Текст книги "Чакра Фролова"

Автор книги: Всеволод Бенигсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 28

Шнырь сидел за тем самым столом, за которым еще недавно сидел лейтенант Фляйшауэр, и, разложив на газете хлеб и яйца, ел. Ел неторопливо, сосредоточенно. Тщательно разжевывал каждый кусок и за новым тянулся не раньше, чем проглатывал предыдущий. Его небритый кадык ходил вверх-вниз и был похож на лифт, доставлявший жизненно необходимые продукты в желудок. Чувствовалось, что в лагере Шнырь не жировал, но и не голодал. Он скрупулезно подбирал упавшие крошки, но ел без свойственного доходягам жадного, почти животного блеска в глазах. За спиной Шныря висел «шмайсер» лейтенанта Фляйшауэра, на столе рядом с газетой лежал пистолет «Вальтер». За окном было раннее утро, поскольку вся операция заняла от силы полчаса. С улицы еще доносились отдельные стоны, но и они становились все реже и глуше.

– Кулема, – негромко позвал Шнырь, продолжая ритмично работать челюстями.

Кулема тут же возник в дверном проходе.

– Звал, Шнырь?

Шнырь неторопливо дожевал хлеб, проглотил его и аккуратно свернул газетку с яичной скорлупой.

– Нарисуется Шаборевич, сразу ко мне плетуй. А пока кинь кого-нибудь на шухер. Надо принять майора, как полагается, усек?

– Усек.

Шнырь поелозил языком по деснам и зубам, выцепляя остатки застрявшей еды. Затем продолжил.

– Местных не давить. Кто шмару какую силком тронет, пойдет кукарекать. За общак кто у нас отвечает?

– Помидор.

– Скажи ему, что если местные в чем нуждаться будут, пусть не гоношится, поделится. И мне пусть курева подбросит. И вот еще что. Слыхал я, от лейтенанта немецкого, тут два левых мазурика отираются, пришли их ко мне побалакать, усек?

– Усек, – кивнул Кулема и исчез.

Шнырь облизал губы и встал, чтобы затворить окно – после многолетней лагерной жизни его все время знобило, – но не успел, поскольку, едва тронул ставни, как сзади раздались какие-то шаркающие шаги. Шнырь обернулся и увидел в двери темную фигуру. Осторожно переступив порог, фигура, ничего не замечая вокруг, двинулась петляющей походкой к дивану в дальнем углу комнаты.

– Э-эй, – окликнул посетителя Шнырь и покосился на стол с оружием, а заодно поправил левый рукав бушлата, где находилось припрятанное бритвенное лезвие. – Ты что за крендель?

– Я? – удивилась фигура и замерла.

– Головка от хуя. По-русски не ботаешь, что ли?

– Я – Клим, – снова как-то удивленно сказала фигура. – А ты кто?

– А я – Шнырь.

– А лейтенант где?

– Лейтенант вверх тормашками на столбе висит, ворон кормит.

– Аа, – совершенно равнодушно произнес Клим, как будто это было излюбленным занятием лейтенанта – висеть вверх ногами на столбе и кормить ворон.

– А зачем тебе лейтенант? – спросил Шнырь. – Обращайся ко мне, я теперь здесь за него.

– Хорошо, херр Шнырь, – кивнул Клим, мысленно удивившись, что так хорошо понимает нового лейтенанта.

«Ну, дела, – подумал он. – Кажись, я уже немецкий выучил. Даже не заметил. Хороший язык. Простой. А Михась говорил, сложный. Вечно он так – намолотит чепухи с три пуда, а все верят».

– Да какой я тебе на хер херр? – рассмеялся Шнырь, блеснув фиксой.

Смущенный количеством слова «хер», Клим ничего не сказал.

– Я не херр, я – Шнырь. И не немец, а русский.

– Значит, теперь снова русские за главных? – догадался Клим.

– Долго ж до тебя доходит. Как паровозом до Воркуты.

– Понял, – кивнул Клим. – Паровоз. Воркута. А мне диван нужен.

– Диван? – удивился Шнырь и покосился на протертый диван в углу. – Ну, бери, коли так нужен.

Клим покачнулся и задумался.

– Нет, – наконец, сообразил он, – мне брать его без надобности. Мне на нем спать надо. Кровати у меня отродясь не было. А диван вещь ценная – всей деревней на себе волокли из Подгорок.

– Ну, ты, Клим, меру-то знай, – хмыкнул Шнырь. – Ты что ж, бездомный, что ли? Иди домой и спи там, сколько влезет.

– Я не бездомный, я живу здесь, – серьезно ответил Клим и качнулся.

Шнырь рассмеялся.

– Что ж ты мне заливал про лейтенанта? Так бы сразу и сказал.

– А я и сказал, – пожал плечами Клим. – Хочу на диван.

– Ну ложись. Чего ж спрашивать, раз я у тебя в гостях?

Клим скинул пиджак и ботинки и прилег на диван, свернувшись калачиком.

– А скажи мне, Клим, что за народ тут живет? Так себе или правильный?

– Так себе, – кивнул Клим и заснул.

Шнырь хотел еще что-то спросить, но, поняв, что собеседник спит, усмехнулся и, достав из кармана «трофейную» пачку немецких сигарет, закурил. После первой затяжки, однако, зашелся в таком сотрясающем нутро кашле, что с минуту стоял, дергаясь из сторону в сторону, как будто его расстреливали из автомата. Лицо его посинело, и на глазах выступили слезы. Наконец, кашель отпустил. Шнырь несколько раз глубоко вздохнул и, отерев рукавом мокрые глаза, подошел к окну. За стеклом рваным одеялом висел зыбкий утренний туман. Сквозь него бессвязными фрагментами, как на уцелевшей древней мозаике, проступали отдельные куски общей картины: часть изгороди, угол сруба соседского дома, купол церкви вдалеке, чей-то рваный сапог у калитки. Людей видно не было – лагерники разбрелись кто куда, а невидовцы, соблюдая комендантский час, послушно спали и, похоже, даже не заметили, что произошла смена власти, хотя не заметить это было трудно – возможно, просто боялись из дома выходить.

Глядя на этот рваный утренний пейзаж, Шнырь мучительно думал, что делать дальше. Ни одному слову об обещанной свободе он не верил, а это значит, надо отрываться от Шаборевича с его кодлой. Вокруг немцы. Тут майор не врал. Остается либо к ним перебегать, либо в лес уходить. Ну, или прорываться через линию фронта. Ни один из вариантов не нравился Шнырю. Немцам служить не хотелось. Никогда ни под кем не ходил, а тут на тебе. Да и после резни, которую они тут устроили, вряд ли немцы примут его с распростертыми объятиями. Хотя как узнают? Но все равно. Немец – это немец. Западло под ним ходить. В леса уходить – значит, партизанить. Читай: грабить мирное население или на немцев нападать. Пока лето-осень, это еще куда ни шло, а как война затянется? Тогда придется по морозу бегать и землянки рыть. А возраст уже не тот. Да и здоровье за столько лет в лагерях крепче не стало. К тому же если в леса уходить, то не одному же – надо всех остальных брать. А управлять такими уголовниками – это тебе не пионервожатым работать. Сегодня ты – авторитет, а завтра какой-нибудь обидчивый «пионер» сунет тебе заточку под ребро, и «в далекий край товарищ улетает». Рецидивисты, да еще с такими убойными статьями УК – народ ненадежный, стаями ходить не привыкли. Нет, можно было бы бросить всех и с Кулемой через линию фронта рвануть. Но, во-первых, сто раз по дороге попадешься. Но даже если нет. Ну, добредут они до тыла. А дальше-то к кому идти, если общая мобилизация? Надо ксивы липовые делать… А пока старые связи искать будешь, где-нибудь на чекистов нарвешься. Судьба – индейка. Но главное, при всех раскладах надо было начинать жизнь в бегах: от немцев бегать, от своих бегать. А бегать Шнырь не любил. Впрочем, оставался еще один вариант, самый простой: не рыпаться и залечь на дно прямо здесь. Ну, или в другую деревню податься. В общем, как-то влиться в стройные ряды гражданского населения. Но опять же: рано или поздно придется объяснять, кто такой, как сюда попал, почему не в Красной армии. Значит, обратно документы делать… И снова: бегать, бегать…

Пожалуй, впервые Шнырь пожалел, что клюнул на приманку о свободе – в лагере он чувствовал себя, как рыба в воде (чай, с самого беспризорного детства по приютам да колониям чалился), но допекло его все, как заключенного за месяц до конца срока – казалось, куда угодно, лишь бы на волю. А тут и Шаборевич нарисовался, как черт из табакерки. И вышел такой нехитрый расклад – либо досиживать остаток (а впереди были долгие восемь лет), либо рвать когти.

Шнырь нервно смолил сигарету и прикидывал все возможные варианты. Он понимал, что времени для принятия решения у него мало. Очень мало. После сегодняшней резни немцы точно пожалуют в Невидово. Не сразу, но скоро.

В эту секунду за дверью раздались чьи-то чеканные шаги. Шнырь вздрогнул и нервно задавил окурок о подоконник. Хотел было метнуться к столу, но не успел – в комнату вошел майор Шаборевич. Следом за ним – молоденький лейтенант НКВД.

«Кулема, мать твою! – мысленно чертыхнулся Шнырь. – Сказал же майора караулить, так нет – и сам исчез, и на шухер никого не бросил!»

Шаборевич тем временем окинул помещение цепким взглядом – он уловил и несостоявшийся рывок Шныря, и висящий у форточки дым, и пистолет с автоматом у стола, и спящего на диване человека.

– Кто это? – мотнул он головой в сторону Клима.

– Клим, – ответил Шнырь, стараясь не выдать внутреннее волнение. – Живет здесь.

– Понятно, – сказал Шаборевич и сделал несколько осторожных шагов по направлению к стулу с висящим на ремне «Шмайсером». – Заключенный Шнырев, доложите обстановку. Что захвачено, какие потери…

– А что тебе до наших потерь? – спросил Шнырь и осклабился. – Или к награде представить хочешь? А че? Мы хоть блатняки простые, но от медалей…

– Ты, Шнырь, шутки свои оставь, – перебил его майор. – Здесь тебе фронт, а не малина воровская. Или ты думаешь, что мне отчет не надо писать?

Тут Шаборевич сделал последний шаг к столу и как бы невольно заслонил своим корпусом и висящий на стуле пистолет-автомат, и лежащий на столе «Вальтер». Шнырь оценил незатейливую эффективность маневра. Оценил он и напряженную стойку молоденького лейтенанта у двери.

– Ладно, гражданин начальник, – сказал Шнырь и слегка приподнял руки, словно шутливо капитулировал. – Хочешь отчет, держи отчет. Немцы из деревни выбиты. Ну, кое-кто ушел живым – человек десять. Техника и оружие захвачены. Хотя какая тут техника… Мотоцикл да обоз. Наши потери такие: Лапа, Молоток и Чума. Первых двоих зашмаляли, третий в рукопашной штык в сердце схлопотал. Вот и все.

– Все да не все, – хмыкнул майор. – За оперативность хвалю, конечно. Тут к вам претензий нет. Но неужели ж нельзя было обойтись без беспредела? Немцы валяются по всей деревне в одном исподнем, а у некоторых и того нет – сняли. Кровищи столько, сколько на скотобойне в ударную смену не увидишь. Сейчас одного фрица на дороге видели – так его то ли разрубили, то ли распилили. В общем, и по частям не собрать.

– Так ведь не с биксами на бусу шли, – усмехнулся Шнырь. – Хмурому, вон, тоже афишу разрисовали. Чего уж теперь сопли разводить. Для соплей тебе из лагеря надо было ширмачей с хазушниками тянуть, а не особняков, вроде нас.

– Ты меня поучи, поучи, – сказал майор и гневно запыхтел, раздувая ноздри. – Лейтенанта немецкого на столбе кто повесил? Я, что ли?

– Сами ж говорили «хоть на кол сажайте».

– Блять! – выругался Шаборевич. – Нельзя ж все так буквально понимать. Да и потом… Лейтенанта этого требовалось допросить. По всей форме.

– Так допросили. Только он в отказ пошел. Слова не вытянешь. Мы его и вздернули.

– Допросили, вздернули, – передразнил Шныря майор. – Тоже мне следователи. Допрашивали, как я понимаю, на русском? Так неудивительно, что он молчал. Я б тоже молчал, если б меня по-китайски спрашивали. Или на немецком? И кто это у вас такой грамотный, а?

– Да нет, тут у него свой переводчик был. Через него и допрашивали.

– Ну и где тот переводчик? Тоже уже небось верх ногами качается?

– Да нет. Шустрый оказался. Закинули на чердак и веревкой перетянули, так он ее зубами перегрыз и лапти сплел через крышу.

– «Лапти сплел», – фыркнул майор. – И лейтенанта, и переводчика этого надо было в штаб отправлять, а не устраивать здесь самосуд блатной. В общем, кончай базар. Собирай своих орлов.

– Зачем это?

– Как это «зачем»?! Сдавать оружие и форму, которую с немцев стянули.

На этих словах майор небрежно потянулся к «Вальтеру», как бы демонстрируя, что сдача оружия уже началась. Шнырь инстинктивно дернулся.

– Ты че, Шнырь? – усмехнулся майор, убирая «Вальтер» к себе в карман. Затем переглянулся с лейтенантом. – Я же сказал, что оружие надо сдать.

– Это, чтоб мы безоружными стали? – прищурился Шнырь и поглядел на лейтенанта, прикидывая в уме возможные варианты развития событий.

– А зачем вам оружие, если вам все равно на волю? – дружелюбно спросил Шаборевич и снял со стула автомат.

– Воля, она тоже разной бывает, – сказал Шнырь.

– Это ты о чем?

– Да ты гусей-то не гони, гражданин начальник.

– Да какие гуси! Я, правда, не понимаю.

– Просто сдается мне, что волю нам готовят самую что ни на есть вольную. Такую, от которой душа из тела вылетает. Это ведь тоже вроде как на волю. А?

Майор посмотрел в насмешливые глаза Шныря. Несколько секунд он напряженно шевелил губами, словно репетируя то, что собирался сказать, хотя на самом деле судорожно соображал, берет ли Шнырь его на понт или действительно обладает секретной информацией. Если последнее, то было бы интересно узнать, какая сука ее слила.

Майор несколько секунд колебался, но Шнырь смотрел насмешливо и уверенно. Для «взятия на понт» слишком уверенно.

– Ты, майор, пойми простую вещь, – сказал Шнырь. – Мы никому не нужны. Ни тебе, ни Сталину, ни Родине. Отсюда простой вывод: на хера вам с нами возиться? Сделали дело, и баиньки. В далекий край товарищ улетает.

Шаборевич решил пойти ва-банк.

– Хорошо. Не буду с тобой темнить. У меня приказ всю собранную команду лагерников после операции расстрелять. Если поможешь собрать людей и заставить их сдать оружие, я тебя в живых оставлю и отпущу. Чем хочешь клянусь.

– А если я не согласен?

– Тогда я тебя здесь шлепну.

– Шлепнешь меня, людей не соберешь. Они теперь только мне подчиняются. Да и как ты им объяснишь, что я был живой-живой, а тут вдруг на тебе – в ящик сыграл?

– Ты, Шнырь, слишком много на себя не бери, – побагровел майор. – А то ты, поди, уже решил, что самый главный тут. Но вот только выхода у тебя нет, понял? Ты должен мне поверить. Если, конечно, жить хочешь.

– А если ты все тут насвистел? Что, если не поверю?

– Я уже сказал. Тогда здесь ляжешь. А людей твоих по одному отстреляем.

– А справитесь? А то ведь они только что голыми руками полсотни вооруженных немцев завалили, а сейчас, да еще и с оружием, с вами-то десятерыми как-нибудь тоже разберутся. А подкрепления вам никто не пришлет.

– Я вот чего-то не пойму. Тебе-то что за печаль? Они тебе что, родные, что ли? Близкие родственники?

– Ну уж поближе, чем вы.

– Ну и че ты предлагаешь? – спросил майор, чувствуя, что разговор зашел в тупик общего недоверия.

– Да ничего я не предлагаю. Закурить разве что. Напоследок. Угостишь?

– Вот это другой разговор, – повеселел майор и полез во внутренний карман за папиросами. Но тут же застыл от пробежавшего по позвоночнику холода – он вдруг вспомнил табачный дымок, что витал у форточки, когда он вошел в комнату. Зачем Шнырю сигареты, если у него есть свои? Отвлекающий маневр?

Майор судорожно дернул руку к кобуре, но в ту же секунду почувствовал, как в глаз ему впилось пущенное ловким щелчком лезвие бритвы.

– Сссука, – взвизгнул Шаборевич, схватившись обеими руками за лицо, словно пытался удержать вытекающий яичным желтком глаз. Лейтенант, побледнев, принялся выдергивать из кобуры пистолет, но Шнырь в два прыжка оказался у двери и ударил бедолагу ногой в пах. Тот охнул и сложился пополам, как надрезанный стебель. Шнырь тем временем двинул визжащего Шаборевича локтем в кадык, после чего впечатал кулак в лицо согнувшегося лейтенанта. Последний взмахнул руками, словно пытался взлететь, и рухнул спиной на дверь. Та распахнулась, и он с грохотом вывалился в коридор, где его подхватил прибежавший на шум Кулема. Он быстро выдернул из кобуры лейтенанта пистолет.

– Не мочи пока, – приказал Шнырь. – Пригодится.

Шаборевич сидел на полу и хрипел, хватая ртом воздух и держась обеими руками за сломанный кадык. Пустая глазница хлопала бессмысленным веком.

– А Михась вечно херню несет, – сонно пробормотал лежащий на диване Клим и, не открывая глаз, перевернулся на другой бок.

Кулема посмотрел в сторону спящего.

– Это что еще за пассажир?

– Тутошний. Климом звать. Он не при делах. Ты мне лучше скажи, куда шухер делся.

– Извини, Шнырь, фраернулся. Я Лешего на шухер поставил. А он отлить пошел. Вот майор, сука, и проскочил.

– Дурак ты, Шнырь, – неожиданно прохрипел Шаборевич, выпучив оставшийся глаз и жадно хватая воздух, – я бы тебя и вправду отпустил.

Шнырь неторопливо подошел к Шаборевичу. Снял у того портупею и отодвинул ногой автомат. Затем наклонился к самому уху майора и тихо, но, тщательно артикулируя каждое слово, произнес:

– Никому из вас, суки, не верю. А знаешь, почему? Потому что мы для вас пыль лагерная.

После чего зажал своими синими от наколок руками рот и нос хрипевшему Шаборевичу. Тот пару раз жалобно поскреб ногтями по жилистым пальцам Шныря, затем дернулся и затих, уставившись единственным остекленевшим глазом в потолок.

Шнырь подумал, что мог бы и не душить майора – со сломанным кадыком больше тридцати-сорока секунд так и так не живут. Именно в эти полминуты можно успеть выправить кадык и, пробив трахею, вставить туда любую полую трубку – этому Шныря обучил лагерный врач, друживший с матерым уголовником. С другой стороны, Шнырь на несколько секунд сократил мучительный конец майора, что придавало убийству некоторую гуманность.

– Так, Кулема, – сказал Шнырь, вставая с коленей и вытирая заляпанные кровью руки о штаны. – Свистни нашим, пусть конвой валят. Но не всех. Половину. Пяток пусть оставят. Чтоб было кому трупы немецкие в болоте топить. А потом и их туда же. Мундиры энкавэдэшные снимите – вдруг пригодятся. И оружие, конечно. На опушке грузовики стоят. Пошли туда пару людей надежных. Пусть водителей валят, а грузовики сюда пасуют. И захватите кого-нить из местных, кто дорогу знает. Я так понял, что опушка тупиковая, надо объезд знать.

– Организуем, – кивнул Кулема. – Я тут по поводу этих двух залетных фраеров хотел сказать. Нашел я их.

– И что?

– Да тут за дверью топчутся. Обождать им?

– Да нет, – пожал плечами Шнырь. – Пусть проходят.

Кулема свистнул куда-то и махнул рукой. Шнырь тем временем снял с майора часы.

В коридоре раздались неуверенные шаги, и в двери появились перепуганные и невыспавшиеся Фролов и Никитин. Найти их не составило труда, поскольку каждый невидовец знал, где квартируются «городские».

– Вы уж извините, – развел руками Шнырь, – что у нас тут неубрано… Но вы все равно проходите.

Гости аккуратно перешагнули через лежащего в проеме двери лейтенанта, который тихо скулил, держась за разбитое лицо и вошли в комнату. Но увидев труп одноглазого майора, замерли. Не то чтоб испугались – на улице творилась такая кровавая каша, что вряд ли очередной труп их мог испугать, – но было как-то непривычно вести беседу в таком «интерьере».

– Проходите, проходите, – подбодрил их Шнырь. – Говорю же, неубрано.

Те переглянулись и, обогнув труп Шаборевича, неуверенно подошли к столу.

– А Клима-то за что? – покосился Фролов на диван.

Шнырь засмеялся.

– Да живой ваш Клим. С бодуна спит. Вы уж извиняйте, что садиться не предлагаю. Сами видите, все в крови. Но разговор-то особо длинным не будет, так что потерпите.

«Не длинный разговор – значит, расстреляют, – подумал Фролов. – А с другой стороны, зачем все эти формальности? Хотели бы кокнуть, они бы, как этого майора – быстро и без волокиты. Чик-чик».

– В общем так, – продолжил Шнырь, – звать меня Шнырем. Представляю здесь новую власть.

– Это что ж за власть такая? – удивляясь собственной смелости, перебил нового начальника Фролов, поскольку начал путаться во всей этой чехарде.

– Народная, – ответил Шнырь.

– Вся власть – народу, – встрял неожиданно обретший дар речи Никитин.

Фролов подумал, что у оператора просто талант в минуту опасности вставлять дурацкие реплики.

– Короче, – поморщился Шнырь, – мне тут с вами базар особо держать некогда. Так что давайте без порожняка. Кто такие, что здесь делали?

– Мы – кинематографисты, – сказал Фролов, чувствуя, что попал в какое-то бесконечное дежавю – уже в который раз он вынужден объяснять, кто они и откуда. – Приехали из Минска. Снимать фильм про колхоз «Ленинский». Попали под немцев, ну и…

Тут Фролов замешкался, не зная, стоит ли говорить про пропагандистские съемки.

– Договаривай, раз начал, – прищурился Шнырь. – Нам лейтенант уже кое-что начирикал.

– Этот? – с удивлением глянул на мертвого Шаборевича Фролов.

– Не, то ж майор.

– А-а… Фляйшауэр… Ну, а что тут говорить? Дали нам задание, сказали кино снимать про то, как немцы порядок тут новый наводят. Мы и снимали.

– Не досняли, – хмуро добавил Никитин, словно он был недоволен внезапной сменой власти и прерванными съемками.

– Понятно, – кивнул Шнырь. – Значит, интеллигенция быстро и с оттягом легла под врага.

«Много ты понимаешь, – мысленно хмыкнул Фролов. – Можно подумать, что под своих ложиться намного приятнее. А ты попробуй не ляг. Да и чья бы корова мычала. Тоже мне власть новая. Калиф на час».

– Вообще-то, – сказал Фролов вслух, – я хотел киноленту снять. Нормальную. Не за фашистов. А просто. Сценарий даже принес.

– Это че такое?

– Ну, вроде рассказа, по которому кино снимают.

– Не этот ли? – мотнул головой в сторону стола Шнырь – там лежал исчерканный нервным почерком Фролова листок.

– Читали? – вежливо поинтересовался Никитин.

– Пробежал глазом.

– Понравилось?

– Ничего так, – неопределенно ответил Шнырь. – Можно побалакать. Я кино люблю. «В далекий край товарищ улетает» и все такое.

«Еще один ценитель искусства», – подумал Фролов с легким раздражением.

В этот момент в комнату вошли двое хмурых уголовников под предводительством Кулемы. Уголовники были одеты в немецкую форму, только сидела она на них нелепо – в размерах наблюдалось легкое несоответствие. Кроме того, везде был какой-то недокомплект. На одном была гимнастерка, расстегнутая до пупа, и блестящая черная каска, которая отчаянно дисгармонировала с потертыми ватными лагерными штанами, на другом были немецкие штаны с ремнем и сапоги, зато верх состоял из одной серой майки. Они были похожи на обезьян, нацепивших на себя без разбору первое, что подвернулось под руку. На их фоне Кулема, одетый почти целиком во все немецкое, выглядел наиболее сообразительной особью. Он кивнул помощникам, и те молча сгребли труп Шаборевича и вынесли его вон. Кулема подтер какой-то тряпкой небольшую лужицу крови на полу и двинулся на выход, но, окликнутый Шнырем, задержался в дверях.

– Что с грузовиками?

– Я Гнилого послал. С ним Рельса и Балда.

– Лады. А с конвоем что?

– Конвой уже немцев убирает. Потом их просверлим и закопаем.

– Хорошо, – кивнул Шнырь. – Только без цирка. Чик-чик, и готово. Все ж таки наши – чай, не немцы. Чего зазря квас пускать. И народ местный соберите на пятачке, или что тут у них.

Он глянул на часы, снятые с мертвого Шаборевича, и добавил:

– Часам к девяти.

Кулема утвердительно шмыгнул носом и вышел.

– Я, конечно, прошу прощения, – сказал Фролов. – Но вы за кого сами-то?

– А мы сами за себя, – усмехнулся Шнырь. – Это сторона самая выгодная. Всегда за себя. Потому как если ты сам себе не нужен, значит, никому не нужен. А мы уж точно, кроме нас самих, никому не нужны. А что? Место здесь тихое, не пыльное. Можно перекантоваться, пока шухер не уляжется.

– Да уж, – сказал Фролов. – Такое тихое, что за неделю третья власть меняется. И как вы держаться собираетесь, если вокруг немцы?

– А мы долго держаться не собираемся. Подержимся и свалим. Но это между нами. А по поводу писанины твоей я так скажу. Если это не комедия, чтоб лыбу давить, то, по-моему, затея зряшная. Деревня какая-то, пацан утонувший. Параша.

– Любопытный отклик. А конкретнее?

– Конкретнее? Любви там нет. Ну, как в этом… «Свинарка и пастух». И про дружбу ничего. Как в «Трактористах». Ни то, ни се. Сплошная ботва. Ля-ля… Да и разве ж это история? Вот у меня кореш был – Жека. Погорел из-за бабы. Сняли они как-то с корешами кассу. Всех завалил, а кассиршу не стал. Центровая уж больно была. Да и молодая. На его прошлую жинку физиономией схожая. Которую он, кстати, зарезал в свое время. В общем, пожалел кассиршу. Притушил для вида, чтоб кореша не дергались, и свинтил. А она очнулась и зыкнула его через неделю – случайно столкнулись. Он на туче себе шкеры новые покупал. А шкица эта там же ошивалась. Ну и признала его. И легавым накапала. В общем, в далекий край товарищ улетает. И повязали его легавые, как сявку бескозырную. А после вышку вклеили. А все почему? Бабу пожалел. Вот это кино. Свинарка и лопух. Только такое кино никто не снимет. А вы развели тут философию – был мальчик, не было мальчика…

Фролов хотел заметить, что вообще-то история про Жеку не сильно оригинальна, но Шнырь, казалось, внезапно потерял интерес к разговору и отвернулся к окну, как будто и не вызывал к себе кинематографистов, да и вообще был один в комнате.

«Видимо, аудиенция окончена», – подумал Фролов.

В подтверждение этой мысли Шнырь махнул рукой, как бы прощаясь с визитерами. Никитин дернул Фролова за рукав и многозначительно скосил глаза на дверь.

Фролов кивнул, и они вышли из комнаты.

– Ты с ума сошел, Александр Георгиевич?! – напустился оператор на Фролова, едва они оказались на крыльце.

– А что? – удивился Фролов.

– Кино стал обсуждать! Мальчик-хуяльчик! Тебе что, поговорить не с кем?! Или не видишь, что у него два класса на лбу нарисованы. Нам валить надо. Ва-лить! А ты дискуссии развел.

– А чего ж ты полез с вопросами? «Читали?» «Понравилось?»

– Да это я так, для отвода глаз!

– Ну так и я для отвода глаз! А насчет «валить» я и не спорю. Только мотоцикл единственный опять под охраной.

– Да хер с ним, с мотоциклом! Главное, чтоб постов не было. Если эти хмыри как-то сюда попали, значит, и мы выбраться сумеем.

Они вышли на улицу и двинулись в сторону Гаврилиного дома. Утренний туман уже рассеялся, и над Невидовом медленно вставало солнце, скользя первыми лучами по крышам домов. На улице было пустынно, если не считать сновавших туда-сюда уголовников, оттаскивающих трупы немцев. Сами невидовцы либо спали, либо делали вид, что спят.

Подойдя к забору, киношники остановились у своего брошенного автомобиля и одновременно закурили. Никитин с досадой пнул спущенные шины «эмки».

– Какая ж все-таки сволочь их порезала?!

Услышав пинок и никитинскую ругань, во дворе затявкал Тузик. Валет, как обычно, интеллигентно промолчал.

– Фу, Тузик! – раздался Гаврилин голос. Видимо, он уже встал. Он всегда вставал ни свет, ни заря. Тузик тявкнул еще раз напоследок и умолк. Фролов поднял глаза на синее небо.

«Боже, как все дышит спокойствием там, – подумал он и вздохнул, – и какая же здесь каша».

– Так что? – спросил после паузы Никитин.

– Что «что»? – «вернулся на землю» Фролов.

– Ты, Александр Георгиевич, голову включи. Будем бежать или как?

– Пешком, что ли?

– Да хоть ползком! – разозлился оператор.

– Что-то нам с побегами не сильно везет, не замечаешь?

– А ты слыхал, что этот тип главному сказал? Они какие-то грузовики приволочь собираются – вот нам бы их и оприходовать, а?

– Грузовики, – хмыкнул Фролов. – Они, может, и не про грузовики вовсе говорили. У них язык, сам слышал, какой – половину слов не понять.

– Да не, – отмахнулся оператор. – Грузовик есть грузовик.

В подтверждение его слов откуда-то с окраины деревни донесся рокот мотора. Следом появился «ГАЗ-ММ» с надстроенной брезентовой крышей над кузовом. Нещадно тарахтя и весело подпрыгивая на ухабах, грузовик промчался мимо киношников.

– То, что надо, – сказал Никитин, щурясь от поднявшийся пыли и провожая взглядом машину. – Свеженький, как с завода. Вон шины какие… как новые.

– Да уж, – согласился Фролов. – На таком до самого Минска добраться можно. Интересно только, почему он один?

– А куда тебе второй? В карман про запас, что ли?

Никитин повернулся к Фролову.

– Значит, сегодня?

– Давай завтра, а? – жалобно отозвался Фролов.

– Вчера было рано, завтра будет поздно. Это не я. Это Ленин сказал.

– Насколько я помню, он не про угон грузовиков говорил.

– Один хрен.

– Ну нет у меня сил сейчас.

– Ты целыми днями в сарае валяешься! – возмутился Никитин. – Это я мог бы сказать, что у меня сил нет. Меня, блядь, знаешь, как Серафима заездила. А я, между прочим, не мальчик уже.

– Нашел, на что жаловаться, – хмыкнул Фролов.

– Я факт констатирую, а не жалуюсь. Кстати, Фимка про тебя спрашивала. Говорит, че это твой друг бобылем скачет – не пацан уже. И не урод какой.

– И что же она предлагает? – усмехнулся Фролов, польщенный, однако, женским вниманием.

– Говорит, пусть хоть с Лялькой познакомится. Та как раз с Ленькой поссорилась. А что? Лялька – девка аппетитная.

– Это, я так понимаю, уже твои слова.

– Ну да.

Фролов вспомнил кокетливый взгляд Ляльки во время съемок.

«Начинается», – подумал он, вспомнив о своем «везении».

– Ладно. Скажи «спасибо» за предложение. Ляля – хорошая девушка. Пусть с Ленькой лучше мирится.

– Так что с побегом?

– Думаю, надо отложить. Все равно эти гаврики сейчас по всей деревне бродят – трофеи ищут. Кто знает, что у них на уме. А завтра все уляжется, у них и доверия будет больше. Кроме нас-то, все равно никто ж не побежит.

«Вот черт! – мысленно выругался на себя Фролов. – Опять я все откладываю, пока не рассосется».

– Ладно, – выдохнул струю дыма Никитин и выбросил окурок. – Может, ты и прав. Погодим чуток. Тем более все равно надо подготовиться. Едой, там, запастись и прочее. Пойду к Фимке.

Он пожал руку Фролову на прощание и быстро зашагал по пыльной дороге. Фролов, скрипнув калиткой, вошел во двор. К нему сразу же с лаем бросился Тузик, но, узнав постояльца, завилял хвостом. Лежащий у рукомойника Валет не поднялся, а только скосил глаза на Фролова, после чего равнодушно отвернулся. Посреди двора с квохтанием бродили куры. Гаврила сидел на крыльце и строгал перочинным ножом какую-то деревяшку.

– Тягали к начальству? – спросил он, не поднимая глаз. Ему очень хотелось спросить про донос, но он не знал, в какой форме задать вопрос.

– Было дело, – зевнул Фролов. – Начальство только уже сменилось.

– Ну да? – продолжая строгать, удивился Гаврила. – И что ж теперича у нас за власть? Наши?

– Ну уж скорее, наши, чем не наши.

Гаврила хмыкнул. Фролов постоял несколько секунд из вежливости, потом пошел в сарай. Там, сидя на перевернутом ведре, доила корову Ольга. Она поздоровалась. Корова, кажется, тоже кивнула Фролову. Ждущая своей очереди коза мемекнула что-то на своем языке. Фролов приставил лестницу, быстро вскарабкался под крышу и рухнул в солому.

«Заснуть бы так и больше не просыпаться», – подумал он, закрывая глаза.