Текст книги "На незримом посту - Записки военного разведчика"

Автор книги: Вячеслав Тимофеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Закатал правую штанину и увидел, что нога распухла. Обливаясь холодным потом, пополз к дороге, по которой тащилась телега. В ней – парень и две девушки в подоткнутых юбках.

– Эй, друг, прихвати-ка меня, пожалуйста, по пути, – попросил я возницу, когда телега поравнялась со мной.

– Это с чего же каждого прихватывать буду? – лениво отозвался парень, но лошадь все же остановил. – Изувечился-то где?

– В Самару мотался, чтобы подлечиться, но там неразбериха, едва ноги уволок. В вашей деревне фельдшер найдется?

– Лекарей не было и нет, а знахарь есть, лечит что твой дохтур, ответила похожая на татарку девушка и локтем толкнула парня:

– Помоги человеку на телегу взобраться. Такое с каждым может случиться.

– Тутошний аль сторонний? – спросил тот и тронул лошадь, видя, что я взобрался и без его помощи.

– Из Семенкина. За Исаклами. Слыхал такое село?

– Как не слыхать... Село базарное, перед германской с тятькой ездили туда менять жеребца, – сказал парень, подозрительно всматриваясь в меня. Но жеребец само собой, а ты как человек – сам собой. Так вот: кто такой будешь – товарищ аль господин? Потому как у мене сумления имеются...

– Боится он всего... Робкий... – хлопни кнутом по лошади, подскочит до потолка... Припадошный после германской, – шепнула мне на ухо "татарка".

– Так кто же ты такой? А то намедни привезли одного из города и прямо к председателю. А тот – опросы да расспросы, ну как, дескать, дела, кто из ваших в комитете бедноты какую ведет линию. А приезжий прищурился из-под очков, посмотрел на председателя и говорит: "Что, не узнаешь? Так я в вашей волости урядником был..." И пошло...

Я полез за документами.

– Не хлопочи, мы неграмотные, – махнула рукой "татарка". – Представишь их в деревне. – И к парню: – А кто нынче владычит на селе – староста аль председатель?

– А ты не скачи что блоха, приедешь – узнаешь, – ответил тот, насупившись.

– Главное, лишь бы эта власть у мужиков землю не отобрала, – сказал я как бы между прочим.

У парня даже глаза заблестели:

– Не для того царя скидывали... Земля наша!

– Иные не цацкаются и тех, кто сопротивляется, секут нещадно, напомнил я.

– И все равно у мужика один глаз всегда в землю смотрит, – сдвинул парень брови. – Кто нас тронет, долго не проживет!

– Что в городе слышно? Правда, что чехи против Советов пошли? спросила вторая девушка. – Одни говорят, что они за свободу, а другие – что за царя. Так где же правда?

– За какую такую свободу, если в Самаре рабочих, будь то мужчина или женщина, расстреливали? – ответил я. – Сам видел.

– Баб-то за какие грехи убивают, ироды? – возмутилась девушка.

– А чего вас жалеть? Вас теперь на пятачок – пучок. А мужиков хоть и много на войне перебили, а всех все равно не истребишь, – с усмешкой произнес парень.

– Выходит, ты не мужик, – засмеялись девчата, – раз за бабами в тылу не гоняешься.

– Без разбору соваться в драку не буду, – нахмурился парень. – У меня не кочан, а голова. Вон наши записались в красноармейцы, а теперь ходят голышами, закусывают кукишами. Я пойду в такое войско, где форма справная будет, да чтоб седло с расшивкой...

За разговорами я и не заметил, как доехали до села.

У пятистенной избы с палисадником телега остановилась. Девчата помогли мне войти в дом местного доктора.

Каково же было мое удивление, когда я увидел, что за столом с кипящим самоваром сидит мой старый приятель – лекальщик с Трубочного завода Александр Гришин, а рядом с ним – красивая, но холодная, как икона, его голубоглазая жена.

– Саша! – обрадовался я. – Так это ты тут за лекаря?

– Коровий профессор, – рассмеялся Гришин, узнав меня. – Стал лечить скот, а теперь приходится и людей... Больница – скачи не доскачешь, а фельдшерица сбежала...

– Тебя хвалят.

– Кое к чему присмотрелся, когда в Самаре у провизора мальчишкой работал. Пригодилось!

– Погляди, Саша, что у меня с ногой.

Гришин осмотрел ногу и смазал ее каким-то маслом.

– Сильный ушиб – и только... Быстро пройдет! Юлия, привечай гостя – это Тимофеев с Трубочного. Не узнала?

Юлия посмотрела на меня испуганными глазами.

– И тебя они изувечили. Ох, звери... Нельзя было в городе жить. На глазах людей убивают. Того и гляди, детей станут истреблять, – прошептала она и вдруг: – Ой, давно Васятки нет! Не сталось ли что с сыночком?

– Пойди посмотри, радость моя, – ласково произнес Гришин и погладил ее по голове, как ребенка.

Юлия ушла.

– Что с ней?

– В тот день, когда белые вошли в Самару, – рассказал мне Гришин, – Юля пошла за чем-то в лавку, и у нее на глазах растерзали подругу – латышку Марию Вагнер и других коммунистов. Принес ее домой без памяти. Недели две никого не признавала. Доктор посоветовал уехать. Но и без его совета нужно было куда-то подаваться – завод стоит, облавы, аресты... Но и тут не рай. Кулачье грозится расправу над бедняками учинить, каратели рыщут. Правда, народ накаляется, его ведь ничем не устрашишь...

Почти двое суток пролежал я у Гришина. После каких-то втираний и компрессов нога перестала ныть, опухоль спала.

Как-то Гришин пожаловался:

– Тут один солдат ночевал у меня. Разговорились. А когда я сказал, что раньше на заводе работал, он и начал меня пушить. "Вы, – говорит, – рабочие, нас на революцию подбивали, а теперь – гузы-возы и за телегу. А мы в окопах гнили и теперь опять должны под пули лезть..." Какими только словами меня не стегал... Так что, как только Юле станет лучше, подамся отсюда... Надоело отсиживаться.

– А ты и не отсиживайся, Саша, дело и здесь найдется...

И я рассказал ему, где и как ушиб ногу. От Гришина мне было нечего скрывать: два года на Трубочном заводе наши тиски стояли рядом, мы ели из одного котелка под Оренбургом... Дал ему адрес Кожевникова и своей матери, через которую он должен был переправлять донесения.

В тот же день я решил уйти от Гришина и сказал ему об этом.

– А чего это ты пешком вздумал топать? Мы тебе подводу найдем. Сюда из Исаклов часто ездят. Погоди, я сбегаю разузнаю.

Он быстро вернулся.

– Пойдем. Нашел. Сейчас сгрузит сыромять и довезет тебя до Исаклов. Дашь ему на самогон – шапку перед тобой снимет.

Весь следующий день я провел в дороге. Слушая шум ветра во ржи, я любовался блестевшими на солнце спелыми колосьями. И когда ветер гнал одну волну за другой, мне казалось, будто я сам, покачиваясь, плыву по гребням воздушного моря.

Проезжая через деревни, я поражался их заброшенностью – мимо проплывали полуразвалившиеся гумна и жалкие избы вдоль грязных, заросших травой улиц, на которых паслись телята и бродили куры. Кое-где на завалинках сидели старухи с хилыми младенцами на руках...

Крестьянин попался словоохотливый, всю дорогу рассказывал о себе, о том, что волнует народ:

– У нас властей, что в колоде мастей! Был ревком, да ушел пешком. Тут третьево дни галахи явились с черным флагом. Умора! Кто чего понахватал, то на себя и напялил. Один с попа ризу снял, рубашку из нее пошил. "Мы – дети ученого князя... Власти не признаем". Вот трепалы. Где это видано, чтобы князь власти не признавал?

– Был такой! Кропоткин его фамилия. Анархист. В тюрьмах сидел... Но он-то и в самом деле был против царской власти. А этим настоящая власть что кость в горле.

– А без власти как жить будешь? Без властей, что лошадь без вожжей. Разнесет! Какую нам власть надо, спрашиваешь? А такую, чтоб нас защищала. Крестьянского сословия людей на власть сажать надо, чтоб понимали душу парода, чтоб от своего корня не отрешились. И с землей тогда порядок был бы.

– Да отдали же вам землю. Ленин давно декрет подписал...

– Дехрет не землемер. Ее, землю-то, делить надо. А это – морока, смертоубийство! На "красной" пахать надо было, а у нас село на село с кольями. Они свое, а мы свое. И пошло... Семей пять поминаньями наделили, семерых в больницу свезли. Мужик только с виду смирный, а потревожь разнесет.

Глаза у крестьянина засверкали под беспокойно нахмуренными бровями. Он помолчал, потом повернулся в мою сторону и снова заговорил:

– Да и теперича орут, долгами, недоимками пугают. Говорят, думу будут созывать. Есть слух, сызнова кандидата в это самое Учредительное будем обсуждать. А нам что? Вот у меня две лошади, две коровы, а вот, допустим, Самара: на кой ляд мне она, эта Самара-то? Отроду далее Бугуруслана не был...

Откуда-то донесся колокольный звон. Крестьянин стащил с головы шапку и хотел, видимо, перекреститься, но мысль о пожаре молнией пронзила его.

– Беда случилась, что ли? – проговорил он, бледнея.

– Это в вашем селе звонят? Может, престольный праздник?

– Теперь, почитай, каждый день престол. Как кого принесет леший из города – звонят в колокола, созывают народ. Поставят стол на площади и пошли языками чесать. А потом солдаты по дворам ходят, хлеб силком отбирают.

– А кто приезжает?

– Да черт их разберет... Разные ездиют. Может, и сейчас кого принесло. Ведь час вечерний, значит, никакой службы по церквам нет, а все звонят. А может, все же пожар? Вот ведь беда какая! А у меня ничего не застраховано, всего можно лишиться в один час... Однако ж дыму не видно, стало быть, не пожар, – вытянув шею и всматриваясь в даль, успокоился немного крестьянин. Пожар – не дай бог! Огонь пойдет но соломенным крышам с одного конца, на другом кончит.

Телега остановилась в начале улицы. Я взял свой чемоданчик и пошел к запруженной людьми церковной площади.

Картина была точь-в-точь такая, как это совсем недавно описал крестьянин. На этот раз в деревню принесло белогвардейцев и белочехов. Хорошо поставленным голосом какой-то господин в соломенной шляпе что-то говорил, но сквозь многоголосый говор толпы слышны были только обрывки фраз:

– Уважаемые труженики земли русской! Комитет членов Учредительного собрания...

За столом, добротно сработанным каким-то деревенским умельцем, сидел осанистый староста с бляхой на груди, справа и слева у него – два офицера. Один из них, как мне показалось, был русский, а другой – чешский майор Пшеничка, с которым я встречался у Маргариты Васильевны.

Резко жестикулируя, оратор призывал не прекословить "законной" власти Комуча и военному командованию.

– ...Америка, Франция, Англия, Япония высылают в Россию войска, власть большевиков в Сибири свергнута...

По угрюмым лицам крестьян трудно было угадать, о чем они думают. И только их насмешливое покашливание говорило о том, что к оратору они относятся с недоверием.

– Подозрительных немедленно сдавать военным властям! – требовал представитель Комуча. – А будут сопротивляться – кончать на месте! С большевиками не церемониться!

– На кол – и баста! – как бы подвел итог выступлению оратора староста.

– Прошу слова! – подал голос стоявший рядом со мной тщедушный мужичонка. Скосив на меня плутоватые глаза, он громко произнес: – К примеру, сейчас рядом со мной стоит чужак, а хрен его знает – из подозрительных он аль из обнаковенных? На лбу-то у него не написано...

Сотни лохматых голов повернулись в мою сторону.

– Приезжий! – доложил староста офицерам и подал мне знак подойти к столу.

– Прошу документы! – поднялся мне навстречу русский офицер.

Он проверил мой паспорт, а затем содержимое чемодана. Прописка в гостинице "Националы), письмо генерала Жанно к помещику Дедулину, солидная сумма керенок и полученные от Люке франки произвели благоприятное впечатление.

Майор Пшеничка улыбнулся мне как старому знакомому:

– А ведь мы с вами встречались у госпожи Маргариты...

После митинга в компании этих офицеров я сидел у старосты за накрытым столом и рассказывал анекдоты, услышанные в Самаре, вспоминал гостеприимную мадам Сарычеву, ругал начальника станции Самара, у которого без взятки невозможно получить товарные вагоны для погрузки закупленных мною продуктов. А когда я заговорил о доблестном русском офицерстве, подпоручик, бывший студент, а теперь связной между отрядом пропагандистов Комуча и чехословацким командованием, перебил меня:

– Ныне офицеры больше стремятся на юг России, к Краснову. Оттого в Западно-сибирской армии их и не хватает, а на юге – огромный резерв, даже генералов.

– А как вы думаете, до зимы удастся разделаться с большевиками? спросил я.

– Разделаемся, если всюду будем действовать так, как в Новониколаевске: в ночь на двадцать шестое мая наши внезапно восстали совместно с братьями-чехословаками, в к утру с красными было покончено.

– Слыхали? В Симбирске у большевиков новый командарм объявился – бывший поручик Тухачевский, – сообщил Пшеничка.

– Командарм... Подумаешь – фигура! – пробормотал захмелевший комучевец. – Вот командующий фронтом подполковник Муравьев – это личность! Бил немцев на Северо-Западном фронте и снова будет их бить...

На рассвете я отправился дальше и не заметил, как и когда пересек ничем не обозначенную линию фронта. Огромная территория между Самаро-Златоустовской и Волго-Бугульминской железными дорогами оказалась "ничейной". По рассказам крестьян, сюда совершали рейды лишь конные отряды разведчиков воюющих сторон. Когда они сталкивались, вспыхивали ожесточенные скоротечные бои.

Чтобы не встретиться с конным разъездом белогвардейцев, кружным путем я выбрался на большак, который вел из Бугуруслана в Бугульму – конечный пункт моего маршрута.

Опять у своих

На станции Бугульма под парами стояли два бронепоезда и небольшой воинский эшелон.

Я поспешил в город, чтобы повидаться с ревкомовцами и доложить обстановку: ведь Бугульма, находясь в глубоком тылу, была связана с Симбирском тонкой ниточкой – Волго-Бугульминской железной дорогой, которую белогвардейцы в любую минуту могли перерезать.

В ревштабе я узнал, что все его члены находятся на городском собрании.

Зал кинотеатра набит до отказа. Сквозь махорочный дым еле виден накрытый кумачом стол. За столом – члены уездного ревкома: Петровская, Просвиркин, двое в военной форме, матрос и трое в гражданском.

Стоявший у стола президиума интеллигентного вида мужчина в очках и с маленькой бородкой закончил свою речь призывом обсудить вопрос о замене выборных командиров назначенными сверху.

Ему громко аплодировали.

Затем выступил смуглолицый, с рябинками на загорелом лице моряк. Матросская форма ладно сидела на нем. На плечевом ремне маузер в деревянной кобуре, за поясом наган, сбоку две гранаты, на груди крест-накрест пулеметные ленты.

– Наш бронепоезд "Свобода или смерть!" вооружен морскими пушками и станковыми пулеметами. Нас триста, но этого достаточно, чтобы здесь, под Бугульмой, преградить белым гадам путь. Порох наших пушек нюхали солдаты кайзера на Западном фронте и националисты Украины...

Глаза матроса горели, когда он рассказывал, как голодные рабочие подмосковного городка Коломна в короткий срок отремонтировали израненный бронепоезд.

– Кто это? – спросил я соседа.

– Не знаешь командира бронепоезда Андрея Полупанова? – удивился паренек.

Я действительно не знал этого человека, о котором уже тогда ходили легенды.

– Слово предоставляется командиру красноармейского отряда товарищу Волкову! – объявил Просвиркин.

К столу президиума подошел низкорослый веснушчатый человек в поношенной гимнастерке. Не по-военному расставил ноги, откашлялся, ладонью провел по непокорным рыжим волосам.

– Товарищи! Я из Петрограда, рабочий. Мне посчастливилось быть на Втором съезде Советов. Когда Ильич появился на трибуне, все поднялись, от взрыва рукоплесканий и радостных возгласов дрожали стены Смольного. Владимир Ильич говорил о том, что государство сильно только тогда, когда массы все знают, обо всем могут судить и идут на все сознательно. Надо рассказать, объяснить людям, за что мы боремся, и народ пойдет за нами, за правдой!

Волков смахнул со лба капли пота и не спеша отошел от стола.

Затем выступил командир бронепоезда "Ленин" Сигизмунд Гулинский. Он рассказал о революционных событиях в октябре семнадцатого года в Минске, о том, как его бронепоезд громил мятежные войска генерала Корнилова...

– Теперь наш бронепоезд стоит на боевой вахте Бугульминского фронта. Мы не пожалеем своих жизней, но отстоим Советскую власть! Враг разобьет себе голову о стальную броню ленинской крепости!

Еще не умолкли аплодисменты, которыми зал наградил Гулинского, как у стола президиума выросла фигура широкоплечего человека, одетого во все кожаное.

– Товарищи! Братья по борьбе! – раздался его громовой голос. Он сделал длинную паузу и, глядя поверх голов присутствующих, продолжал: – Я командир отряда анархистов "Черные орлята". Не так давно мы слышали полные ненависти к презренной буржуазии слова: "Долой империалистическую войну! Да здравствуют полковые комитеты! Долой золотопогонников! Да здравствуют выборные командиры!" Мы радовались историческому событию. Золотопогонников мы изгнали, для борьбы с контрой матросы и солдаты избрали преданных пролетарской революции командиров. А что нам теперь предлагает этот интеллигент в очках? На сегодняшний день он преподносит чуждый нам лозунг: "Долой выборных командиров!" Так это же, товарищи, чистой воды контра!..

Не выпуская из рук винтовок, железнодорожники, местные дружинники, матросы и красноармейцы зашумели, заспорили. Одни считали, что командиров надо избирать, другие возражали, говорили, что командиров надо назначать сверху. Председатель изо всех сил тряс колокольчиком. Петровская поднялась, что-то хотела сказать, но зал бушевал: никто никого не слушал. В президиуме также вспыхнул спор.

Неизвестно, как долго продолжалась бы эта "дискуссия", если бы не анархист. Он выхватил наган, трижды выстрелил в потолок, и шум внезапно прекратился.

– Революция в смертельной опасности, товарищи! – продолжил он. – Во всех концах России поднялась вражья сила. У нее есть и золото, и оружие. Враг радуется, слушая наши споры о том, устоят ли избранные революционной массой вожаки дружин и отрядов, или вся наша вооруженная братва погибнет от режима, который большевики хотят ввести в Красной Армии. А тогда что? Тогда бери нас голыми руками. Не допустим старорежимных порядков! Долой назначенных командиров и комиссаров! Да здравствует свобода, равенство и братство! Да здравствует анархия и мировая революция! Ура!..

И снова загремели аплодисменты.

Но вот постепенно страсти улеглись, наступила тишина, и Петровская стала говорить спокойно, твердо, уверенно.

– Товарищи, мы, коммунисты, всегда были и будем за сознательную дисциплину, которая удесятеряет наши силы. Победа немыслима без строжайшей дисциплины для всех! Я призываю вас помнить об этом...

Петровская говорила долго. Временами в зале слышались возгласы: "Правильно!", "Дело говорит!" А когда она кончила, зал одобрительно зашумел. Собрание было на стороне большевиков. Это подтвердило и голосование.

Я стал уже пробираться к ревкомовцам, чтобы поговорить с ними, как кто-то тронул меня за плечо. Это был Сахаб. Оказывается, его тоже отозвали из отряда Легаева, и теперь он состоял для особых поручений при Просвиркине и Петровской.

– А это мой друг! – сказал Сахаб, потянув за рукав паренька в тюбетейке. – Садыком его зовут. Может, помнишь, он как-то приходил в эскадрон...

Петровская и Просвиркин о чем-то разговаривали с железнодорожниками, и мне пришлось подождать.

– Голова идет кругом! – сокрушался Просвиркин. – Собрался было в родное село за добровольцами, а тут неувязка: на бронепоездах нет хлеба.

– Железнодорожники ведь обещали раздобыть хлеб для матросов, – сказала Петровская.

Зал опустел. Мы присели на скамью, и я рассказал им о положении в Самаре, о том, что видел и слышал во вражеском тылу.

Катя вздохнула:

– Обстановка не в нашу пользу. Нужно сколачивать новые отряды бойцов. Видимо, пора готовить надежных людей для связи с губкомом, если не удастся удержать Бугульму...

В тот же вечер я уехал в Симбирск, чтобы доложить обо всем Семенову.

* * *

Над Симбирском уже спускались сумерки, когда я вошел в дом контрразведки и поднялся по знакомой деревянной лестнице.

Возле кабинета Семенова стояла группа девушек. Одна из них показалась мне удивительно знакомой. Где я видел эти синие глаза и такие длинные ресницы? Я взглянул на нее, она улыбнулась и, повернувшись к подруге, что-то тихо сказала ей. Уже у Семенова я вспомнил, что синеглазая – это Соня Бармашова с Трубочного!

На Трубочном заводе, который Куйбышев называл "цитаделью революции", работало около двенадцати тысяч девушек и женщин. А ведь в городе были и другие заводы и фабрики, пристани и железнодорожные мастерские, где также работали женщины. Многие из них не ждали, когда их позовут, а сами шли туда, где нужна была их помощь. Они не думали об опасности, связанной с работой в контрразведке, и готовы были выполнять любые задания. Именно такой была Соня Бармашова, которая, рискуя жизнью, не раз ходила в Самару, выполняя важные задания. Но однажды недалеко от станции Якушкино ее схватила вражеская войсковая разведка...

– А, Дрозд! Заходи, заходи! – услышал я голос Семенова, лишь только приоткрыл дверь его кабинета.

Семенов был в хорошем настроении и встретил меня чуть ли не с распростертыми объятиями.

– Видал? – проговорил он, поднявшись мне навстречу. – Одна другой краше! Горючий материал... Наши бесценные помощницы. Одобряешь? – и с лукавой улыбкой кивнул на дверь.

Я ответил, что с таким резервом можно творить чудеса.

– Ну а теперь докладывай. Кое-что о твоих похождениях я уже знаю от Кожевникова и из твоего донесения, но хотел бы, чтобы ты рассказал подробно о каждом своем шаге.

Я начал с того, что так волновало всех, – с внезапного падения Самары.

– Из газет и от подпольщиков я узнал, что еще до вступления в ночь на 8 июня чехословаков в городе ожили притаившиеся в Самаре эсеры и белогвардейцы. Выехавший на линию обороны в район реки Самарки комендант города Рыбин в двух-трех кварталах от партийного клуба, где помещался штаб охраны, был схвачен белогвардейцами.

– Погоди, погоди, – остановил меня Семенов. – Ведь Андрей Рыбин сам примыкал к эсерам. Возможно, он просто переметнулся к белякам?

– Нет. Рыбин был жестоко избит и в бессознательном состоянии доставлен на станцию Самара, где в одной из комнат вокзала находились под охраной в качестве заложников другие советские работники.

– Ежели так, – в раздумье произнес Семенов, – виноват в чем-то и я: будучи начальником группы военного контроля, проглядел заклятых врагов революции. Ты, наверное, слышал такие фамилии: Брушвит, Климушкин, Фортунатов. Этих мерзавцев, контрреволюционеров мы собирались арестовать, но их кто-то предупредил, и им удалось скрыться. В отношении врагов гуманность, как видишь, может обернуться большим злом. – Семенов был явно расстроен. – И самосуды в Самаре все продолжаются?

– На совещании "социалистических партий", созванном после ухода из Самары наших, даже меньшевики высказались против самосудов, хотя председатель Комуча Вольский и назвал этот разбой "гневом народа".

– А чехословаки принимают участие в расстрелах?

– Зверствуют, конечно, белогвардейцы, хотя нередко на помощь им приходят эсеры и обманутые чехословацкие солдаты. На станции Кряж в день захвата Самары были расстреляны 300 человек. Расстреливают без разбора всех красноармейцев, всех, кто оказывает хотя бы малейшее сопротивление. Так была расстреляна красноармейка латышка Мария Вагнер. Ставят к стенке не только коммунистов, но и заподозренных в сочувствии Советской власти чехов, словаков, венгров, китайцев, югославов, поляков. Пятого июня под Самарой был повешен чех Поспишил...

– Как, Иозеф Поспишил, который от имени чехословацкой секции РКП (б) в Самаре подписал воззвание, заклеймившее контрреволюционную политику руководителей мятежа?

– Нет, командир артиллерийской батареи 1-го чехословацкого революционного полка Красной Армии. Он был арестован при захвате Пензы и повешен для устрашения легионеров...

– А что ты слышал о гибели председателя ревтрибунала товарища Венцека?

– На улице его опознал какой-то торговец. Белогвардейцы арестовали Венцека и повели в тюрьму. Но по дороге озверевшая толпа черносотенцев растерзала его...

– Какой душевный человек был наш Францишек Янович! – вздохнул Семенов. – В партии с девятьсот четвертого года... И сколько ему пришлось перестрадать, живя на нелегальном положении, в ссылках...

– К сожалению, Иван Яковлевич, самосуд был учинен не только над Венцеком, но и над многими другими коммунистами... Погибли заведующий отделом горсовета Штыркин, член коллегии по формированию Красной Армии Шульц, известный в Самаре рабочий поэт Конихин, руководитель татарской секции РКП(б) Абас Алеев. Это только те, о ком мне удалось узнать...

Семенов молча выслушал это мое сообщение, и по его лицу было видно, как тяжело переживает он гибель людей, которых знал лично и с которыми его сроднила работа.

– А что слышно о председателе горисполкома Александре Масленникове?

– Содержится под особым надзором в одиночной камере самарской тюрьмы.

– Жив, значит... И то слава аллаху! Ну а каковы общие наши потери?..

– Несколько сот человек убиты только в самом городе. Газета "Самарские ведомости" 26 июня сообщила, что арестованы и находятся в тюрьме 1600 человек. На самом же деле значительно больше.

– Кто допрашивает арестованных?

– Контрразведка белочехов, контрразведка "народной армии" и следственная комиссия штаба охраны города.

– Где находится штаб чехословацких войск?

– Сначала занимал помещение штаба Приволжского военного округа гимназию Хованской. Но вскоре почему -то переехал в гостиницу... А штаб "новой" армии разместился на Саратовской улице, напротив цирка.

– В штаб Приволжского округа белочехи, конечно, не сами пришли, их привели туда офицеры, служившие в этом штабе. В свое время я говорил об этом Валериану Владимировичу. Когда будешь докладывать ему, он, вероятно, вспомнит о нашем разговоре. – Семенов вышел из-за стола и в волнении несколько раз прошелся из угла в угол. – Да, – перевел он разговор на другую тему, – а что слышно о летчиках, которые служили у нас? Летали они, помню, неохотно: то бензину просили, то спирту для протирки плоскостей, то револьверов и биноклей им не хватало... Им был дан приказ: в случае невозможности эвакуироваться, аэропланы уничтожить...

Беспокойство Семенова за судьбу гидроотряда заставило меня вспомнить собрание подпольщиков в Самаре и сообщение Ивана Абрикосова о том, что от своего дружка, матроса гидроотряда Петра Неженцева, он слышал, будто у летчиков теперь есть все: и бензин, и спирт, и патроны, и мясные консервы, и шоколад...

– По-моему, не хватает лишь совести, – добавил я от себя, рассказав обо всем этом Семенову.

Возмущенный Семенов только покачал головой:

– Значит, недаром я не доверял этим важным господам офицерам...

– Но есть дела и посерьезнее, – продолжал я. – Как сообщил тогда же Абрикосов, одного парня, Володьку Иванова, подозревают в том, что он одновременно работает и на нас, и на белых.

– А доказательства? – насторожился Семенов.

– Иванов интересуется фамилиями телеграфистов в Самаре, которые работают на нас, пытается узнать состав группы Якова Кожевникова... Ищет случая познакомиться с самим Яшей, чтобы пригласить его в ресторан...

Семенов помрачнел.

– Говорили, будто смертная казнь в память о бескровном перевороте в октябре семнадцатого скоро будет отменена. Но зачем же ее отменять, если такие гады еще ползают по нашей земле. Впрочем... – Семенов задумался. – А что, если это неправда? Ведь Иванов – рабочий, а не какой-то там купец. Он же пролетарий!

– Провокаторы Башкин и Еремеев – тоже рабочие и тоже с Трубочного завода. Да мало ли чего бывает...

Семенов внимательно посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но в это время зазвонил телефон.

Семенов поднял трубку, послушал, быстро вышел из-за стола и, приоткрыв дверь, крикнул дежурному:

– Пролетку! Да побыстрей! – И, уже обращаясь ко мне, объяснил: Куйбышев вызывает. Поедешь со мной. Он любит выслушивать вашего брата самолично – уважает первоисточник. Что не успел рассказать, доскажешь Валериану Владимировичу.

Троицкая гостиница, в которой жил Куйбышев, чем-то напоминала монастырское подворье. Шагая по коридору, мы услышали звуки скрипки.

– Неужели это Валериан Владимирович? – удивился Семенов, когда мы подошли к номеру Куйбышева. – А я и не знал, что он скрипач.

Дверь открыл сухонький старичок в белом халате.

– Валериан Владимирович прихварывает, так уж вы не задерживайтесь, не утомляйте его, – предупредил он нас.

– Прихварывает, говорите? – Семенов подозрительно покосился на врача. Как же это так, только что был здоров, и вот уже болен...

– Люди болеют не по расписанию, уважаемый, – произнес врач, заслонив собой дверь номера.

– Не беспокойтесь, доктор. Мы ему такое сообщим, что он вмиг выздоровеет.

Семенов легонько отстранил старика, и мы вошли в комнату.

– Ну и ну! – услышали мы за спиною изумленный возглас врача.

У окна вполоборота стоял среднего роста мужчина в полувоенной форме. Его густые волосы были аккуратно зачесаны назад. В левой опущенной руке он держал скрипку, в правой – смычок. Чувствовалось, что он недоволен нашим вторжением.

– Доброго здоровья, Валериан Владимирович! – приветствовал Куйбышева Семенов. Я молча поклонился.

Лицо Куйбышева посветлело.

– Здравствуйте, дорогие... Ну вот и вернулся Тимофеев. Молодец!

– Не Тимофеев, а Дрозд, – полушутя поправил Семенов.

– Знакомьтесь, Михаил Николаевич. Тимофеев-Дрозд – мой товарищ, в одной мастерской в Самаре на Трубочном работали. А сейчас наш разведчик, явился с первого задания.

Так я познакомился с Михаилом Николаевичем Тухачевским, незадолго до того назначенным командующим Первой армией, в кадрах которой числился и я. Тухачевский осторожно положил скрипку в футляр, протянул мне руку и назвал себя.

– Садись и рассказывай, какие новости привез, товарищ Тимофеев, виноват, Дрозд, – поправился Куйбышев.

Он сел на диван и предложил рядом с собой место Тухачевскому:

– Послушаем, Михаил Николаевич?..

– С удовольствием, – согласился тот.

– Не знаю, с чего начать... – смутился я.

– Говорят, лицо – зеркало души, – улыбнулся Валериан Владимирович, вот и начинай с внешнего облика города.

– Наверное, вам уже многое известно о Самаре. Поэтому, если я буду повторять кого-то, остановите меня, – попросил я.

– А ты, брат, бери быка за рога – не ошибешься! – подбодрил меня Семенов.

– Самара – это тяжело больной город. Жизнь там замерла. Оживление только в ресторанах да на базарах. И днем и ночью по улицам снуют патрули. При малейшем подозрении людей хватают и нередко расстреливают на месте. Рабочие бегут из города...

– А кто из учредиловцев больше всего усердствует? – перебил меня Куйбышев.

– Судя по газетным сообщениям, да и подпольщики рассказывают, тон задают руководители Комуча – Вольский, Брушвит, Климушкин, а в последнее время еще и Фортунатов, Нестеров...