Текст книги "Полдень, XXI век (декабрь 2012)"

Автор книги: Вокруг Света Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Есть, капитан, сэр!.. Ей-богу, есть! – Тощий, смуглый, покрытый старыми зарубцованными ожогами Мексиканец (которого все на Охотнике так и звали «Мексиканец», потому что после контузии он забыл свое имя, жетон потерял, документы его сгорели прямо на нем вместе с формой морского пехотинца, а на мексиканца он был просто похож. Хотели, конечно, прозвать Фредди Крюгер, но один Крюгер на «Баловне» уже имелся – Мастер-механик с того самого погибшего довоенного сухогруза, который водил некогда Йенссен), как был, в наушниках с болтающимся шнуром, перескочил комингс люка.

– Капитан, сэр! Устойчивая слабая отметка на пассивной прослушке! Дистанция, предположительно, три мили, глубина порядка ста шестидесяти, курс норд-норд-ост, скорость около пяти узлов! Зафиксировал дважды и подтвердил… Сэр…

Мексиканец щурился из-под ладони от солнца на пологих волнах, глазам его было больно после сумрака в рубке гидроакустиков.

Юнга затаил дыхание.

– …Не кит, надеюсь?

Безумный Йенссен спросил «про кита» в точности, как должен был это сделать Настоящий Капитан: полуобернувшись к акустику, выждав секундную паузу, а потом пыхнув трубочкой и приподняв иронически густую седую бровь. Вопрос «про кита» традиционен на всех Охотниках. Кто был автор, и почему прижилось, было забыто уже давно. Но произносилась фраза всякий раз истово, как «Ни пуха, ни пера», или как «Спаси, Господи». Капитан, опустивший «про кита», рисковал навлечь неудачи на себя, на свой корабль и на весь экипаж Охотника, которому удача-то, как раз, ох, как нужна.

– Нет, сэр, шум совсем другой! Кит в пути не шепчет, а тут явно подавление… С вашего позволения, сэр… – Мексиканец канул обратно в люк. После контузии он шуток не понимал и всегда был очень серьезен.

– Не упустите его, Мексиканец, – попросил вослед ему Капитан Йенссен. Пыхнул трубочкой и добавил, подумав: – Пожалуйста… Да… Рулевооой!!! Норд-норд-ост, пять узлов! Юнга! Мгновенно Старшего помощника ко мне!!! Мгно-вен-но!.. Ты еще здесь?!!!..

«Безумный», – благоговейно шептал паренек, ссыпаясь по трапу вслед за Мексиканцем. Люк над головой лязгнул, захлопываясь.

Офицеры Охотника, даже старые кадровые, Капитана уважали: во-первых, за «без сю-сю» отношение к своему специфическому экипажу, а во-вторых – за шквальную решительность, которая в полсекунды выворачивала облик Старого-Душки-Шкипера в Морского-Волка-Вперед-Колченогие-Душу-Выну.

С во-о-от такими клычищами.

Как сейчас.

– Сэр?

– Старший помощник, всех наверх. Построение на шканцах, кроме вахтенных.

Старпома унесло в ходовую рубку.

По всему кораблю загугнила громкая связь. Залязгали гермодвери, затопало.

Капитан осторожно выколотил трубку о планширь в ладонь, ссыпал пепел в карманную пепельницу (последний подарок покойницы-жены) и снова глянул на тусклое солнышко. Он крайне редко бывал на берегу и не интересовался – каково там. Судя по таким вот прозрачно-дрожащим юнгам, ничего хорошего. Приходя на базу после охоты, Йенссен удалялся, как правило, к себе в каюту на все время бункеровки-дозарядки и появлялся только подписать документы, получить регулярную премию (мешочек трубочного табака, коробка книг, две фляги скотча и четыре бутылки джина, иногда заменяемого водкой), принять рапорты да скомандовать отдачу швартовов.

С пополнением экипажа знакомился уже в море.

От отпуска и смены он отказывался много лет подряд, за что и был прозван Безумным. Командование ругалось, врачи негодовали, моряки тихо радовались: «Баловень Судьбы» оказался поразительно везуч и живуч для Охотника, и бортовые мистики связывали это с неотлучным присутствием на борту Безумного Йенссена.

Иногда Йенссен сам в это верил.

Но, если уж откровенно, как самому себе…

Он просто не хотел доверять свой корабль чужому капитану. Старый контейнеровоз, добросовестно восстановленный и превращенный в Охотника, напоминал норовом его прежний, довоенный сухогрузик. Обвешанный нынче вооружением от носа до кормы и от ватерлинии до самых клотиков, он так и не потерял гражданского силуэта. Йенссен очень любил свой нынешний корабль. И, видит Бог, блага, положенные экипажу Охотника, – чистые вода и питание, отличное жалованье, хорошее жилье на берегу и содержание семьи за счет народа – были тут не при чем.

Из полусотни спущенных на воду после Большого Мира кораблей-Охотников в живых и на плаву оставалось теперь хорошо, если полтора десятка на весь Мировой океан. Йенссен очень не хотел оказаться где-то на берегу, когда (и если) Судьба, наконец, явится за его любимым «Баловнем».

А семьи у Капитана и вовсе больше не было.

Безумный Йенссен вздохнул еще раз, принял у Старпома свою капитанскую фуражку, надел, проверил середину козырька по кокарде и протянул руку за микрофоном.

Последняя минута покоя растворилась за кормой, в беспокойном тумане.

Так настороженное «скоро» превращается в решительное «уже».

Йенссен смотрит вниз, на ровный строй моряков, медленно двигая ползун выключателя на микрофоне в положение «on». Если «Баловню» не повезет – кто-то из них не доживет до ночи. Если не повезет сильно – утра не увидит никто. Если повезет… Со щелчком выключателя обратный отсчет готовности «два-тридцать» до первого импульса гидролокатора пускается резвым аллюром.

Два часа двадцать девять минут двадцать секунд.

– Моряки! Артиллеристы, ракетчики, летчики, дайверы! Офицеры! Матросы! Братья-Смертники! Настал момент отдать долг Земле, которая из последних сил содержит нас, как лордов, на борту нашего санатория, а наши семьи – за счет народа на берегу! Мы идем по следу дичи, и время начинать Охоту. Вы все знаете, что наша Охота опасна. Дико опасна. Приходится воевать тем, что осталось и хоть как-то работает. После каждого условно-удачного выхода экипажу требуется пополнение в размере до половины состава. Выживших после гибели самого Охотника не оставалось ни разу. Поэтому мы все – исключительно добровольцы. От Капитана до юнги. Либо те, кто в Большую Недовойну потерял все и не хочет, чтобы такое же случилось с кем-то другим после Большого Мира; либо те, кто согласен рискнуть в обмен на пожизненное обеспечение своих близких, поскольку выживание после Большого Мира – штука возможная, но чертовски нелегкая. Либо те, кто хочет умереть от своих неизлечимых военных хвороб не впустую и не в своей постели… Мы все знали, на что идем, и поэтому мы – здесь, и перед нами – наша цель. Сейчас я, ваш Капитан, следуя установленному Закону, спрашиваю вас: есть ли среди экипажа передумавшие умирать за Землю и желающие покинуть борт?.. Вам гарантируется спасательный плот, радиомаяк, припасы на неделю и дистанция минимум в двенадцать английских морских миль до точки Охоты. И отсутствие комментариев при проводах. Не Бог весть что, но выжить шанс есть…

Безумный Йенссен отворачивается на секунду от микрофона и кашляет в сторону. На открытом крыле мостика, за его плечом слева, неколебимой скалой Старпом. Джереми Смит. Огромный, иссиня-черный эфиоп, сверкающий большими глазами из-под фуражки с позументами. Седые виски. Два европейских университета, морская Академия и твердо обещанная врачами смерть от опухоли через четыре-шесть месяцев. До зачисления на «Баловень» один выступил против банды мародеров. Капитан Йенссен нашел рекомендованного ему Джереми Смита полумертвым, в реанимации общего госпиталя, в Ванкувере, когда обгорелый и сильно побитый пиратами «Баловень Судьбы» дополз в ремонт на одной полусдохшей машине (к остаткам знаменитых некогда верфей «Seaspan Marine»).

Моряки внизу стоят темным, ровным, недвижным строем, по службам – от Мастер-специалистов на правом фланге до того мерзлявого юнги на левом. Он дрогнул, или показалось?..

– …Нет таких? Я и не сомневался, ребята. Спасибо. Старпом?

– Внимание, экипаж… Боевая тревога! По местам боевого расписания, активация систем, готовность к развертыванию четыре минуты, доклад по готовности старшим по службам. Офицерам сбор в командном пункте через три минуты!..

– Капитан, сэр! – из ходовой рубки на мостик высунулся радист. – Наш сосед на западе радирует, что тоже ведет дичь!

– Джонни Джоунс и его «Серебряный Закат». Два патрулирования впустую. Ему, наконец, повезло? Непонятно: две лодки рядом… Ну, поздравьте его пока, я свяжусь после инструктажа. Так, теперь…

Строй на шканцах внизу, за спиной Йенссена, по отрывистой команде ломается и взрывается топотом; трапы и настилы грохочут под разбегающимися на боевые посты расчетами.

– …Связь с берегом, пусть транслируют на Базу. Начало охоты расчетное – через три часа. Сверьте часы. Дежурный «Авакс», наблюдение на квадрат, гнать гражданских, если есть, ну… Чтобы все, как положено. Связь постоянная.

– Капитан, сэр. Офицеры на командном пункте.

– Идемте, Джереми. Вы знаете, Джереми, у вас ведь у единственного из старого экипажа нет прозвища. Почему бы?

Три палубы вниз, внутри многоэтажной надстройки. Трап погромыхивает под протезом Капитана. Ниже по трапу в сумраке (экономическое освещение) плывут белый китель и белая фуражка. Под фуражкой взблескивают зубы в улыбке:

– Нет устоявшегося, сэр… С вашего позволения, я на этот трап тоже первым… Меня зовут Дылдой, Головешкой, Копченым Мальчиком, Черным Маньяком, Зулусом, Абамой, Кинг-Конгом, Малышом Джереми и еще примерно десятком кличек… Осторожно, сэр, тут вода на ступенях, я потом выясню – откуда…

– Джем, вы еще на руках меня понесите!

– Пфу! А кто в прошлом рейсе на два пролета порхнул? Наверное, я неправильно помню? Наверное, это был какой-то другой Капитан Йенссен?! Старина Джереми чуть не рехнулся тогда! Вам-то что: свернул себе шею, завернули в простынку, чугунину на ноги, да за борт. А мне потом что – этим линкором командовать?! Премного обязан… Осторожно, сэр, тут ремонт… Не заслужил я пока постоянного прозвища…

– За три охоты? – хмыкает скептически Безумный Йенссен. И через секунду вредным таким тоном: – А я, зато, знаю, кто и почему называет вас Черным Маньяком!

– Сплетни!.. – решительно вскидывается белая фуражка с глазами под ней. – Ээ… Хм… Прошу прощения, сэр.

Безумный Йенссен довольно смеется. Отеческие разговоры и подначки подчиненных – это у него нервное. И дай Бог каждому такие неврозы.

В смысле – не больше.

Два часа девятнадцать минут.

– …Внимание, господа офицеры… Капитан!

– Вольно! Ну, соблюли Устав? Хорошо, теперь садимся и будем говорить. Под нами сигнал. Мастер-Акустик?..

– Шумовой сигнал слабый, устойчивый, похоже на ракетоносец класса «Огайо» и выше. В крайнем случае – сильно модернизированный «Лафайетт», но сомневаюсь…

– …В любом случае, машина серьезная…

– …Скорость около пяти узлов. Глубина порядка пятисот двадцати футов… Сто шестьдесят метров. Удаление, приблизительно, три мили два кабельтовых.

– Отлично. Итак, лодка идет на скорости патрулирования, допускающей пуск ракет из подводного положения. Через два часа и… пятьдесят одну минуту… мы встанем над ней и зафиксируем ее точные координаты активным сонаром. С этого момента может пойти отсчет времени. Может и не пойти, но рассчитываем на худший вариант. По классическому сценарию лодка должна зафиксировать импульсы и войти в режим пуска-самоуничтожения. Мастер-Инженер?..

– Для пуска субмарина поднимается до глубины тридцать метров. С загрузкой программ в автоматическом режиме это минут сорок-пятьдесят. Пятнадцать минут – вывод первого пуска в минутную готовность, но это параллельно и входит во время всплытия. Двенадцать – второго… Выход ракеты из шахты до поверхности – семь секунд, набор орбитальной скорости – еще восемь. Это все наше время: по первой ракете сорок минут пятнадцать секунд. Начало стрельбы. По второй – пятьдесят две минуты пятнадцать секунд. Окончание стрельбы. По самоуничтожению – данных нет. Порядка минут шестидесяти восьми – семидесяти до подрыва реактора. В любом случае, не раньше второго пуска…

– Дополнительный инструктаж по «Огайо» и «Лафайету» дайверам, после их жеребьевки. Времени на все час. К первому импульсу сонара их «Стрекоза» уже должна обнаружить подлодку и в готовности сидеть у нее на люке. Мастер-Комендор?

– Развертывание и проверка систем – один час сорок минут. Резерв готовности к началу работы арткомплексов – один час десять минут. Кроме носового «Паамса», сэр, он совсем дохлый, я докладывал, там почти все вручную… Но к началу салюта управимся.

– Мастер-радист?..

– База передает: «Авакс» на подходе к периметру безопасного наблюдения. Гражданских в квадрате нет. Наземные ПВО бывшего восточного противника на случай неудачи извещены. Соседи со своей охотой в тридцати шести милях северо-западнее… Берег желает нам удачи, сэр.

– Удачи… Ну, желает – и пусть… Вы все знаете и без инструктажа, но я обязан, будь оно… У «Тритона» на охоте уничтожение реактора случилось одновременно с выходом ракет. У «Блад Стоуна» команда на подрыв боевых блоков в «Трайдентах» поступила прямо в шахтах, светлая память «Блад Стоуну» и его экипажу. Помните эту катастрофу?.. Был один случай подрыва боеголовок сразу на выходе из воды. От «Антананариву» вообще ничего не нашли, а экология планеты ухудшилась почти фатально. Короче говоря, наши личные статистические шансы – порядка двадцати процентов, но мы должны их взять, хоть умри. Жизнь на Земле дорогого стоит. Теперь детали… Старпом! Все проверить. Спасательные средства на треть экипажа. Служба живучести корабля. Служба пожаротушения. Медики. Спасатели. Полная готовность. Да, распорядитесь насчет пайков на посты и питьевую воду обязательно, чтобы не как в прошлый раз… Господа офицеры, прошу занять места по боевому расписанию. Начнем, благословясь. Все доклады по боевому сектору – мне, по корабельным делам – мистеру Смиту. С Богом!

Два часа семнадцать минут.

В четырех палубах ниже командного пункта, на миделе, на уровне ватерлинии корабля, при свете резких флюоресцентных ламп команда Мастер-Дайвера Кемпа (прозвище – Жабий Пастырь) тянет жребий. Над открытой в воду спусковой шахтой поскрипывает цепями крохотная желтая субмаринка, похожая на стремительную и хищную личинку стрекозы. В колодце покачивается маслянистая поверхность воды, отражая светильники. Блики плавают по своду ангара, как пятна прожекторов в тревожном ночном небе.

Тесно обступив колченогий столик для вахтенных, дайверы молча и внимательно наблюдают, как Старый Фил-Золотые-Руки (слишком старый, чтобы в воду, но снаряжение при нем в порядке – дай ему Бог здоровья) трясет мятый жестяной чайник, а Пастырь (рад бы в воду, да Капитан, Бога ему в душу, запретил) тянет из чайника бумажки, чтобы с шелестом их развернуть и прочесть выпавшее имя.

– Лягушонок Хью! Старший группы, пилот на выходе.

– Йес!

– …Пончик Бони – подрывник… Иван-Два-Раза – охранение… Я говорю – охранение! Мало ли там что… Положено… Не слышу?!

– Есть!!!

– То-то. Фил, заваливай хакеров.

Фил вытряхивает остаток бумажек из чайника на стол, отодвигает в сторону, а вместо них сует пучок новых, сняв с него резинку. После чего снова честно перетряхивает чайник.

– Так… Из хакеров повезло… Надо же! Везунчику-Моне! Наконец-то, поздравляю. Сколько на тебя не выпадало?

– Три выхода, сэр.

Маленького и нескладного Моню прозвали Везунчиком, имея в виду прямо обратное: когда Судьба не отмечает кого так долго – значит, чем-то перед ней провинился. Теперь Моня улыбается и прижимает к груди свой герметичный лэптоп.

– Во-во… Парню помирать выпало, а он лыбится. Как я дожил до таких времен, Господи?

– Фил, что ты там бормочешь? Начинай проверку железа. Три человека в помощь, по твоему выбору.

Фил с лязгом вешает чайник на приделанный под столиком крюк.

Кристофер Кемп проводит Везунчика взглядом, задумчиво складывая обратно в пачку бумажки для жеребьевки и перетягивая их резинкой. Крис хорошо помнит первые Охоты, когда эта пачка была куда толще. Дайверов всегда недобор.

И летчиков, как недавно жаловался Мастер-Пилот за вечерними шахматами.

– Капитан, сэр! Мастер-Дайвер. «Стрекоза» в готовности-два, жеребьевка экипажа проведена. Готовность-раз через тридцать минут.

– Добро, принято.

Матросы снаружи сноровисто опускают бронещиты на обзорные иллюминаторы рубки. На командном пункте от этого погромыхивает железом и быстро темнеет, в пыльном воздухе пролегают один за другим лучи солнца из смотровых щелей.

Капитан Йенсен переходит неспешно от щели к щели, вдоль носовых иллюминаторов, и наблюдает, как по всей палубе «Баловня», от надстройки до самого носа, возникает и расходится волнами движение. Там просыпается чудовищное зенитное сборище Охотника, которому позавидовал бы и линейный корвет, если бы хоть один таковой выжил в Большую Недовойну.

Махонькие славянские сухопутные «Гекконы», снятые с колес и приваренные прямо автомобильными корпусами снаружи к бортам, у шканцев, один за другим, три по правому и четыре по левому; русский же, почти комплектный, корабельный «Триумф»; два больших ребристых контейнера со штатовскими «Пэтриотами», закрепленные на верхней палубе, перед кормовой надстройкой, вместе со своими локаторами, кабинами, паучьими лапами-опорами и высокими антеннами; «Эрликоны-Скайгарды», эскортом окружившие на полубаке эффективный, но ветхий «Паамс», собранный на живую клепку из нескольких полумертвых и внушающий опасение своему собственному расчету; но главное – гордость Мастер-комендора Мордехая Абрамса (Большой Брамс) – совершенно рабочий, почти не поврежденный «Тартар». Целиком вырезанный из выбросившегося на берег полуобгорелого атомного фрегата, какого-то из «Калифорний», со всеми исправными системами и полным штатным боекомплектом.

С той же «Калифорнии» хотели переставить на «Баловня» и относительно уцелевшую ядерную силовую установку, но Йенссен встал насмерть и не позволил. Экипаж тогда полюбил его еще больше, а береговые только ругались каждый раз сквозь зубы, списывая залитые в брюхо «Баловня» тонны драгоценнейшего мазута.

Ругались шепотом, потому что «Баловень» своего мазута стоил.

…Разнокалиберные пусковые контейнеры приподнимаются и ворочаются вправо-влево на своих платформах, оживают и замирают вновь тарелки наведения, «Эрликоны-Скайгарды» крутят из стороны в сторону башенками и смешно вращают рыльцами своих счетверенных стволов. Остроносые английские «Сивульфы» выныривают хищно из-под палубы, кивают горизонту и прячутся обратно… Хаотическое движение по всей стальной громаде завораживает.

Два часа ноль-семь… ноль-шесть минут.

…На полубаке, в кабине «Скайгарда» (прокаченного, провернутого, заряженного и готового к стрельбе), юнга-новобранец Сэм-без-прозвища (не заслужил еще) и Старший расчета, Ники-Богомол, играют в карты на перевернутом планшете, уложенном на пульт управления между операторскими креслами. («Ты нормальный человек, Сэмюэль? До начала кордебалета еще без малого два часа! Ты будешь все это время таращиться вокруг? Боишься проглядеть ракету? Как вылетит – не проглядишь, будь спок. Охрененное зрелище по первости… Давай-давай, сдавай!») Полуиндеец, несомненный бандит из Аризоны, он на вопрос: «А как тебя по-настоящему звать?» отвечал неизменно: «А тебе зачем?». Да так, будто он уже вынул свой нож на рукояти из лосиного рога с мехом и бисером. Новички пугались, а ветераны подобных вопросов не задавали: на Охотниках интересоваться прошлым Брата-смертника – дурной тон, можно и в бубен получить после вахты.

– Ты вообще меня слышишь, юнга?

– Да, сэр.

– Еще раз назовешь меня «сэр» – зубы вышибу. Сдавай, говорю… Твой ход… «сэр» ему… Мы с тобой хлебаем одну похлебку. Сидим в этой жестянке ближе, чем любовнички в кино. Если что – и сгорим вместе, так что сам черт пепел не разделит… А ты мне – «сэр»… Салага. Ход будет?

– Трефы… Ники, а почему «Богомол»?

– А ты не видишь, как у меня колени торчат выше плеч в этом долбаном гнезде? Тут должен сидеть кныш, вроде тебя.

Карта шлепает о планшет. Шлеп.

– …Шучу. Я Богу молюсь, парень. Каждый день. Помногу. И вслух. За то, что Тогда остался жив…

Шлеп.

– …За то, что с тех пор еще четыре раза оставался жив… За то, чтобы дичь нашлась, а потом не ушла… За то, чтобы «Баловень» вечно ходил по морю… За Безумного Йенссена, дай ему Бог безумного здоровья…

Шлеп… Шлеп.

– Ваш ход, Ники.

– Да… А самое главное, Сэмюэль, – за то, чтобы дожить до момента, когда последняя подводная тварь отправится на дно, и Охотники станут не нужны… Ну, это я уже загнул, конечно. Жадничаю… Сегодня вот остаться целым – и то уже счастье. Чудо.

Шлеп.

– Капитан мне сегодня втирал о чудесах. Что, мол, сами себя не добили, и прочее.

– Так… Во-первых, Сэм. Капитан не «втирает», а объясняет. Нам, балбесам. Что и когда Надо, То и Тогда и объясняет, заруби себе на будущее. Еще раз в таком тоне о Капитане – точно морду разобью… Усвоил, да?.. А во-вторых, это ли чудо, Сэм, это ли чудо?.. «Сами себя», тоже мне… Настоящее Чудо, скажу я тебе, Сэм… Так это, что Второй Акт не начался.

– Второй акт?

Шлеп, шлеп… Шлеп.

– Второй Акт, Сэм. Как в фильмах-жутиках. Войны киберов. Ты знаешь про «Мертвую руку»?.. Понятно, что нет. Никто толком не знает, но кое-что слышали. Некоторые не верят. А я вот думаю – русские вполне могли… Эй, Сэм, ты опять выиграл?! Черти б тебя взяли…

– Я перетасую. А что эта «Рука»?

– Ага, «Мертвая рука». Говорят многое, но, в принципе, примерно одно. Мы русским: мол, превентивный удар вам по всему командованию. А они нам? Да пожалуйста, говорят. Все равно, говорят, огребете в ответ по полной! Прикинь, сделали систему, которая сама распознает ядерные атаки. Сейсмические толчки, плюс рост радиоактивного фона, плюс выбросы в атмосферу… И сама же запускает командные баллистические ракеты. А те летят по всей собственной территории и транслируют коды на запуск ядерного оружия. Всего, которое есть! Вообще без человека! А? Есть командование, нет командования… И чего бы тогда с нами было? Полные кранты всему! Вот… Да ни хрена не страшилка, было такое!.. Ладно, ну ее, эту игру…

Один час пятьдесят семь минут.

– Капитан, сэр! Мастер-радист… Соседи от капитана Джонни Джоунса сообщают, что у них…

– …Русская подлодка, Дик?

– Э-э… Да, сэр, но каким образом…

– Две подлодки с одной стороны в одном квадрате – это нонсенс, Дикки-бой. Это идиоту понятно… Тип определили?

– Старая «Акула», сэр, насколько они успели определиться…

– «Тифон», значит? Самая здоровенная железяка с ракетами в мире. Повезло Джоунсу.

Йенссен вдруг ощущает подступающую мутную тоску. С чего бы после доброго сна, плотного обеда и трубочки виргинского табачка, под ясным почти небом?

«Акулы», хоть и старые, едва не порезанные на металл, а потом залатанные в период обострения… Страшенные и фатальные рыбины… Их парадоксальные ракеты. Их парадоксальное же военное программирование, безо всякого почтения к старику Гейтсу… Дай Бог удачи Капитану Джонни… Дай, Бог, удачи.

– Дик. Запросите у Джоунса данные – скорость, курс, время начала, готовность. И передайте им все наши… Мистер Смит. Попросите штурманов определить предположительный курс «Серебряного Заката» с его Охотой на данный момент. Это не срочно… Минут шестнадцать-семнадцать у них есть…

Один час сорок шесть минут.

– Капитан, сэр! Мастер-пилот. Аппараты расчехлены, разнайтовлены, заправлены, прогрев сейчас. Готовы к взлету по команде.

Безумный Йенссен энергично переходит к кормовым амбразурам и видит, как на кормовой крылатой наделке, прямо за ходовой рубкой по левому борту, раскручивает со свистом свои лопасти старенький, подгорелый, кривовато залатанный противолодочный вертолетик, похожий на обиженного инвалида-приживалу в сиротском доме.

По правому же борту техники выдергивают заглушки из турбин русского «Як-41». Он стоит неколебимо, освещенный с правого борта восходящим солнцем, хищный и смертоносный демон с вертикальным взлетом, похожий на попечителя того самого сиротского дома, приживалу которого посмели обидеть. Йенссен много раз наблюдал его фантастический взлет, но так и не отучил себя скрещивать пальцы при виде такой очевидной дьявольщины…

Пилот самолета читает планшет, сидя у переднего шасси; но поднимает вдруг голову и смотрит из-под фильтров полетного шлема прямо в амбразуру, в глаза Капитана Йенссена – померещилось? Нет?..

Один час тридцать две минуты.

– Капитан, сэр! Мастер-комендор, Большой… Простите, Абрамс!

– Слушаю, Большой Брамс. Готовы?

– Да, сэр. По «Паамсу» только готовность семьдесят процентов… Наверстаем к объявлению позиции.

– …Капитан, сэр! Старший помощник. Спасательные средства, спасатели, медики, палубные команды, обслуживающий персонал в готовности ноль.

– Спасибо, Смит. Господа офицеры! Братья-смертники, у нас еще в запасе девяносто минут. Если кто-то не готов, лучше сообщите немедленно… Докладов нет… Благодарю вас. Теперь грустное. Капитан Джоунс ведет «Тифон» к норд-норд-осту от нашей охоты. Вы все знаете, что за штучки, эти русские «Синева»… И они… чертовски близко от нас…

…Жабий Пастырь аккуратно наклоняет глиняную бутыль над четырьмя старыми, стеклянными, довоенными рюмками. Рюмки держат затянутые в черный неопрен дайверы, на кого упал жребий. Лягушонок Хью, Бонни, Иван-Два-Раза, Везунчик-Моня. По сорок граммов, но – настоящий «Джек Дэниелс», вкус которого на берегу забыли уже давно и безвозвратно…

– Удачи вам, ребята.

– Удачи нам и вам, Пастырь!

Жеребьеванные дайверы ввинчиваются, один за другим, в чрево раскачивающейся на талях «Стрекозы». Люк опускается и взвизгивает, задраиваясь.

Лязг цепей.

Плеск воды в спусковой шахте.

Отстрел гаков.

От «Стрекозы» на поверхности остаются только «глаза» двояковыпуклого носового блистера и окрашенный в черное и желтое, сегментами, входной люк.

Старина Фил аккуратно укладывает стеклянные стопки в жестянку из-под патронов.

– Капитан, сэр! Мастер-Дайвер. Прошу добро на выход «Стрекозы».

– Капитан, сэр! Мастер-Пилот. Прошу добро на запуск «Воробушка».

– Давайте, Кэмп. Давайте, Лучано. С Богом… Двум смертям не бывать, как отмечают наши бывшие «восточные противники»… Кэмп! Если это окажется не «Огайо» – вы мой враг навеки! Шучу… Смит, подмените меня на семь минут, мне надо в гальюн…

– А кому не надо в гальюн перед концертом, – ворчит Малыш Джереми, перебираясь по-крабьи за капитанский монитор.

Свист вертолетных винтов с кормы усиливается; по амбразурам скользит тень. Увечный «Воробушек» быстро уменьшается в размерах, становясь маленькой блестяшкой меж сумрачным и золотистым.

Один час семнадцать минут.

– Капитан, сэр, вертолет пошел на дичь! Время подлета шесть минут.

– За капитана Старший помощник. Принято и зафиксировано, Лучано… Кэмп?

– «Стрекоза» ушла. Время подхода и поиска порядка получаса до первого буй-пейджера… Старпом, сэр.

– Записано, Кэмп… И за что ты меня так не любишь? Я тебя обидел когда-то спьяну, что ли? Так это был какой-то другой Джереми, наверное… Прошу в командный пост, офицеры.

Один час двенадцать минут… одиннадцать.

– Капитан, сэр! Мастер-навигатор… «Серебряный Закат» капитана Джонни Джоунса идет пологим курсом сближения. Скорость, по их данным, четыре и семь…

– Наплевать мне их скорость. Мы сойдемся или нет?

– Эээ… Да, сэр. Если курсы и скорости не изменятся ни у них, ни у нас. Расчетное время схождения – один час и сорок-пятьдесят минут.

– Черт… Черт!!! Заместителя по тактике сюда! Здесь?.. Голубчик, у вас минут сорок. Проанализируйте ситуацию. Тщательно. На сорок первой минуте, если не будете готовы раньше, жду развернутый доклад. С рекомендациями. Исчерпывающими. Надежными. Чтобы я взял и зачитал все нужные команды прямо по списку… Исполняйте.

Тактик, тихий и неприметный, испарился совсем. Редкий умница. Йенссен каждый раз стоял насмерть против его перевода. Иногда находил возможность угостить стаканчиком скотча. Как зовут тактика, Йенссен, к великому своему стыду, каждый раз забывал. Как-то совсем неприметно.

…Из-под брюшка вертолета, зависшего на малой скорости над центром плещущего внизу круга от его собственных роторов, медленно ползет на тросе и кабеле к океану сонар, похожий на огромную тупую пулю. Достигает воды, пробивает поверхность, исчезает.

Ноль часов, пятьдесят пять минут.

– …«Баловень», вас понял…

Командир вертолета откидывается на подголовник.

– Что приказано?

– А что тут может быть приказано? Ведем расчетную точку, ждем команды.

– Угу, – второй пилот осторожно проводит пальцами по клавишам на мониторе сонара, касаясь их по очереди. Словно повторяя про себя назначение каждой.

В кабине «Скайгарда» Сэм убирает аккуратно завернутую колоду в бардачок для документации.

– Ник, а почему мы заранее не занимаем позицию?

Богомол приоткрывает глаз. Мачо делает вид, что дремлет.

– А где она, эта позиция?

– Ну… где-то там.

– М-да. Позиция, юнга, это расположение относительно координаты или ориентира. А «где-то там» – это для девки при уговоре на свиданку. Если отвертеться никак, а кинуть ее хочешь. Нам координаты передавали? Правильно, какие теперь координаты? Спутники-то накрылись, а как определяться вручную, уже и не помнит никто, наверное… Теперь ориентиры. Ориентиры какие-нибудь видишь? Нет?

Ник вдруг нагибается и бросает руку к пульту ориентации. Кабина вздрагивает, на обзорных мониторах носовые надстройки «Баловня» уползают в сторону и сменяются горизонтом. На кромке обзора видна дрожащая антенна какого-то из забортных «Гекконов».

– «Воробушка» видишь? Воон, пятнышко. Блестит чуть. Он сейчас как раз над дичью.

– Вижу!.. Так он разве не ориентир?

– Когда сыграют готовность, он станет ориентиром. А пока это – просто болтающаяся в воздухе железка с пропеллерами. До которой нам с тобой нет никакого дела. Вот получим команду – займем позицию относительно него. Между лодкой и территорией ее бывшего противника.

– Но… Ники, тогда ведь ракеты полетят через нас?

– Не «полетят», юнга, а «пойдут». Конечно, через нас. И ракеты, и ложные цели, и вся наша реактивная кодла. Просто тогда мы сможем шарахнуть сначала навстречу, одним бортом, а потом – в угон, другим… А, осознал? Правильно, моряк, прямо над нами все это и начнется. Ба-бах!!! Ты чего такой бледный?..

Ноль часов тридцать шесть минут.

В паре миль вперед по курсу «Баловня» и тридцатью метрами ниже его киля «Стрекоза» быстро увеличивает дистанцию на заданном пеленге, уходя все глубже в бесконечный серо-голубой сумрак.

Пончик Бони (тощий, как скелет, и, как привидение, синий в свете дежурных светильников) на лежанке наблюдателя у носового блистера вщелкивает наощупь длинные патроны в магазин автомата для подводной стрельбы. Впереди, за толстым выпуклым стеклом, в мутном свете прожектора вспыхивают, гаснут и проносятся мимо за корму какие-то частицы, а может – живность. Пончик болтает, не замолкая. Это не мешает ему внимательно смотреть по курсу и возиться с оружием.