Текст книги "Акротирский шпион"

Автор книги: Вольфганг Шрайер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

– У нас в Штатах, – бесцеремонно заметил он, существует бессмысленный порядок, согласно которого военнослужащим запрещается говорит о своих служебных делах. По-моему, это устаревшая боязнь перед шпионами. Доходит до того, что таким гражданским как я, очень редко случается возможность послушать квалифицированную беседу.

– Вот еще! – уперся капитан. – Мы не боимся никаких привидений. В наше время толковый шпион должен читать газеты: пресса подает обстоятельную информацию. Часто корреспонденты знают больше чем разведка. – При этом он взглянул на Гелен так, словно сказал ей особенно приятный комплимент.

Мне абсолютно все равно, – тихо сказала она, не обращая внимание на его последнее замечание, – как вы хотите завоевать Египет, быстро, как это хочете вы, капитан, или медленно, как предлагает лейтенант Андерсон. Это по сути ничего не меняет, господа… – Она поднялась и сделала шаг от столика. – Это просто ужасно – нападать на маленькую страну, и я ненавижу всех, кто принимает в этом участие. Спокойной ночи!

Я с тревогой глянул вслед Гелен, потом соскочил с табурета и пошел за ней. Мне и раньше, когда мы дискутировали о будущем походе в Египет, бросалось в глаза ее сдержанное волнение. Но так она никогда еще не горячилась. Или она уже хорошо выпила, или болтовня того Жако раздражила ее. Наверно ей хорошо опротивела эта беседа.

Я догнал ее перед лифтом:

– Что с тобой, Гелен? Тебе надоели эти двое?.. Этот Жако просто невозможный хвастун.

– Не думаю, что ты был лучше его, – шепотом ответила она. – Ведь оба вы стремитесь к одному: он – быстрее, ты – немного медленнее, трезвее…Но в конце концов вы найдете общий язык. Вначале «Магическая операция», затем операция «Гамилькар», машина крутится – так же? Падают бомбы, гибнут люди, а вам еще и весело от этого.

– Вы, американцы, обычно, не хотите марать руки, – с гневом бросил я. – Во всяком случай сейчас – нет! Вам хорошо стоять в сторонке и делать из себя вид непорочных.

Я не соображал себя от гнева. После всего, что было между нами, меня чрезвычайно оскорбило то, что она сравнивала меня с этим ветреным Жако. И когда мы спустились на лифте, я подыскивал слова, чтобы также чувствительно оскорбить ее.

Неизвестно почему, она сказала:

– Роджер, у тебя мокрые ботинки.

Я ничего не ответил. Только около ее номера меня прорвало:

– Если действительно бомбы упадут на канал, Ио кое-кто из твоих земляков неплохо заработает на этом. Подскочат цены, особенно на нефть. Мы с Жако, возможно, ляжем тут костями… А там, в Штатах, кто имеет нефтяные источники, как твой отец, будут посмеиваться в кулак.

Гелен смущенно глянула на меня; у нее задрожали губы.

– Тебе, наверно, приснилось, что у нас есть нефтяные источники, – ответила она. – Отстань от меня! Я больше и смотреть не хочу на тебя! Боже, как это все подло!

Она повернулась и, даже не подав мне руку, закрыла за собой дверь; а я продолжал стоять как пень.

В следующие дни шли дожди, и Вальполь сидел дома – поэтому ездить в Акротири было бесцельно. Если этот «почтовый ящик» существовал не только в воображении Тинуэла, то его, конечно, опорожняли только тогда, когда Вальполь что-нибудь туда вложил. С мрачным настроением я бродил по гостинице или сидел возле окна, выпяливши глаза в стекла, по которым каплями стекала вода.

Но данный мне срок проходил безрезультатно. Я сушил себе голову, однако не находил выхода. Иногда меня соблазняла мысль пойти к Гелен, извиниться за свою горячность и все ей объяснить: об том положении, в котором я оказался, про это неясное задание и об последствиях моей возможной неудачи. Мы вот-вот должны были расстаться! Как и обычно, мы встречались в ресторане, однако в наших отношениях не было открытости. Теперь она даже давала преимущество обществу с Вальполем.

В последний день сентября немного прояснилось, выглянуло солнце, над землей висел пар. Было воскресенье, однако Вальполь ездил на раскопки, поэтому вечером я опять двинулся в засаду. Было душно, как в теплице. Помощники Вальполя натянули над траншеей тент, чтобы ее не заливала дождевая вода. На влажном грунте вокруг холма я обнаружил только следы ног Вальполя и его людей. Только на берегу озера, вблизи замка, были чьи-то следы, однако при свете карманного фонарика я не смог проследить, куда они вели. Как и обычно, я ожидал зря.

Вернувшись поздно ночью, уставший и не в очень чистом мундире, я увидел в вестибюле Гелен. Она стояла с капитаном Жако, который держал ее под руку; казалось, что эта парочка только что вернулась из ночной прогулки по улицам Никозии. Они стояли спинами к входу и не заметили меня. Оба говорили на французском языке и я мало что понял из их разговора; однако мне было достаточно и того, что я услышал.

– Тут ничего не изменишь, Орфей, – сказала Гелен. – Послезавтра я вылетаю в Египет. Сегодня пришла телеграмма из редакции: я вынуждена ехать в Каир. Ну, да вы быстро забудете меня.

– Никогда! – уверял Жако, сжимая ее руку. – Конечно, мы и там могли скоро увидеться!

– Возможно, – как-то безразлично ответила она. – Все зависит от того, спуститесь ли вы живым и неповрежденным на своем парашюте.

На меня дохнуло ледяным холодом от ее слов, я даже весь оцепенел. Значит, всему конец. Не обращая на них внимания, я направился к лифту, но он уже не работал. Тогда я начал подниматься по лестнице. Однако они, наверно, заметили меня, потому что я услышал, что кто-то идет следом за мной.

– Роджер, – позвал кто-то сзади. Я не повернулся.

Но возле моего номера меня догнала Гелен.

– Мне кажется, что мы ведем себя как дети, – сказала она. – К чему тут дурацкие ревности? Не пора ли нам перестать играть обиженных?

– Так что же мы – будем разговаривать тут, в коридоре? – спросил я.

Она покачала головой, и когда я закрыл за нами двери, она сказала:

– Роджер, это правда: послезавтра рано утром должна уехать отсюда… мне не хотелось расстаться с тобой, не помирившись.

– Мне тоже, Гелен, – ответил я.

– Твои руки пахнут бензином, – сказала она через некоторое время, и мундир грязный. Где ты был?.. Да ладно, не хочу уже ни о чем спрашивать. Зачем всегда слушать ложь…

Я не возражал, только погладил ее волосы.

И вот следующим вечером – это был предпоследний вечер данного мне двенадцатидневного срока – случилось неожиданное. Только я занял свой пост – между прочим, достаточно безразличный и без особых надежд на успех – как послышался шум мотора. Я немедленно выбрался на вершину холма и начал всматриваться во все стороны. На западе еще был виден бледный свет прошедшего дня; в полутьме я заметил что-то похожее на старомодный автомобиль «Моррис», который за небольшую сумму можно было взять напрокат в Никозии. Машина ехала без света. если она действительно направлялась из столицы, то обязательно должна проехать той самой дорогой через Атиену, которую выбрал Вальполь во время нашей неудачной прогулки в Акротири.

Машина остановилась на значительном расстоянии от холма. Мотор затих, однако там никто не шевелился. Наступила такая темнота, что тяжело было рассмотреть, выходил ли кто из нее; однако я был убежден, что кто-то таки вышел. От напряженного ожидания у меня тревожно забилось сердце. Я схватил небольшой автомат системы Томпсона, который у меня был в машине, и, как охотник, осторожно начал подкрадываться к автомобилю, навстречу неизвестности.

Наконец, наконец! Все поворачивалось к лучшему! Хоть чуть было не поздно. Через две-три минуты мелкими, четкими шагами приблизилась еле заметная во тьме человеческая фигура. Я спрятался за обломок скалы, пропустил ее и пошел следом, потому что для меня важно было застукать незнакомца, когда он будет вынимать письмо из «почтового ящика». Неизвестный, очевидно, хорошо ориентировался на местности; он пошел прямо к руинам той башни, под которой я еще накануне заметил неясные следы. Я осторожно крался за ним, следя, чтобы расстояние между нами не увеличивалось; в сумерках очень легко можно было выпустить из поля зрения его контуры его фигуры.

И тут меня постигла неудача. Под моим ботинком скрипнул камешек и, покатившись, звонко стукнулся о другой. Неизвестный мгновенно обернулся и тихо вскрикнул.

– Стой! – крикнул я. – Стой, стрелять буду!..

В несколько прыжков догнал незнакомца и …растерянно опустил автомат. Передо мной стояла Гелен. Если бы не дождевик с капюшоном, я бы давно узнал ее по волосам. Она… И в этом месте? Я онемел. Вдруг у меня зародилось страшное подозрение: а может она, сообщница Вальполя?.. Я стоял как пень, неспособный вымолвить и слово.

Гелен тяжело вздохнула.

– Боже мой, как ты меня напугал, – наконец сказала она.

– Гелен, – выдавил я из себя, – зачем ты сюда приехала?

– Гм, я могла бы у тебя спросить то же самое.

– Я выполняю служебное задание.

– Как для пресс-офицера, ты хорошо вооружился.

– Оставь это! Я спрашиваю тебя…

– Ты помнишь наш первый разговор, Роджер? – с грустью сказала она. – Ты же обещал информировать меня, а тем временем сам добывал информацию… Идем, я тебе что-то покажу.

Мы пошли с ней в кедровые заросли; моя растерянность с каждым шагом возрастала. Я несознательно обманул своего начальника, когда заверил его, что проверил каждого человека, который встречался с Вальполем: Гелен-то я и не проверял. Мне и в голову не приходило, что она может быть «запутана» в эту темную игру. Все что знал о ней, услышал от Вальполя. Но при чем тут «мертвый почтовый ящик»? Ведь Вальполь мог спокойно передавать ей информацию в гостинице!

И все же то, что она мне показала, действительно было хранилищем для шпионской информации, которое полностью отвечало предвиденью Тинуэла. На моих глазах Гелен отвалила камень от фундамента разрушенного замка и показала мне завернутое в вощеную бумагу шифрованное письмо, которое я немедленно спрятал.

– Откуда ты знаешь это место, Гелен, откуда тебе известно…

Она очень спокойно рассказала, что недавно Вальполь взял ее на место раскопок, и думая, что она на другом берегу озера, очень старательно что-то прятал тут. У нее проснулся обыкновенный интерес журналиста…

– Я ведь знаю, что ты следишь за ним, – шепотом сказала она. – Я поняла это еще тогда, когда ты не пришел на пресс-конференцию. Возможно, теперь ты сможешь арестовать его.

– Молчи, – ответил я.

В голове у меня все шло кругом. Можно ли верить ее объяснению? Неужели она по своему собственному усмотрению задумала играть роль детектива в таком страшном месте темной ночью… События той памятной ночи мешали мне трезво оценить поступок Гелен. Во всяком случае, решил я, она никак не может быть помощницей Вальполя.

Мы сели в мой «джип» и подъехали к месту, где стоял ее маленький автомобиль.

– Мы не можем его оставить тут, – сказала она, – его надо вернуть фирме. Знаешь что? Садись в мою повозку, а я возьму твою.

У меня снова проснулось недоверие к ней. Что должно значить это предложение?.. У «джипа» мощный мотор и он легко может обогнать «Морриса». Не хочет ли она тем временем сбежать?

– Я должен сам вести его. Так велит инструкция. Это служебный автомобиль. Не бойся, я тихонько поеду за тобой.

Она пристально глянула на меня, пожала плечами и села в свой «Моррис». Затарахтел мотор. Машины тряслись на выбоинах полевой дороги, визжали рессоры. Мне было слышно, как впереди тарахтел разболтанная повозка Гелен. Красный стоп-сигнал колебался то вверх, то вниз, и я неожиданно вспомнил, что этот самый свет тогда исчез в предутренней мгле, когда я бдел на холме… О боже!

Вскоре после того, как мы выехали на дорогу получше, в машине Гелен испортилось освещение. Она остановилась и попросила меня ехать впереди, чтобы ей было легче ориентироваться в свете моих фар. Мое подозрение возрастало. Я предложил ей пересесть в мой «джип», уверяя, что взятый напрокат автомобиль, можно забрать днем. Гелен уперто отказывалась: она, мол, оставила за него залог, который должна забрать еще сегодня, так как завтра на рассвете вылетает из Кипра; к тому же машину могут украсть…

Беспомощный, сбитый с толку, я согласился, только бы побыстрее добраться до Никозии. Однако ее машину не выпускал из виду – периодически посматривал в зеркало, включал и поворачивал назад верхний прожектор и тогда в конусе его луча появлялся «Моррис». Только позже я понял, что такое внимание нервировало ее, и она могла догадаться о моем подозрении.

Мы приближались к Атиене. Шоссе извивалось узкой лентой через отроги Троодоса; на нем было много выбоин, и я вынужден был все свое внимание сосредоточить на дороге. Это была та самая местность, где в конце августа возмущенное население встретило нас камнями.

Вдруг я ощутил, что сзади меня не слышно мотора. Смотрю в зеркало – машины Гелен не видно, включаю прожектор – дорога пустая. Я съехал на обочину и, остановив машину, обернулся… Автомобиль Гелен исчез. Мое сердце замерло. Меня словно оглушило ударом. Я развернулся, потеряв при этом немало драгоценного времени, погнал свой «джип» назад и натолкнулся на место, где от шоссе на юг ответвлялась узкая каменистая тропа в горы.

Километра через три я натолкнулся на «Морриса». Как видно, он не смог взобраться на крутой подъем, и Гелен, выдавив из моторы последние силы, специально поставила машину поперек дороги, чтобы я не смог дальше проехать.

Выругавшись, я выскочил из машины. Вокруг – глухая ночь, нигде не звука; а Гелен – и след простыл. Я быстро побежал вверх. Но через несколько минут, обливаясь потом, замедлил ход. Если девушка бегала так же хорошо, как и плавала, то у меня не было никакой надежды догнать ее.

Я еще раз прислушался к ночной темноте. Однако нигде ничто даже не зашуршало. Тогда я вернулся назад. Должен был возвращаться, потому что там уже начинался партизанский край, и я не имел права оставлять свой «джип» без надзора. Все потеряно! А может оно и к лучшему…

В это мгновение я остро ощутил, что Гелен – или какое у нее там настоящее имя – я уже никогда не увижу.

Добравшись до Никозии, я обо всем предупредил контрразведку. Приехали два сотрудника. Один из них стал на страже около двери Вальполя. С другим я вломился в комнату Гелен. Там мы нашли телеграмму из редакции; она была послана не из Сан-Антонио, Техас, США, а из Порт-Саида. Нашли и билет на самолет. Гелен приобрела себе место на вторник, второе октября, на самолет итальянского воздушного агентства «Алиталия», который должен был лететь в Каир. Хоть мы и не думали, что мисс Ругон решится теперь на такое путешествие, все же предупредили полицию аэропорта. Начались розыски.

Арест Вальполя имел драматический характер.

– Вы еще пожалеете об этом, – бормотал он, когда мы его подняли с кровати.

Раздраженный, он натянул на себя одежду и, к нашему удивлению, разрезал лезвием бритвы подкладку своего пиджака. Опасаясь, чтобы он не совершил самоубийство, мой помощник отобрал у него бритву.

– Мистер Вальполь, я – сотрудник британской контрразведки, – сказал я, показывая свое удостоверение, и, коснувшись его руки, хотел объяснить ему причину ареста, как это принято в моей гражданской практике; такие формальности входят в кровь и плоть агента.

Однако Вальполь вытянул из-под подкладки напечатанное на шелковом лоскуте удостоверение и спокойно ответил:

– А я, мистер Андерсон, сотрудник американской контрразведки.

– Разница только в том, мистер Вальполь, – строго заметил я, проверив его удостоверение, – что мы сейчас находимся на английской территории, а не на американской. И тут вы свернете себе шею.

– Кажется, этот случай быстрее повредит вашей карьере, мистер Андерсон, – огрызнулся он. – Как старший коллега, должен сказать вам откровенно: вы вели себя неумело и неумно. Вас до последнего дня водила за нос эта чертова баба.

– Вальполь! – уже не сдерживая себя, крикнул я. – Если вы имеете ввиду мисс Ругон, то должен признаться, что я читал ваш дневник и знаю, что вы по самые уши влюбились в нее.

– В этом я не был исключением; ведь вы даже спали с ней. Ну, да ваше начальство должным образом оценить этот факт.

Вы лучше прикусите свой язык!

– Ну, ладно юноша. Все, что я тут говорю, может обернуться против меня самого, не правда ли? Говорите уже свою формулу; коллеги тоже должны корректно вести себя один с другим.

И он с готовностью подставил свои руки; наручники щелкнули и закрылись.

В том, что касалось моей личной судьбы, Вальполь, оказалось, был прав. Дальнейшую разработку этого дела у меня немедленно отобрали и передали другому агенту. Я был посажен под домашний арест, т. е лишен права выходить из здания штаба военно-воздушных сил и вынужденный выполнять незначительные обязанности внутреннего порядка. Меня, скорее всего, посадили бы в камеру, если бы ощущался чрезвычайный некомплект в кадрах накануне вторжения в Египет.

По заказу командования армии были напечатаны банкноты египетского фунта стерлингов, и я некоторое время сидел над списками. по которым должны были распределить оккупационные деньги среди английских воинских частей «Экспедиционного корпуса зоны Суэцкого канала». Потом я собирал отдельные детали секретной радиостанции, которые должны были сбросить на парашютах в Аравийской пустыне восточнее Нила. Агенты «Секрет Сервис» смонтировали из них радиопередатчик, который через несколько дней начал работать на том же диапазоне, что и радиостанция Каира, заглушивая египетские программы своими пропагандистскими передачами. Все эти вещи входили в компетенцию «Медицинского отдела» штаба воздушных сил на Среднем Востоке.

Потом мне поручили составить текст листовок, которые переводились на арабский язык и печатались миллионными тиражами. Командование надеялось, что такие листовки окажут большое психологическое влияние: беженцы, мол, потоками ринутся в глубь страны и вызовут панику в тылу врага. Ввиду того, что мышление у египтян примитивное, детское, текст должен был написан доходчивым языком. Мы подготовили несколько проектов, среди которых, между прочим, был одобрен и такой:

«Египтяне! Мы забросаем вас бомбами, где бы вы небыли. Ваши деревни будут стерты с лица земли. Вашим женам и детям, отцам и матерям, дедам и бабам придется бежать куда глаза глядят, оставив все свое имущество. Если вы не покинете свои села, они будут разрушены, а ваши дома уничтожены. Вы согрешили тем, что поверили Насеру. Мы все разрушим!»

Время от времени меня допрашивали по делу Вальполя, не дав возможности ознакомиться с действительным положением дел. Наконец, через три недели, в среду – двадцать четвертого октября, подполковник вызвал меня к себе в кабинет. Как и тогда, когда я впервые был у него, он стоял за своим столом, элегантный и холодный, однако не пригласил ни сесть, ни закурить, не говоря уже о лимонаде. Над его головой жужжал вентилятор. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта и я услышал оттуда такой разговор:

– Господа, только что из Тель-Авива пришло известие: Израиль готов.

– И все же Советы могут организовать воздушный мост. От Азербайджана до Дамаска восемьсот миль, а от Дамаска до Каира всего четыреста. Для их реактивных самолетов это – как рукой подать.

– Полковник, с вчерашнего вечера поступает информация о волнениях в Будапеште. Русским будет предостаточно дел в Венгрии.

Подполковник закрыл дверь.

– Лейтенант, – сказал он, – сегодня мы можем подвести черту в деле Вальполя. Для вас не будет лишним узнать, что Вальполь очень быстро разгадал вашу роль, во всяком случае быстрее, чем роль мисс Ругон, в то время как вы до последнего момента не сумели раскусить их обоих.

Он пренебрежительно улыбнулся, глянув искоса вверх, где ветер от вентилятора разрезал кольца дыма.

– Вальполь работает от американской разведки в Анкаре, – продолжал дальше Тинуэл. – Его заданием было контролировать готовность готовность англо-французских войск на Кипре; оба турка были приставлены к нему как личная охрана. Он удачно маскировался под исследователя древности, потому что археология – его любимое занятие в личной жизни. Вальполь наблюдал главным образом за аэродромом в Акротири и сообщения о результатах своих наблюдений оставлял в тайнике, который сперва находился в самой траншее, за деревянной обшивкой, а позже, как киприоты засыпали его яму, – под знакомым вам камнем. Из этого «почтового ящика» сообщения забирал один грек – сотрудник американского консульства. К сожалению, вы не поймали его. Информация шла курьерской дипломатической почтой в Анкару. Иногда она проходила через штаб НАТО в Северном Средиземноморье, который находится там, в Анкаре.

Слушая подполковника Тинуэла, я вспомнил, как разозлился Вальполь, увидев разрушенную траншею. Теперь мне было ясно: то, что я воспринял за чистую монету и оценил как признак его непричастности к шпионажу, было обыкновенной реакцией на потерю удобного тайника; раздражением по поводу тех проблем, которые становились перед ним.

– Но иногда почту оттуда забирал не служащий консульства а та очаровательная девушка, в обществе которой я имел удовольствие вас видеть. Теперь, кажется доказано, что она египтянка, хоть ее отцом был француз, как это видно из ее фамилии. Она таки была журналисткой, только гонорар выплачивала ей не «Сан-Антонио геральд», а египетское информационное агентство. Можете себе представить, куда шли ее шпионские отчеты.

Не глядя на меня, Тинуэл перелистывал бумаги в какой-то папке. При этом он так скривился, словно ему была противна вся эта история.

– Впрочем, Ругон эксплуатировала не только Вальполя, – продолжал подполковник. – Она соблазняла к нарушению военной тайны также союзнических офицеров. Дело капитана Жако мы передали французской службе безопасности; этот «бэль ами»[10]10
  Дорогой друг (фр.).


[Закрыть] еще пожалеет о своей легкомысленности. Данные о танках АМХ-13 и их маскировочный желтый цвет тоже относятся на ее счет. А в том, что эта Ругон была связана с местными бандитами, вы, лейтенант, имели возможность убедиться дважды: первый раз – двадцать четвертого августа, когда она возле Атиены помешала той черни линчевать всю вашу веселую компанию, и второй – в ночь на второе октября, когда она бесследно исчезла в той же местности.

Только теперь у меня, наконец, спала пелена с глаз. Оказывается, на протяжении нескольких недель я сталкивался с двумя шпионскими организациями, почти совсем не подозревая об этом. Если зашифрованные письма из того тайника забирал сотрудник консульства, то они шли на север, в Анкару, а оттуда в Вашингтон, Пентагон, или «Центральный штаб американской разведки». Если же к «ящику» раньше приходила Гелен, та же самая информация шла через вражеские передатчики на юг, и попадала в Каир, а может и в Кремль. Все это происходило на глазах английской контрразведки, которая во всем этом деле оказалась достаточно таки непроворной. Нас перехитрила женщина, и, наверно, Тинуэлу нелегко было примирится с этим.

– Ее уже схватили, сэр? – спросил я, лелея надежду, что подполковник скажет «нет».

– Она до сих пор сидит где-то там в горах, – неприветливо ответил Тинуэл. – Сейчас у нас слишком много дел, чтобы разыскивать какую-то там агентессу. Рано или поздно ее выследят и поставят к стенке; ее приметы разосланы всем полицейским участкам. Это просто невероятно, чтобы у вас так притупилась бдительность в отношении к этой особе.

Я огорченно уставился в пол.

– По крайней мере, хоть парализовали деятельность Вальполя, – осмелился я сказать.

– Вы ошибаетесь, – сказал Тинуэл. – Тот субъект ни в чем не признался. Его даже нельзя привлечь к судебной ответственности. Ваши показания достаточно не убедительны, в том числе и утверждение мисс Ругон о том, будто бы она видела, как он что-то делал около «почтового ящика». Британский военный суд на основании этих свидетельств не может осудить Вальполя. Короче говоря, вчера утром мы отослали его с дружеским приветом в Анкару, в филиал CIA[11]11
  Central Intelligence Agency (англ.) – Центральное разведывательное управление США.


[Закрыть] – вместе с его «Линкольном» и экспонатами древности.

Тут я подумал о своей дальнейшей судьбе. Если подполковник отпустил Вальполя, то, конечно, не потому, что считал недостаточными мои показания. Скорее всего контрразведка боялась начать судебное дело, что показало ее собственную несостоятельность. В практике секретных служб издавна заведено прятать свои промахи – для этого у них больше возможностей, чем в каком-либо другом учреждении.

– Вы должны понять, лейтенант, – в завершение добавил Тинуэл, – мы не возбуждаем против вас обвинения только потому, что учитываем ваше безупречное прошлое. Да и критическая ситуация тут, на Ближнем Востоке, не могла повлиять на наше решение. Вам будет дана возможность оправдать свою репутацию на фронте. Вы меня поняли?

– Да, сэр, – ответил я. – Спасибо, сэр.

– Ваше откомандирование немедленно отменяется. Вы сегодня же должны вернуться в свою воинскую часть. Можете идти.

– Хелло, Роджер, – крикнул Билл Шотовер, ударив меня своей тяжелой лапой по плечу. – Вот и хорошо, что ты опять тут. Теперь нашей тыловой жизни наступил конец! Пошли со мной, старина.

Он завел меня в свое помещение, где висела карта Синайского полуострова. Это было во вторник, тридцатого октября; прошла почти целая неделя, пока армейские бюрократы приписали меня к моей части.

– Вчера, – сказал Билл, – южное крыло израильских войск из приграничного района Эль-Кунтилла-Эйлат клином врезалось на запад, чтобы соединиться с отрядом парашютистов, который приземлился в пятидесяти километрах восточнее Суэца. Сегодня пошел в наступление центральный ударный клин – через нейтральную зону Эль-Ауджа. А на севере уже отрезают район Газы. Тебе ясно, что там происходит?

Он начинял меня оперативными подробностями, пока где-то около шести часов вечера радио сообщило о вмешательстве в этот конфликт англо-французских вооруженных сил. Билл приказал построить роту и энергично выступил перед ней. А на следующий день в семнадцать часов сорок минут по среднеевропейскому времени наши бомбардировщики сделали первый боевой вылет с Кипра.

– Сначала мы разобьем их вдребезги – объяснил мне Билл, а затем спустимся на парашютах и сметем в кучу черепки.

Через пять дней дошла очередь и до нас. На рассвете пятого ноября с кипрских аэродромов поднялись в воздух тяжелые транспортные самолеты, а на них – мы, парашютисты, нагруженные как ослы оружием и боеприпасами. Глухо ревели моторы. Мы вылетали из Акротири, и мне хотелось последний раз взглянуть на тот фатальный холм; однако это оказалось невозможным, так как я сидел у противоположного иллюминатора. Было видно только горный кряж Троодос, и я долго всматривался туда, где в каком-нибудь закрытом туманом ущелья скрывалась Гелен Ругон, наинеобычнейшая из женщин, которых я встречал в своей жизни.

Нас сопровождали реактивные истребители. Мы сидели впритык один к одному, с оружием на ремнях и с парашютными мешками за плечами; пахло смазкой, искусственным волокном и потом. Наш двестипятидесятимильный полет к дельте Нила длился ровно час, ему предшествовала непрерывная сточасовая бомбардировка с воздуха, и мы надеялись, что разбитая на Синайском полуострове египетская армия не сможет оказать серьезное сопротивление. И все же у меня сжалось сердце, когда я увидел внизу пенистый прибой. многочисленные рукава Нила, илистое мелководье и по обе стороны канала – большие соляные болота… Один за одним мы выпрыгнули из люка, и сразу же нам навстречу побежала земля. Вдруг она начала плеваться огнем.

Мы были передовым отрядом, который имел задание – захватить аэродром Гамил, расположенный на северо-западе от Порт-Саида. Постройки около летного поля в большинстве своем были разбомблены: английские штурмовики прикрывали нашу высадку с воздуха. Однако мы попали в самый ад. Командование египетской армии раздало оружие населению, и на навстречу бросились мужчины и женщины. Они стреляли в нас пока мы висели на парашютах, пока приземлялись и искали себе укрытие, а потом пошли в атаку.

Мы косили их ряд за рядом. У нас было оружие лучше, чем у них, мы были хорошо натренированы, элитными войсками и знали как обороняться и как эффективнее всего убивать.

– Огонь! – орал капитан Шотовер, и автомат трясся в моих руках.

Я видел как они подпрыгивали, падали, переворачивались в пыли. Я швырял гранаты. Грязь брызгами взлетала вверх. Я слышал предсмертные крики. А они все двигали и двигали на нас.

В двадцати шагах от меня, на моих глазах, бородатый египтянин зарубил топором оного из моих товарищей. Я порешил на месте того бородатого. В нас начали стрелять две молодые девчонки – я послал им длинную автоматную очередь, и там все стихло. Но вдруг из-за руин выскочили египетские танки; они раздавили несколько парашютистов, и вынудили нас отступить. Меня зацепила пуля и я потерял стальную каску. Но тут налетели наши штурмовики, засвистели их реактивные снаряды, и передний танк взлетел в воздух. Над летным полем стоял густой дым. Какой-то раненый кричал:

– О моя нога! О-о-ой! Моя нога!

– А ну ребята, выше головы! – крикнул где-то рядом хриплым голосом Билл Шотовер. – Вперед! Смыкайтесь вместе!

Но его слова утонули в грохоте боя. Где-то загремел египетский громкоговоритель, и на нас нас надвинулись новые шеренги с ножами, с палками и лопатами: солдаты, гражданские, женщины – все население шло против нас, било, кололо и топтало. Я лично видел, как командира роты, моего старого приятеля Билла, проткнули каким-то длиннющим штыком и затоптали на земле, потом передо мной появилось перекошенное от ненависти, потное лицо египетского матроса с вытаращенными глазами. И после этого я ничего не помню.

Очнулся я только в этом убогом плавучем лазарете, где со скуки начал огрызком карандаша царапать свои воспоминания. Моя рана сильно не болела, а когда боль возрастала, мне давали укол. Я был единственным, у кого обнаружили признаки жизни, когда, позднее, морская пехота захватила аэродром и начала убирать трупы. Это, точно, было довольно страшное зрелище. Первая и вторая волна «Красных дьяволов» были стерты в пыль. И мой старый приятель Билл, который живым и невредимым прошел войну в джунглях Малакки и побоище в Кении да еще дослужился до капитана, лежал среди этих трупов.

В первые дни мне все казалось, что вот он подойдет ко мне, сядет на край кровати и начнет объяснять стратегическое положение. Но и тут для него было бы теперь немного радости. Как рассказал мне санитар, уже на следующий день наши окончательно застряли перед Эль-Кантара, в тридцати километрах от Порт-Саида. А в тот же день вечером Советы своей категорической угрозой вмешаться в Суэцкий конфликт вынудили нас к перемирию; у нас не было другого выхода, потому что Америка кинула нас на произвол судьбы. Нам даже не удалось выйти за соляные болота. А впрочем, как говорят наши солдаты, нам повезло, потому что египтяне собирались с помощью тяжелой артиллерии начать контрнаступление в районе Исмаилии и снова сбросить нас в море. Как бы там не было, но в наших руках только пятая часть канала. Эх – черти бы его забрали!