак, – а если диверсанты уже проникли в Минск? Как тогда?..

Дауманн прищурился.

– Вы соображаете, что вы говорите?.. Они не должны проникнуть в Минск, за этим мы и здесь!.. Разойтись!..

…Капрал Кастусь Зеленкевич шагал в цепи рядом с унтер-капралом Сергеем Бовтом. По приказу Шпака их группу бросили на прочесывание лесного массива, расположенного западнее Заславля.

– М-да, вот так попали, – вполголоса произнес Бовт, – один раз чудом от расстрела ушли, так уж второй точно попадемся…

– Рано себя отпеваешь. А немец дотошный оказался, сволочь. И в доты сунул нос. Я думал, он их вообще не заметит…

– Выслуживается перед начальством.

– Недолго ему осталось, – усмехнулся Кастусь. – Наши пушки уже по ночам слыхать.

– Давно ли они тебе, Кастусь, нашими стали? – вздохнул Бовт. – Придут – за яйца повесят, как пить дать. Служил немцам? Служил. И все дела. Не посмотрят на то, что мы евреев из вагона выпустили и листовки по казармам рассовывали… Да и охота ли тебе снова под большевиков ложиться, а?.. Или ты как Шпак – и нашим, и вашим?..

– Для меня главное, Сережа, на родной земле жить. За то, что немцам служил, я готов понести наказание. За то, что поздно разобрался, где правда, а где вранье… А со Шпаком… со Шпаком особый разговор будет. – Зеленкевич резко оборвал себя. – Ладно, смотри в оба. А то пропустишь чего еще.

– Не боись, – пробурчал Бовт. – Смотрю.

– Ребят всех предупредил?

– В Минске еще.

– Ну и как?

– Ни один не стуканул пока. А это говорит о многом…

* * *

Боль в раненой руке не давала Джиму Кэбботу уснуть. Да и как заснешь тут, в камере минского гестапо?.. Это была даже не камера, а каменный мешок, узкий, с зарешеченным крохотным окошком под самым потолком. С покрытых плесенью стен сочилась вода. Это было даже кстати, потому что воды пленному не давали. Покормили один раз какой-то баландой, и все.

Последнее, что отчетливо помнил Джим, – это ночной бой с немецким патрулем рядом с местом высадки. Потом его зацепило, и… Очнулся он уже в кабинете какого-то немца, видно, гестаповца. Он задавал ему какие-то вопросы, но это Джим помнил словно сквозь туманную пелену. Потом его начало сильно знобить, и он вновь провалился в беспамятство.

А потом началась пульсирующая, резкая боль в руке. Но еще хуже, чем боль, была досада на самого себя, провалившего задание в самом начале, попавшего в лапы немцев. Хотя кто виноват в том, что этот дурацкий ветер снес его именно к посту?..

В двери камеры загремел замок. На пороге стоял рослый эсэсовский солдат с пистолетом на поясе.

– Komm, – повелительно сказал он и мотнул головой в сторону коридора.

«Допрос, – понял Джим. – Ну что же, посмотрим на застенки гестапо собственными глазами».

Но его, похоже, не собирались допрашивать. Немец, подталкивая Джима в спину, вывел его из подвала на лестницу. Поднялись этажом выше, и Кэббот невольно зажмурился от веселого солнечного света, хлынувшего в окна коридора. Здесь, наверху, было лето, а в темном сыром подвале он и забыл об этом.

– Лицом к стене, – скомандовал эсэсовец и, видя, что пленный не понимает, рывком развернул Джима к стене. От боли в руке Кэббот чуть не потерял сознание. Прийти в себя помогла прохладная каменная стена, к которой он прислонился лбом.

– Оберштурмфюрер, – раздался за спиной напряженный голос эсэсовца, – заключенный к транспортировке готов!

– Хорошо, – услышал Джим спокойный, холодный ответ, – выводи его. Я буду через две минуты.

К транспортировке?.. Значит, его готовятся везти?.. Или, может, на языке нацистов это означает расстрел?..

Тот же немец вывел Кэббота во внутренний двор какого-то трехэтажного здания. Здесь было пустынно, если не считать неизвестной Джиму, наверное, русской легковой машины с поднятым капотом и легкого танка, у которого стояли двое солдат в танкистских пилотках. На улицу вела арка, в глубине которой виднелись решетчатые ворота.

– Halt! – грубо сказал эсэсовец, дергая Джима за китель сзади. И именно этот жест что-то пробудил в англичанине. Он не размышлял о последствиях, к которым приведет его поведение. Он вспомнил, что он – боец коммандос, а они не рассуждают, а действуют.

Молниеносный удар локтем в болевую точку заставил эсэсовца молча, кулем повалиться на каменные плиты двора. Стоявших боком к нему танкистов Джим вырубил двумя ударами ног и, подпрыгнув на броню, опустился в башенный люк танка.

Это был легкий разведывательный танк «Лухс». Как помнил Джим, его экипаж состоял из четырех человек, следовательно, внутри машины должно быть еще двое. Но задача оказалась легче, чем предполагал Кэббот: на своем месте сидел только механик-водитель. Видимо, командир танка был внутри здания.

Не теряя времени даром, Джим зажал голову водителя ногами и надавил на болевую точку. Немец захрипел.

– Вперед, – коротко приказал Кэббот по-немецки.

Водитель послушно завел двигатель. «Лухс» загудел и двинулся в арку. Железные ворота танк вынес так, как если бы они были картонными. В смотровую щель был видел двухбашенный собор, возвышавшийся на склоне холма, извилистая речка внизу, застроенное деревянными домами предместье. Вот он какой, Минск!.. «Странно, что мне впервые довелось увидеть его из башни нацистского танка», – усмехнулся Кэббот. В его памяти мгновенно всплыл план города, над которым он просидел в Англии немало ночей. «Справа – центр, слева – окраина… Но слева город почти не разрушен бомбами и артогнем. Значит, нужно рулить направо. Там больше шансов скрыться в развалинах…»

– Направо! – приказал он немцу. – Полный ход!

Лязгая траками по булыжнику, танк выполз на какую-то площадь, обогнул сквер и по трамвайным путям устремился по узкой улочке, шедшей с уклоном вниз. Немногочисленные прохожие со страхом разбегались перед одиноким танком, громыхавшим по проезжей части.

– А теперь налево, – приказал Джим, думая про себя: «Игра начинает мне нравиться».

Раненая рука болела просто неимоверно, но он, преодолевая неудобство, все же загнал в затвор танковой пушки снаряд, примерился к курсовому пулемету. И как только танк вышел на центральную улицу города, сразу увидел подходящие цели. У обочины тротуара разгружался огромный трехосный грузовик. Солдаты вынимали из кузова какие-то ящики.