355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Вячеслав Куланов » Подвиг » Текст книги (страница 5)
Подвиг
  • Текст добавлен: 16 апреля 2017, 17:00

Текст книги "Подвиг"


Автор книги: Вячеслав Куланов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Да, онъ опять попалъ въ Россiю. Вотъ эти великолeпные ковры – изъ пушкинскаго стиха, который столь звучно читаетъ Арчибальдъ Мунъ, упиваясь пеонами. Надъ отяжелeвшими елками небо было чисто и ярко лазурно. Иногда отъ перелета сойки срывался съ вeтки комъ снeгу и разсыпался въ воздухe. Пройдя сквозь боръ, Мартынъ вышелъ на открытое мeсто, откуда лeтомъ спускался къ гостиницe. Вонъ она – далеко внизу, прямой розовый дымокъ стоитъ надъ крышей. Чeмъ она манитъ такъ, эта гостиница, отчего надо опять стремиться туда, гдe лeтомъ онъ нашелъ только нeсколько крикливыхъ угловатыхъ англичаночекъ? Но манила она несомнeнно, подавала тихiй знакъ, солнце вспыхивало въ окнахъ. Мартына даже пугала эта таинственная навязчивость, эта непонятная требовательность, бывавшая у какой-нибудь подробности пейзажа. Надо спуститься, – нельзя пренебрегать такими посулами. Крeпкiй настъ сладко засвистeлъ подъ лыжами, Мартынъ несся по скату все быстрeе, – и сколько разъ потомъ, во снe, въ студеной кембриджской комната онъ вотъ такъ несся и вдругъ, въ оглушительномъ взрывe снeга, падалъ и просыпался. Все было, какъ всегда. Изъ сосeдней комнаты доносилось тиканiе часовъ. Мышка катала кусокъ сахару. По панели прошли чьи-то шаги и пропали. Онъ поворачивался на другой бокъ и мгновенно засыпалъ, – и утромъ, въ полуснe, слышалъ {89} уже другiе звуки: въ сосeдней комнатe возилась госпожа Ньюманъ, что-то переставляла, накладывала уголь, чиркала спичками, шуршала бумагой и потомъ уходила, а тишина медленно и сладко наливалась утреннимъ гудомъ затопленнаго камина. "Ничего тамъ особеннаго не оказалось, – подумалъ Мартынъ и потянулся къ ночному столику за папиросами. – Все больше пожилые мужчины въ свэтерахъ: вотъ какiе бываютъ обманы. А сегодня суббота, покатимъ въ Лондонъ. Что это Дарвину все письма отъ Сони? Надо бы изъ него выдавить. Хорошо бы сегодня пропустить лекцiю Гржезинскаго. Вотъ идетъ стерва будить".

Госпожа Ньюманъ принесла чай. Была она старая, рыжая, съ лисьими глазками. "Вы вчера вечеромъ выходили безъ плаща, – проговорила она равнодушно. – Мнe объ этомъ придется доложить вашему наставнику". Она отдернула шторы, дала краткiй, но точный отзывъ о погодe и скользнула прочь.

Надeвъ халатъ, Мартынъ спустился по скрипучей лeстницe и постучался къ Дарвину. Дарвинъ, уже побритый и вымытый, eлъ яичницу съ бэкономъ. Толстый учебникъ Маршаля по политической экономiи лежалъ, раскрытый, около тарелки. "Сегодня опять было письмо?" – строго спросилъ Мартынъ. "Отъ моего портного", – отвeтилъ Дарвинъ, вкусно жуя. "У Сони неважный почеркъ", замeтилъ Мартынъ. "Отвратительный", – согласился Дарвинъ, хлебнувъ кофе. Мартынъ подошелъ сзади, и, обeими руками взявъ Дарвина за шею, сталъ давить. Шея была толстая и крeпкая. "А бэконъ прошелъ", – произнесъ Дарвинъ самодовольно натуженнымъ голосомъ. {90}

XX.

Вечеромъ оба покатили въ Лондонъ. Дарвинъ ночевалъ въ одной изъ тeхъ очаровательныхъ двухкомнатныхъ квартиръ для холостяковъ, которыя сдаются при клубахъ, – а клубъ Дарвина былъ однимъ изъ лучшихъ и степеннeйшихъ въ Лондонe, съ тучными кожаными креслами, съ лоснистыми журналами на столахъ, съ глухонeмыми коврами. Мартыну же досталась на этотъ разъ одна изъ верхнихъ спаленъ въ квартирe Зилановыхъ, такъ какъ Нелли была въ Ревелe, а ея мужъ шелъ на Петербургъ. Когда Мартынъ прибыль, никого не оказалось дома, кромe самого Зиланова, Михаила Платоновича, который писалъ у себя въ кабинетe. Былъ онъ коренастый крeпышъ, съ татарскими чертами лица, и съ такими же темно-тусклыми глазами, какъ у Сони. Онъ всегда носилъ круглыя пристяжныя манжеты и манишку; манишка топорщилась, придавая его груди нeчто голубиное. Принадлежалъ онъ къ числу тeхъ русскихъ людей, которые, проснувшись, первымъ дeломъ натягиваютъ штаны съ болтающимися подтяжками, моютъ по утрамъ только лицо, шею да руки, – но зато отмeнно, – а еженедeльную ванну разсматриваютъ, какъ событiе, сопряженное съ нeкоторымъ рискомъ. На своемъ вeку онъ немало покатался, страстно занимался общественностью, мыслилъ жизнь въ видe чередованiя съeздовъ въ различныхъ городахъ, чудомъ спасся отъ совeтской {91} смерти и всегда ходилъ съ разбухшимъ портфелемъ: когда же кто-нибудь задумчиво говорилъ: "Какъ мнe быть съ этими книжками? – дождь", – онъ молча, молнiеносно и чрезвычайно ловко пеленалъ книжки въ газетный листъ, а, порывшись въ портфелe, вынималъ и веревочку, мгновенно крестъ на крестъ захватывалъ ею ладный пакетъ, на который незадачливый знакомый, переминаясь съ ноги на ногу, смотрeлъ съ суевeрнымъ умиленiемъ. "На-те, говорилъ Зилановъ и, поспeшно простившись, уeзжалъ – въ Орелъ, въ Кострому, въ Парижъ, – и всегда налегкe, съ тремя чистыми носовыми платками въ портфелe, и, сидя въ вагонe, совершенно слeпой къ живописнымъ мeстамъ, мимо которыхъ, съ довeрчивымъ старанiемъ потрафить, несся курьерскiй поeздъ, углублялся въ чтенiе брошюры, изрeдка дeлая помeтки на поляхъ. Дивясь его невнимательности къ пейзажамъ, къ удобствамъ, къ чистотe, Мартынъ вмeстe съ тeмъ уважалъ Зиланова за его какую-то прущую суховатую смeлость и всякiй разъ, когда видeлъ его, почему-то вспоминалъ, что этотъ, по внeшности мало спортивный человeкъ, играющiй вeроятно только на бильярдe, да еще, пожалуй, въ рюхи, спасся отъ большевиковъ по водосточной трубe и когда-то дрался на дуэли съ октябристомъ Тучковымъ.

"А, здравствуйте, – сказалъ Зилановъ и протянулъ смуглую руку. Присаживайтесь". Мартынъ сeлъ. Михаилъ Платоновичъ впился опять въ полуисписанный листъ, взялся за перо и, – потрепетавъ имъ по воздуху надъ самой бумагой, прежде, чeмъ претворить эту дрожь въ быстрый бeгъ письма, одновременно далъ перу волю и сказалъ: "Онe вeроятно сейчасъ вернутся". Мартынъ {92} притянулъ къ себe съ сосeдняго стула газету, – она оказалась русской, издаваемой въ Парижe. "Какъ занятiя?" – спросилъ Зилановъ, не поднимая глазъ съ ровно бeгущаго пера. "Ничего, хорошо", – сказалъ Мартынъ и отложилъ газету. "А давно онe ушли?" Михаилъ Платоновичъ ничего не отвeтилъ, – перо разгулялось во всю. Зато минуты черезъ двe онъ опять заговорилъ, все еще не глядя на Мартына. "Баклуши бьете. Тамъ вeдь главное – спортъ". Мартынъ усмeхнулся. Михаилъ Платоновичъ быстро потопалъ по строкамъ прессъ-бюваромъ, и сказалъ: "Софья Дмитрiевна все проситъ у меня дополнительныхъ свeдeнiй, но я ничего больше не знаю. Все, что я зналъ, я ей тогда написалъ въ Крымъ". Мартынъ кашлянулъ. "Что вы?" – спросилъ Зилановъ, усвоившiй въ Москвe это дурное рeченiе. "Я ничего", – отвeтилъ Мартынъ. "Это о смерти вашего отца, конечно, – сказалъ Зилановъ и посмотрeлъ тусклыми глазами на Мартына. – Вeдь это я извeстилъ васъ тогда". "Да-да, я знаю", – поспeшно закивалъ Мартынъ, всегда чувствовавшiй неловкость, когда чужiе – съ самыми лучшими намeренiями – говорили ему объ его отцe. "Какъ сейчасъ помню послeднюю встрeчу – продолжалъ Зилановъ. – Мы столкнулись на улицe. Я тогда уже скрывался. Сперва не хотeлъ подойти. Но у Сергeя Робертовича былъ такой потрясающiй видъ. Помню, онъ очень безпокоился, какъ вы тамъ живете въ Крыму. А черезъ денька три забeгаю къ нему, и на-те вамъ – несутъ гробъ". Мартынъ кивалъ, мучительно ища способа перемeнить разговоръ. Все это Михаилъ Платоновичъ разсказывалъ ему въ третiй разъ, и разсказъ былъ въ общемъ довольно блeдный. Зилановъ замолчалъ, перевернулъ {93} листъ, его перо подрожало и тронулось. Мартынъ, отъ нечего дeлать, опять потянулся къ газетe, но тутъ щелкнула парадная дверь, раздались въ прихожей голоса, шарканiе, ужасный кудахтающiй смeхъ Ирины.

XXI.

Мартынъ вышелъ къ нимъ, и, какъ обычно при встрeчe съ Соней, мгновенно почувствовалъ, что потемнeлъ воздухъ вокругъ него. Такъ было и въ ея послeднiй прieздъ въ Кембриджъ (вмeстe съ Михаиломъ Платоновичемъ, который мучилъ Мартына вопросами, сколько лeтъ различнымъ колледжамъ, и сколько книгъ въ библiотекe, – межъ тeмъ какъ Соня и Дарвинъ о чемъ-то тихо смeялись), такъ было и сейчасъ: странное отупeнiе. Его голубой галстукъ, острые концы мягкаго отложного воротничка, двубортный костюмъ, – все было какъ-будто въ порядкe, однако Мартыну подъ непроницаемымъ взглядомъ Сони показалось, что одeть онъ дурно, что волосы торчать на макушкe, что плечи у него, какъ у ломового извозчика, а лицо – глупо своей круглотой. Отвратительны были и крупныя костяшки рукъ, которыя за послeднее время покраснeли и распухли – отъ голкиперства, отъ боксовой учебы. Прочное ощущенiе счастья, какъ-то связанное съ силой въ плечахъ, со свeжей гладкостью щекъ или недавно запломбированнымъ зубомъ, распадалось въ присутствiи Сони мгновенно. И особенно глупымъ казалось ему то, что собственно говоря брови у него кончаются {94} на полпути, густоваты только у переносицы, а дальше, по направленiю къ вискамъ, удивленно рeдeютъ.

Сeли ужинать. Наталья Павловна, такая же сырая женщина, какъ ея сестра, но еще рeже улыбавшаяся, привычно и незамeтно слeдила за тeмъ, чтобы Ирина пристойно eла, не слишкомъ ложилась на столь и не лизала ножа. Михаилъ Платоновичъ явился чуть попозже, быстро и энергично заложилъ уголъ салфетки за воротникъ и, слегка привставъ, цопнулъ черезъ весь столь булочку, которую мгновенно разрeзалъ и смазалъ масломъ. Его жена читала письмо изъ Ревеля и, не отрываясь отъ чтенiя, говорила Мартыну: "Кушайте, пожалуйста". Слeва отъ него корячилась большеротая Ирина, чесала подмышкой и мычала, объясняясь въ любви холодной баранинe; справа же сидeла Соня: ея манера брать соль на кончикъ ножа, стриженные черные волосы съ жесткимъ лоскомъ и ямка на блeдной щекe чeмъ-то несказанно его раздражали. Послe ужина позвонилъ по телефону Дарвинъ, предложилъ поeхать танцевать, и Соня, поломавшись, согласилась. Мартынъ пошелъ переодeваться и уже натягивалъ шелковые носки, когда Соня сказала ему черезъ дверь, что устала и никуда не поeдетъ. Черезъ полчаса прieхалъ Дарвинъ, очень веселый, большой и нарядный, въ цилиндрe набекрень, съ билетами на дорогой балъ въ карманe, и Мартынъ сообщилъ ему, что Соня раскисла и легла, – и Дарвинъ, выпивъ чашку остывшаго чаю, почти естественно зeвнулъ и сказалъ, что въ этомъ мiрe все къ лучшему. Мартынъ зналъ, что онъ прieхалъ въ Лондонъ съ единственной цeлью повидать Соню, и, когда Дарвинъ, насвистывая, въ ненужномъ цилиндрe и крылаткe, сталъ удаляться {95} по пустой темной улицe, Мартыну сдeлалось очень обидно за него, и, тихо прикрывъ входную дверь, онъ поплелся наверхъ спать. Въ коридорe выскочила къ нему Соня, одeтая въ кимоно и совсeмъ низенькая, оттого что была въ ночныхъ туфляхъ. "Ушелъ?" – спросила она. "Большое свинство", – вполголоса замeтилъ Мартынъ, не останавливаясь. "Могли бы его задержать", – сказала она вдогонку и скороговоркой добавила: "а вотъ я возьму и позвоню ему и поeду плясать вотъ что". Мартынъ ничего не отвeтилъ, захлопнулъ дверь, яростно вычистилъ зубы, раскрылъ постель, словно хотeлъ изъ нея кого-то выкинуть, и, поворотомъ пальцевъ прикончивъ свeтъ лампы, накрылся съ головой. Но и сквозь одeяло онъ услышалъ, спустя нeкоторое время, поспeшные шаги Сони по коридору, стукъ ея двери, – не можетъ быть, чтобъ она дeйствительно ходила внизъ телефонировать, – однако онъ прислушался, и снова было затишье, и вдругъ опять зазвучали ея шаги, и уже звукъ былъ другой, – легкiй, даже воздушный. Мартынъ не выдержалъ, высунулся въ коридоръ и увидeлъ, какъ Соня вприпрыжку спускается внизъ по лeстницe, въ бальномъ платьe цвeта фламинго, съ пушистымъ вeеромъ въ рукe и съ чeмъ то блестящимъ вокругъ черныхъ волосъ. Дверь ея комнаты осталась открытой, свeта она не потушила, и тамъ еще стояло облачко пудры, какъ дымокъ послe выстрeла, лежалъ наповалъ убитый чулокъ, и выпадали на коверъ разноцвeтныя внутренности шкапа.

Вмeсто радости за друга, Мартынъ почувствовалъ живeйшую досаду. Все было тихо. Только изъ спальни Зилановыхъ исходилъ томительный храпъ. "Чортъ ее побери", {96} – пробормоталъ онъ и нeкоторое время разсуждалъ самъ съ собой, не отправиться ли ему тоже на балъ, – вeдь было три билета. Онъ увидeлъ себя взлетающимъ по мягкимъ ступенямъ, въ смокингe, въ шелковой рубашкe съ набористой грудью, какъ носили франты въ тотъ годъ; въ легкихъ лаковыхъ туфляхъ съ плоскими бантами; вотъ – изъ раскрывшихся дверей пахнуло огнемъ музыки. Упругiй и нeжный нажимъ мягкой женской ноги, которая все поддается и все продолжаетъ касаться тебя, душистые волосы у самыхъ губъ, щека, оставляющая на шелковомъ лацканe налетъ пудры – все это извeчное, нeжное, банальное волновало Мартына чрезвычайно. Онъ любилъ танцевать съ незнакомой дамой, любилъ пустой, цeломудренный разговоръ, сквозь который прислушиваешься къ тому чудному, невнятному, что происходитъ въ тебe и въ ней, что будетъ длиться еще два-три такта и, ничeмъ не разрeшившись, пропадетъ навeки, забудется совершенно. Но, пока слiянiе еще не расторгнуто, намeчается схема возможной любви, и въ зачаткe тутъ уже есть все, – внезапное затишье въ полутемной комнатe, человeкъ, дрожащей рукой прилаживающiй къ пепельницe только что закуренную, мeшающую папиросу; медленно, какъ въ кинематографe, закрывающееся женскiе глаза; и блаженный сумракъ; и въ немъ – точка свeта, блестящiй дорожный лимузинъ, быстро несущiйся сквозь дождливую ночь; и вдругъ – бeлая терраса и солнечная рябь моря, – и Мартынъ, тихо говорящiй увезенной имъ женщинe: "Имя? Какъ твое имя?" На ея свeтломъ платьe играютъ лиственныя тeни, она встаетъ, уходитъ; и крупье съ хищнымъ лицомъ загребаетъ лопаткой послeднюю ставку Мартына, и {97} остается только засунуть руки въ пустые карманы смокинга, да медленно спуститься въ садъ, да наняться поутру портовымъ грузчикомъ, – и вотъ она снова... на борту чужой яхты... сiяетъ, смeется, бросаетъ монеты въ воду...

"Странная вещь, – сказалъ Дарвинъ, выходя какъ то вмeстe съ Мартыномъ изъ маленькаго кембриджскаго кинематографа, – странная вещь: вeдь все это плохо, и вульгарно, и не очень вeроятно, – а все-таки чeмъ-то волнуютъ эти вeтреные виды, роковая дама на яхтe, оборванный мужланъ, глотающiй слезы..."

"Хорошо путешествовать, – проговорилъ Мартынъ. – Я хотeлъ бы много путешествовать".

Этотъ обрывокъ разговора, случайно уцeлeвшiй отъ одного апрeльскаго вечера, припомнился Мартыну, когда, въ началe лeтнихъ каникулъ, уже въ Швейцарiи, онъ получилъ письмо отъ Дарвина съ Тенериффы. Тенериффа – Боже мой! – какое дивно зеленое слово! Дeло было утромъ; сильно подурнeвшая и какъ-то распухшая Марiя стояла въ углу на колeняхъ и выжимала половую тряпку въ ведро; надъ горами, цeпляясь за вершины, плыли большiя бeлыя облака, и порою нeсколько дымныхъ волоконъ спускалось по дальнему скату, и тамъ, на этихъ скатахъ, все время мeнялся свeтъ, – приливы и отливы солнца. Мартынъ вышелъ въ садъ, гдe дядя Генрихъ въ чудовищной соломенной шляпe разговаривалъ съ деревенскимъ аббатомъ. Когда аббатъ, маленькiй человeкъ въ очкахъ, которыя онъ все поправлялъ большимъ и пятымъ пальцемъ лeвой руки, низко поклонился и, шурша черной рясой, прошелъ вдоль сiяющей бeлой стeны и сeлъ въ таратайку, запряженную толстой, розоватой лошадью, {98} сплошь въ мелкой горчицe, Мартынъ сказалъ: "Тутъ прекрасно, я обожаю эти мeста, но почему бы мнe – ну, хотя бы на мeсяцъ – не поeхать куда-нибудь, – на Канарскiе острова, напримeръ?"

"Безумiе, безумiе, – отвeтилъ дядя Генрихъ съ испугомъ, и его усы слегка затопорщились. – Твоя мать, которая такъ тебя ждала, которая такъ счастлива, что ты остаешься съ ней до октября, – и вдругъ – ты уeзжаешь..."

"Мы бы могли всe вмeстe", – сказалъ Мартынъ. "Безумiе, – повторилъ дядя Генрихъ. – Потомъ, когда ты кончишь учиться, я не возражаю. Я всегда считалъ, что молодой человeкъ долженъ видeть мiръ. Помни, что твоя мать только теперь оправляется отъ потрясенiй. Нeтъ, нeтъ, нeтъ".

Мартынъ пожалъ плечами и, засунувъ руки въ карманы короткихъ штановъ, побрелъ по тропинкe, ведущей къ водопаду. Онъ зналъ, что мать ждетъ его тамъ, у грота, полузавeшеннаго еловой хвоей, – такъ было условлено, – она выходила гулять очень рано и, не желая будить Мартына, оставляла для него записку: "У грота, въ десять часовъ" или: "У ключа, по дорогe въ Сенъ-Клеръ"; но, хотя онъ зналъ, что она ждетъ, Мартынъ вдругъ перемeнилъ направленiе и, покинувъ тропу, пошелъ по вереску вверхъ. {99}

XXII.

Склонъ становился все круче, пекло солнце, мухи норовили сeсть на губы и глаза. Дойдя до круглой березовой рощицы, онъ отдохнулъ, выкурилъ папиросу, туже подтянулъ завороченные подъ колeнями чулки и, жуя березовый листокъ, сталъ подниматься дальше. Верескъ былъ хрустящiй и скользкiй; иногда колючiй кустикъ утесника цeплялся за ногу. Спереди, наверху, сверкало нагроможденiе скалъ, и между ними пролегалъ жолобъ, вeерная трещина, полная мелкихъ камушковъ, которые пришли въ движенiе, какъ только онъ на нихъ ступилъ. Этимъ путемъ нельзя было добраться до вершины, и Мартынъ пошелъ лeзть прямо по скаламъ. Иногда корни или моховыя ляпки, за которые онъ хватался, отрывались отъ скалы, и онъ лихорадочно искалъ подъ ногой опоры, или же, наоборотъ, что-то поддавалось подъ ногами, онъ повисалъ на рукахъ, и приходилось мучительно подтягиваться вверхъ. Онъ уже почти достигъ вершины, когда вдругъ поскользнулся и началъ съeзжать, цeпляясь за кустики жесткихъ цвeтовъ, не удержался, почувствовалъ жгучую боль, оттого, что колeномъ проскребъ по скалe, попытался обнять скользящую вверхъ крутизну, и вдругъ что-то спасительное толкнуло его подъ подошвы. Онъ оказался, на выступe скалы, на каменномъ карнизe, который справа суживался и сливался со скалой, а съ лeвой стороны тянулся {100} саженей на пять, заворачивалъ за уголъ, и что съ нимъ было дальше – неизвeстно. Карнизъ напоминалъ бутафорiю кошмаровъ. Мартынъ стоялъ, плотно прижавшись къ отвeсной скалe, по которой грудью проeхался, и не смeлъ отлeпиться. Съ натугой посмотрeвъ черезъ плечо, онъ увидeлъ чудовищный обрывъ, сiяющую, солнечную пропасть, и въ глубинe панику отставшихъ елокъ, бeгомъ догоняющихъ спустившiйся боръ, а еще ниже крутые луга и крохотную, ярко-бeлую гостиницу. "Ахъ, вотъ ея назначенiе, суевeрно подумалъ Мартынъ. – Сорвусь, погибну, вотъ она и смотритъ. Это... Это..." Одинаково ужасно было смотрeть туда, въ пропасть, и наверхъ, на отвeсную скалу. Полка, шириной съ книжную, подъ ногами и бугристое мeсто на скалe, куда вцeпились пальцы, было все, что оставалось Мартыну отъ прочнаго мiра, къ которому онъ привыкъ.

Онъ почувствовалъ слабость, мутность, тошный страхъ, – но вмeстe съ тeмъ странно-отчетливо видeлъ себя, какъ бы со стороны, въ открытой фланелевой рубашкe и короткихъ штанахъ, неуклюже прильнувшимъ къ скалe, отмeчалъ чертополошинку, приставшую къ чулку, и совсeмъ черную бабочку, которая съ завидной небрежностью пропорхнула тихимъ чертенкомъ и стала подниматься вдоль скалы, – и хотя никого не было кругомъ, передъ кeмъ стоило бы пофорсить, Мартынъ сталъ насвистывать и, давъ себe слово никакъ не отвeчать на приглашенiя пропасти, принялся медленно переставлять ноги, подвигаясь влeво. Ахъ, если бъ видать, куда заворачиваетъ карнизъ! Скала какъ будто надвигалась на него, оттeсняла въ бездну, нетерпeливо дышавшую ему въ спину. Ногти впивались въ {101} камень, камень былъ горячъ, синeли пучки цвeтовъ, неполной восьмеркой пробeгала ящерица и застывала, мухи лeзли въ глаза. Иногда приходилось останавливаться, и онъ слышалъ, какъ самому себe жалуется, – не могу больше, не могу, – и тогда, поймавъ себя на этомъ, онъ начиналъ издавать губами зачаточный мотивъ – фокстротъ или марсельезу, – послe чего облизывался и, опять, жалуясь, продолжалъ продвигаться вбокъ. Оставалось полсажени до заворота, когда что-то посыпалось изъ-подъ подошвы и, вцeпившись въ скалу, онъ невольно повернулъ голову, и въ солнечной пустотe медленно закружилось бeлое пятнышко гостиницы. Мартынъ закрылъ глаза и замеръ, но, справившись съ тошнотой, опять задвигался. У поворота онъ быстро сказалъ: "Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста", – и просьба его была тотчасъ уважена: за поворотомъ полка расширялась, переходила въ площадку, а тамъ уже былъ знакомый жолобъ и вересковый скатъ.

Тамъ онъ отдышался, ощущая во всемъ тeлe ломоту и дрожь. Ногти были темно-красные, словно онъ рвалъ клубнику, и горeло ободранное колeно. Опасность, которую онъ только что пережилъ, казалась ему куда дeйствительнeе той, на которую онъ напоролся въ Крыму. Теперь онъ испытывалъ гордость, но эта гордость вдругъ утратила всякiй вкусъ, когда Мартынъ спросилъ себя, могъ ли бы онъ снова, уже по собственному почину, продeлать то, что онъ продeлалъ случайно. Черезъ нeсколько дней онъ не выдержалъ, опять поднялся по вересковымъ кручамъ, но, добравшись до площадки, откуда начинался карнизъ, не рeшился на него ступить. Онъ сердился, науськивалъ себя, {102} издeвался надъ своей трусостью, воображалъ Дарвина глядящаго на него съ усмeшкой... постоялъ, постоялъ, да махнулъ рукой, да пошелъ назадъ, стараясь не обращать вниманiя на грубiяна, буйствовавшаго у него въ душe. Вновь и вновь, до самаго конца каникулъ, врывался тотъ и буянилъ, и Мартынъ рeшилъ, наконецъ, больше не подниматься въ тe мeста, чтобы не мучиться видомъ каменной полки, по которой не смeетъ пройти. И съ язвительнымъ чувствомъ недовольства собой онъ въ октябрe вернулся въ Англiю, и прямо съ вокзала поeхалъ къ Зилановымъ. Горничная, которая ему открыла, оказалась новой, и это было непрiятно, словно онъ попалъ къ чужимъ. Въ гостиной, вся въ черномъ, стояла Соня и поглаживала виски, а потомъ, рeзко и прямо, по привычкe своей, протянула ему руку. Мартынъ съ удивленiемъ подумалъ, что ни разу не вспомнилъ ее за лeто, ни разу ей не написалъ, а что все-таки, – вотъ ради этой неловкости, которую онъ чувствуетъ, глядя на ея хмурое, блeдное лицо, – стоитъ продeлать немалый путь. "Вы вeроятно не знаете о нашемъ несчастьe", сказала Соня и какъ-то сердито разсказала, что на прошлой недeлe, въ одинъ и тотъ же день, пришло извeстiе, что Нелли умерла отъ родовъ въ Бриндизи, а мужъ ея убитъ въ Крыму. "Ахъ, онъ поeхалъ отъ Юденича къ Врангелю", безпомощно сказалъ Мартынъ и съ рeдкой ясностью представилъ себe этого Неллинаго мужа, котораго видeлъ всего разъ, и самое Нелли, казавшуюся ему тогда скучной, прeсной, а теперь почему-то умершей въ Бриндизи. "Мама въ ужасномъ состоянiи", – сказала Соня, перелистывая страницы книги, которая валялась на диванe. – "А папа Богъ знаетъ гдe побывалъ, {103} чуть ли не въ Кiевe", – добавила она погодя и, захвативъ первымъ пальцемъ нeсколько страницъ, быстро ихъ процeдила. Мартынъ сeлъ въ кресло, потирая руки. Соня захлопнула книгу и сказала, поднявъ лицо: "Дарвинъ былъ идеаленъ, идеаленъ. Онъ страшно намъ помогъ. Такой трогательный, и такъ все безъ лишнихъ словъ. Вы у насъ ночуете?" "Собственно говоря, – отвeтилъ Мартынъ, – я бы могъ и нынче поeхать въ Кембриджъ. Навeрно, вамъ неудобно и такъ далeе". "Да нeтъ, ерунда какая", – сказала Соня со вздохомъ. Внизу раздался глухой звонъ гонга, и это не вязалось съ тeмъ, что въ домe трауръ. Мартынъ пошелъ мыть руки и, открывъ дверь уборной, столкнулся съ Михаиломъ Платоновичемъ, у котораго не въ обычаe было запираться на ключъ. Онъ посмотрeлъ на Мартына тусклымъ взглядомъ, неторопливо вжимая пуговку въ петлю. "Примите мое глубокое соболeзнованiе, – пробормоталъ Мартынъ и почему-то щелкнулъ каблуками. Зилановъ прикрылъ глаза въ знакъ признательности, пожалъ Мартыну руку, и то, что все это происходитъ на порогe уборной, подчеркивало нелeпость рукопожатiя и готовыхъ словъ. Зилановъ, подрыгивая ногами, словно утряхивая что-то, медленно удалился; Мартынъ увидeлъ въ зеркало свой болeзненно сморщенный носъ. "Но я же долженъ былъ что-нибудь сказать", проговорилъ онъ сквозь зубы.

Обeдъ прошелъ молчаливо, если не считать шумное присасыванiе, съ которымъ Михаилъ Платоновичъ eлъ супъ. Ирина съ матерью была въ загородной санаторiи, а Ольга Павловна къ обeду не вышла, такъ что сидeли втроемъ. Позвонилъ телефонъ, и Зилановъ, жуя на ходу, {104} проворно ушелъ въ кабинетъ. "Я знаю, вы баранину не любите", – тихо сказала Соня, – и Мартынъ молча улыбнулся, чуть-чуть приглушая улыбку. "Зайдетъ Iоголевичъ, сказалъ Михаилъ Платоновичъ, вновь садясь за столь. – Онъ только что изъ Питера. Дай горчицу. Говоритъ, что перешелъ границу въ саванe". "На снeгу незамeтнeе, – черезъ минуту выговорилъ Мартынъ, чтобы поддержать бесeду, но бесeды не вышло.

XXIII.

Iоголевичъ оказался толстымъ, бородатымъ человeкомъ въ сeромъ вязаномъ жилетe и въ потрепаномъ черномъ костюмe, съ перхотью на плечахъ. Торчали ушки черныхъ ботинокъ на лястикахъ, а сквозь неподтянутые носки брезжили завязки подштанниковъ; его полная невнимательность къ вещамъ, къ ручкe кресла, по которой онъ похлопывалъ, къ толстой книжкe, на которую онъ сeлъ и которую безъ улыбки вынулъ изъ-подъ себя и, не посмотрeвъ на нее, отложилъ, – все это указывало на его тайное родство съ самимъ Зилановымъ. Кивая большой кудреватой головой, онъ только кратко поцокалъ языкомъ, узнавъ о горe Зилановыхъ, и затeмъ, съ мeста въ карьеръ, мазнувъ ладонью сверху внизъ по грубо скроенному лицу, пустился въ повeствованiе. Было очевидно, что единственное, чего онъ полонъ, единственное, что занимаетъ его и волнуетъ, – это бeда Россiи, и Мартынъ, съ содроганiемъ представлялъ себe, что было бы, если бъ взять {105} да перебить его бурную, напряженную рeчь анекдотомъ о студентe и кузинe. Соня сидeла поодаль, оперевъ локти на колeни, а лицо на ладони. Зилановъ слушалъ, положивъ палецъ вдоль носа, и изрeдка говорилъ, снимая палецъ: "Простите, Александръ Наумовичъ, – но вотъ вы упомянули..." Iоголевичъ на мгновенiе останавливался, моргалъ и затeмъ продолжалъ говорить, и его лeпное лицо замeчательно играло, безпрестанно мeняя выраженiе, – играли косматыя брови, ноздри грушеобразнаго носа, складки волосатыхъ щекъ, между тeмъ, какъ руки его, съ черной шерстью на тыльной сторонe, ни одной секунды не оставались въ покоe, что-то поднимали, подбрасывали, схватывали опять, расшвыривали во всe стороны, и жарко, съ раскатами, онъ говорилъ о казняхъ, о голодe, о петербургской пустынe, о людской злобe, скудоумiи и пошлости. Ушелъ онъ за-полночь, и уже съ порога вдругъ обернулся и спросилъ, сколько стоятъ въ Лондонe галоши. Когда закрылась за нимъ дверь, Зилановъ остался нeкоторое время стоять въ раздумьи и, погодя, ушелъ наверхъ, къ женe. Черезъ три минуты раздался звонокъ: Iоголевичъ вернулся; оказалось, что онъ не знаетъ, какъ дойти до станцiи подземной дороги. Мартынъ взялся его проводить и, шагая рядомъ съ нимъ, мучительно придумывалъ тему для разговора. "Напомните вашему отцу, – я совсeмъ забылъ передать, – что Максимовъ проситъ поскорeе его статью о добровольческихъ впечатлeнiяхъ, – вдругъ сказалъ Iоголевичъ, – онъ знаетъ, въ чемъ дeло, – вы только передайте, Максимовъ уже вашему отцу писалъ". "Непремeнно", – отвeтилъ Мартынъ, – хотeлъ что-то добавить, но осeкся. {106}

Онъ, неспeша, вернулся въ домъ, – представляя себe то Iоголевича, въ бeломъ балахонe, переходящимъ границу, то Зиланова съ портфелемъ на какой-то разрушенной станцiи, подъ украинскими звeздами. Все было тихо въ домe, когда онъ поднимался по лeстницe. Раздeваясь, онъ позeвывалъ и чувствовалъ странную тоску. Ярко горeла лампочка на ночномъ столикe, пухло бeлeла широкая постель, халатъ, вынутый горничной изъ портпледа, отливалъ синимъ шелкомъ, уютно растянувшись на креслe. Вдругъ Мартынъ съ досадой замeтилъ, что забылъ захватить съ собой книгу, которую облюбовалъ въ гостиной, тогда же мелькомъ рeшивъ взять ее съ собою въ постель. Онъ накинулъ халатъ и спустился во второй этажъ. Книга была потрепаннымъ томомъ Чехова. Онъ нашелъ ее – почему-то на полу – и вернулся къ себe въ спальню. Но тоска не прошла, хотя Мартынъ былъ изъ тeхъ людей, для которыхъ хорошая книжка передъ сномъ – драгоцeнное блаженство. Такой человeкъ, вспомнивъ случайно днемъ, среди обычныхъ своихъ дeлъ, что на ночномъ столикe, въ полной сохранности, ждетъ книга, – чувствуетъ приливъ неизъяснимаго счастья. Мартынъ началъ читать, выбравъ разсказъ, который онъ зналъ, любилъ, могъ перечесть сто разъ подрядъ, – "Дама съ собачкой". Ахъ, какъ она хорошо потеряла лорнетку въ толпe, на ялтинскомъ молу! И внезапно, безъ всякой какъ будто причины, онъ понялъ, что именно такъ безпокоитъ его. Въ этой свeтлой комнатe спала годъ назадъ Нелли, а теперь ея нeтъ.

"Какiе пустяки", – сказалъ Мартынъ и попробовалъ продолжать чтенiе, но это оказалось невозможнымъ. {107} Онъ вспомнилъ давно минувшiя ночи, когда ждалъ, что покойный отецъ царапнетъ въ углу. У Мартына сильно забилось сердце; въ постели стало жарко и неудобно. Онъ представилъ себe, какъ самъ будетъ когда-нибудь умирать, – и было такое ощущенiе, словно медленно и неумолимо опускается потолокъ. Что-то мелко застучало въ тeневой части комнаты, – и у Мартына екнуло въ груди. Но это просто закапала на линолеумъ вода, пролитая на доску умывальника. А вeдь странно: если бродятъ души покойниковъ, то все хорошо, есть, значитъ, загробныя движенiя души, почему же это такъ страшно? "Какъ же я самъ буду умирать?" – подумалъ Мартынъ и началъ перебирать въ умe всe разновидности смерти. Онъ увидeлъ себя стоящимъ у стeнки, вобравшимъ въ грудь побольше воздуха и ожидающимъ залпа, и вспоминающимъ съ дикой безнадежностью вотъ эту, вотъ эту нынeшнюю минуту, – свeтлую спальню, пухлую ночь, безпечность, безопасность. Могли быть и болeзни, ужасныя болeзни, разрывающая внутренности. Или крушенiе поeзда. Или, наконецъ, тихое замиранiе старости, смерть во снe. А еще темный лeсъ и погоня. "Пустяки, – подумалъ Мартынъ. – У меня большой запасъ. Да и каждый годъ – цeлая эпоха. Что же тутъ тревожиться? А можетъ быть Нелли здeсь и сейчасъ видитъ меня? Можетъ быть, вотъ-вотъ – подастъ мнe знакъ?" Онъ посмотрeлъ на часы, было около двухъ. Безпокойство становилось нестерпимымъ. Тишина какъ будто ждала, – дальнiй рожокъ автомобиля былъ бы счастьемъ. Тишина лилась, лилась – и вдругъ перелилась черезъ край: кто-то на цыпочкахъ босикомъ шелъ по коридору. {108} "Спите?" – раздался вопросительный шопотъ черезъ дверь, и Мартынъ не сразу могъ отвeтить, что-то заскочило въ горлe. Соня, войдя, тихо опустилась съ пальцевъ на пятки. На ней была желтая пижама, жесткiе черные волосы были слегка растрепаны. Такъ она постояла нeсколько мгновенiй, моргая спутанными рeсницами. Мартынъ, присeвъ на постели, глупо улыбался. "Нeтъ никакой возможности спать, – таинственно проговорила Соня. – Мнe непрiятно, мнe какъ-то жутко, – и потомъ эти ужасы, которые онъ разсказывалъ". "Отчего вы, Соня, босикомъ? – пробормоталъ Мартынъ. – Хотите мои ночныя туфли?" Она покачала головой, задумчиво пуча губы, и затeмъ опять тряхнула волосами и посмотрeла неопредeленно на Мартынову постель. "Хопъ-хопъ", – сказалъ Мартынъ, похлопывая по одeялу въ ногахъ постели. Она влeзла и встала сперва на колeни, а потомъ медленно задвигалась и свернулась въ уголку, на одeялe, между изножьемъ постели и стeной. Мартынъ вытащилъ изъ-подъ себя подушку и подложилъ ей за спину. "Спасибо", – сказала она совершенно беззвучно, очертанiе слова можно было только угадать по движенiямъ блeдныхъ мягкихъ губъ. "Вамъ удобно?" – нервно спросилъ Мартынъ, поджавъ колeни, чтобы ей не мeшать, а потомъ опять наклонился впередъ и, взявъ съ кресла рядомъ халатъ, прикрылъ ея босыя ноги. "Дайте мнe папиросу", – попросила она погодя. Мартынъ далъ. Отъ Сони шло нeжное тепло, и вокругъ прелестной голой шеи была тонкая цeпочка. Она затянулась и, щурясь, выпустила дымъ и отдала папиросу Мартыну. "Крeпкая", – сказала она съ грустью. "Что вы дeлали лeтомъ?" спросилъ Мартынъ, стараясь побороть {109} что-то глухое, сумасшедшее, совершенно невозможное, отъ котораго даже знобило. "Такъ. Ничего. Были въ Брайтонe". Она вздохнула и добавила: "Летала на гидропланe". "А я чуть не погибъ, – сказалъ Мартынъ. – Да-да, чуть не погибъ. Высоко въ горахъ. Сорвался со скалы. Едва спасся". Соня смутно улыбнулась. "Знаете, Мартынъ, она всегда говорила, что самое главное въ жизни – это исполнять свой долгъ и ни о чемъ прочемъ не думать. Это очень глубокая мысль, правда?" "Да, можетъ быть, – отвeтилъ Мартынъ, невeрной рукой суя недокуренную папиросу въ пепельницу. – Можетъ быть. Но вeдь иногда это скучновато". "Ахъ, нeтъ же, нeтъ, – не просто дeло, не работу или тамъ службу, а такое, ну такое, – внутреннее". Она замолчала, и Мартынъ замeтилъ, что она дрожитъ въ легонькой своей пижамe. "Холодно?" – спросилъ онъ. "Да, кажется холодно. И вотъ, это нужно исполнять, а у меня, напримeръ, ничего нeтъ". "Соня, сказалъ Мартынъ, – можетъ быть, вы..?" Онъ слегка отвернулъ одeяло, и она встала на колeнки и медленно подвинулась къ нему. "И мнe кажется, продолжала она, вползая подъ одeяло, которое онъ, ничего не слыша изъ того, что она говоритъ, неловко натянулъ на нее и на себя. – Мнe вотъ кажется, что многiе люди этого не знаютъ, и отъ этого происходитъ..." Мартынъ глубоко вздохнулъ и обнялъ ее, прильнувъ губами къ ея щекe. Соня схватила его за кисть, приподнялась и мгновенно выкатилась изъ постели. "Боже мой, сказала она, – Боже мой!" И ея темные глаза заблестeли слезами, и въ одно мгновенiе все лицо стало мокро, длинныя свeтлыя полосы поползли по щекамъ. "Ну, что вы, не надо, я просто, ну, я не знаю, ахъ, {110} Соня", бормоталъ Мартынъ, не смeя ея тронуть и теряясь отъ мысли, что она можетъ вдругъ закричать и поднять на ноги весь домъ. "Какъ вы не понимаете, сказала она протяжно, – какъ вы не понимаете... Вeдь я же вотъ такъ приходила къ Нелли, и мы говорили, говорили до свeта..." Она повернулась и, плача, вышла изъ комнаты. Мартынъ, сидя въ спутанныхъ простыняхъ, безпомощно ухмылялся. Она прикрыла за собой дверь, но снова ее отворила, просунула голову. "Дуракъ", – сказала она совершенно спокойно и дeловито, – послe чего засeменила прочь по коридору.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю