Текст книги "Полдень, XXI век (декабрь 2012)"

Автор книги: Вокруг Света Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Горюнов резко обернулся:

– Ты о чём?

– Ну… эти? – замялась Вера – Его сообщники?

– Так-так, давай-ка отсюда поподробнее, – насторожился Горюнов.

– Простите меня, Пал Палыч, – прошептала медсестра, наклоняясь к врачу. На заднем плане, у входа в бокс маячил проверяющий. – Это я дала им ваш телефон. Не сердитесь, честно, они хорошие ребята! Хотели, чтоб всем поровну… У меня друг в этой группе, рассказывал, что Робин…

– Ремня бы ему, этому Робину!.. – сдавленно прошипел Горюнов. – Натворили делов, теперь расхлёбываем. Сейчас подлечим, ничего твоему предводителю не станется, но потом ведь его судить будут…

– В том-то и дело, – всхлипнула Вера, – что не будут. Алик говорит, они тайный фонд вскрыли какого-то политика. Там деньги были… для всяких махинаций. Робин зачем им живым нужен – деньги вернуть. А потом убьют по-тихому, живым не оставят…

Горюнов чуть развернул монитор, чтобы на стеклянной панели лучше видеть размытое отражение эксперта. Тот стоял у входа в бокс, пялился на работу бригады. Близко не подходил, явно не очень-то понимая, чем занимаются врач с сестрой.

– Чёрт бы вас побрал!.. – выругался шёпотом Горюнов. – Играете в игры, за которые голову оторвать могут… Лучше бы вначале этой самой головой думали!..

– Пал Палы-ы-ч!.. – совсем уже заскулила Вера. – Сделайте что-нибудь, миленьки-и-й!.. Вы же умный, вы ж всё можете! Ну придумайте что-нибудь…

– Что я придумаю? – огрызнулся Горюнов. – Тут везде спецназ. За нами наблюдают. Да и последствия – сама понимаешь…

– Он же для всех как лучше… – едва слышно выдохнула Вера. – Всем помочь хотел…

Хотел. Горюнов вон тоже хотел. Когда у Маши обнаружили диабет, он даже не очень-то и насторожился. Неприятно, конечно, инсулин вводить нужно регулярно. Но жить можно. А потом всё покатилось как снежный ком: злокачественное течение, отказали почки. Коллеги лишь разводили руками, а он уже возил жену – жёлто-серую, отёчную и одышливую – на диализы. Каждые три дня.

Помочь могла лишь пересадка почки, но и здесь он наткнулся на глухую стену. Очередь, недостаток трансплантатов, безумная цена за операцию. Или взятка – такая, что собрать подобную сумму он не мог при всём желании. «Ты же врач, – говорил Антон, – сделай что-нибудь!..»

«Хоть что-то вы можете?» – бросил «серый», уходя.

А что он мог? Бегал, стучал в двери всех доступных инстанций. Просил, умолял. В ответ участливо качали головой – держитесь, коллега, никто не застрахован от неприятностей. Похлопывали по плечу – сделаем всё, что в наших силах, но вы же понимаете, не всё так просто. А потом нагноился шунт, на фоне диабета сепсис полыхнул, как пожар. И Маша сгорела, стремительно и неизбежно, а коллеги прятали глаза: «Паша, ты же знаешь – мы не боги».

После смерти матери сын уехал на Дальний Восток, слал редкие письма на мэйл да иногда звонил.

А эти мальчишки хоть что-то делали. По-своему, по-глупому, но пытались изменить этот злой и несправедливый мир. Можно ли их судить за это? Уж во всяком случае не ему.

Но и расправиться с парнем он не даст.

– Вера! – привычно гаркнул Горюнов. – Готовь листы, лечить будем! – И гораздо тише: – У твоих друзей полчаса. Делаем так…

Когда дозаторы начали запускать в кровь пациента отработанную схему лекарств, Горюнов подошёл к эксперту, стоявшему столбом в проходе, и с озабоченным лицом пригласил его в ординаторскую:

– Пройдёмте, коллега. Давайте обсудим сложившуюся ситуацию, я хочу с вами посоветоваться.

Это был беспроигрышный ход. Самая работа экспертов-теоретиков – советовать.

– Положение крайне серьёзное, – продолжал интенсивист. – Можно простить заблуждение вашего начальника, он не врач. Но мы-то с вами профессионалы, понимаем – одной операцией лечение не ограничивается.

– Но хирург сказал, что всё сделано в полной мере…

– Да, хирург извлёк пулю, остановил кровотечение, зашил рану. Всё правильно. Но кровопотеря?! Пациент потерял очень много крови! А шок после ранения? А неизбежные в таких случаях шоковые поражения органов?

– Что вы хотите сказать? – напрягся эксперт.

– Только то, что ситуация может выйти из-под контроля в любой момент, – отрубил Горюнов. – Я назначил всю необходимую терапию, но расслабляться не следует. Будем настороже, коллега.

Спеси и уверенности на лице теоретика явно поубавилось, а Горюнов про себя вёл отсчёт. Прошло десять минут с начала программы, ещё пять – и…

– Прошу к монитору, – пригласил он соглядатая. Они подошли и вперились в картинку: зубчатая линия кардиограммы, синусоида дыхания, цифры пульса, давления, насыщения крови кислородом.

– Пока всё штатно… – как бы с облегчением констатировал врач. – Будем надеяться…

Будто услышав эти слова, зубцы кардиограммы стали менять свою форму и размер – растягиваться, уплощаться, уменьшаться. Превращаться в едва заметные всплески. Неудержимо затухала синусоида дыхания, принимая вид прямой, начерченный под линейку. Цифры стремительно покатились вниз, экран окрасился рубиново-красным, и завершающим аккордом всего этого безобразия пронзительно заверещал алярм.

– Вера! – взревел Горюнов, – реанимационный комплекс! – И не удержался от мелкого хулиганства: – Мы его теряем!

На мониторе уже струились прямые линии, горели нули. Эксперт застыл с открытым ртом, а бригада ринулась в бокс.

Отработанная до автоматизма процедура протекала деловито, без лишней суеты, но с величайшим накалом.

«Адреналин!» «Интубация!» «Включай респиратор!» «Ещё адреналин, два куба!»

Вера ловко набирала шприцы – подученная Горюновым, все разного объёма, но из одной и той же бутылки с пятипроцентной глюкозой, – вводила раствор в порты магистралей. В то же время успевала подавать инструменты. Горюнов склонился над пациентом – мелькающие руки и спины в зелёных хирургических костюмах полностью скрывали происходящее от эксперта.

Интенсивист вставил воздуховод пациенту в гортань, но подсоединять аппарат искусственного дыхания не стал – незачем! К какофонии звуков добавился сигнал тревоги аппарата – умный механизм кричал о неполадке. Так даже лучше, решил врач, антуража больше!

И взялся за массаж сердца, аккуратно укладывая ладони не на грудь больного, а рядом, на упругое полотно койки. И работал со всем усердием, как учили – не руками или плечами, а всем весом тела. Койка жалобно постанывала…

А Горюнов уже кричал: «Дефибрилляцию!»

Вера проворно протянула электроды. Запел индикатор заряда, набирая тон, загудел готовностью.

Горюнов не забывал поглядывать на отражение эксперта в панели монитора. Тот суетился за спинами, тянул шею, силился понять, что происходит. Вот приблизился вплотную, попытался заглянуть за плечо, и Горюнов с наслаждением наступил ему на ногу, перенёс вес тела и даже слегка притопнул.

Извините, коллега, но не до вас. Не мешайтесь под ногами…

Соглядатай, громко ойкнув, отпрянул прочь, а Горюнов тут же замкнул электроды, соединив их рабочие поверхности. Щелчок получился вполне звучный, и озоном запахло отчётливо. А для достоверности врач вполне натурально дёрнул плечами, будто его подбросило при разряде.

Так всегда бывает. Это в кино показывают.

И опять: «Ещё адреналин!» – «Атропин!» – «Ещё разряд!»

И в том же духе тридцать минут!

Пролетели они незаметно.

Отыграв положенное время, Горюнов в изнеможении отошёл от койки, чуть картинно вытер пот со лба. Устало поглядел на бледного эксперта: «Всё, что мог, коллега…»

А минутой ранее аккуратно отсоединил датчики монитора – нули и изолинии на дисплее печально подтверждали: в койке полноценный труп. Впрочем, эксперт сразу не поверил. Не хотел верить – пытался прощупать пульс, зрачки смотрел, крутился вокруг тела Робин Гуда, будто мог что-либо изменить.

Бегай-бегай, думал Горюнов. Состояние биостаза на глаз отличить от смерти очень трудно. Тем более, не зная, что такое состояние вообще существует.

Наконец, активность коллеги переместилась в область телефонных переговоров. Звонил, судя по всему, «серому» – и то наливался пунцовым цветом, то бледнел до прозрачности. И всё время обильно потел. Видно, ничего приятного для себя в трубке не слышал.

В это время Горюнов достаточно громко и отчётливо обратился к Вере:

– Вызывай санитаров. Пусть транспортируют тело в патанатомию.

Это был сигнал. Вера кивнула и схватилась за мобильник. Мальчишки должны были подготовиться, и они не подкачали. Буквально через три минуты за дверью интенсивного блока послышался шум. Заглянул спецназовец, но Горюнов уверенно поднял руку: «Пропустите, это санитары из морга!» Боец уставился на эксперта, тот лишь досадливо отмахнулся.

В следующий миг двое взъерошенных юношей в грязноватых халатах и с разболтанной каталкой – точно из патанатомии, удивился Горюнов, и как добыли? – резво закатили в интенсивку. А что, студенты на подработках выглядят именно так. Врач показал куда рулить, помог погрузить тело в чёрный пластиковый мешок и переложить. Напутственно махнул рукой.

А спустя несколько минут разглядел в окно, что через ворота клиники выезжает потрёпанный фургон и беспрепятственно скрывается в ночи.

Горюнов присел к столу, уже не скрываясь, налил коньяку. То, что все неприятности ещё впереди, он понимал отчётливо. Поднимут тренды, обнаружат обман, а тело в морге, наоборот, – не найдут. Вопросов будет много, и все неприятные.

Ну да ладно, не впервой. Может, удастся поколдовать с аппаратурой, пока «серый» будет полоскать своего эксперта. Может…

Может, этим ребятам удастся сделать что-нибудь полезное? Вера сказала, есть у них надёжное место и врач. Выход из стаза безопасен: функции восстанавливаются, человек приходит в себя. Операцию хирурги сделали мастерски.

А неприятности… Ну что ж, неприятности?..

Да гори они все синим пламенем.

Евгений Акуленко. Максимка
Рассказ

– Ты, блин, уснул там, а?..

Из раздумий выдернул окрик тети Клавы.

Тетя Клава повар. Тете Клаве некогда. Ей надо сегодня приготовить ужин на пятьдесят два воспитанника. Одной. И по возможности праздничный. А потом мчаться домой, чтобы приготовить ужин еще и там. Наверное, точно такой же ужин. Максимка не понимал, как из одних и тех же продуктов можно приготовить разную еду. Да, носит тетя Клава, и что? Все носят. Голодом Максимка не голодует, а жрать, поди, хочет каждый. Пусть носит, не жалко. Мысли его сейчас больше занимало другое.

Вот взять дуршлаг. Известно, макаронина точно пролазит в дырочку, Максимка проверял. А не падает. Парадокс?

– Намакаронился? Давай!..

Максимка вздохнул и с сожалением оторвался от созерцания посудины. Ну, а чего? Японцы, вон, камни созерцают. Дуршлаг хуже, что ль?

Максимке на кухне нравилось. Он всегда вызывался тете Клаве помочь: лук, там, почистить, макароны доесть. Макароны, надо сказать, были холодные, слипшиеся и несоленые. Их еще не каждый сможет осилить. Так-то.

В детдоме царило предпраздничное оживление. Девчонки наряжали елку, парни повыше развешивали гирлянды, сновала малышня с пылевыми тряпками, в воздухе веял веселый матерок. Максимка подобные приготовления видал в гробу и поспешил к мансардному окну. Там можно удобно устроиться на низком подоконнике и, приклеившись пятаком по холодному стеклу, рассматривать летящие с неба снежинки.

На лестнице столкнулся с Леной. Расплылся в улыбке:

– О, Ленок! Пойдем, покурим!

Лена нахмурилась, поджала губы. Оглянулась через плечо, не слышал ли кто?

– Балбесина! Ты как с воспитателем разговариваешь?

Тон ее казался строгим, глаза – нет.

Максимка рад Лене всегда. Лена – классная. Лена – человек, не то что некоторые… крысы. Она никогда не визжала дурниной, не топала ногами. Говорила негромко и с легкой хрипотцой, отчего в голосе ее чудился мягкий кошачий рокот. Вела себя просто и честно. Лену уважали. Если кто-то по своему скудоумию решался ей нахамить, то делал это единожды. В детдоме не бьют просто так, но если бьют, то с размаха. Еще Лена была красивой…

– Сачкуешь?

Максимка дернул плечом. Фигово, когда у тебя нет родителей и тебе двенадцать. Да еще и Новый год у всех…

– Снегуркой будешь сегодня? – Максимка покраснел. Старался спросить как можно более безучастно, но прозвучавшая в голосе надежда выдала его с потрохами.

Лена виновато улыбнулась и покачала головой.

Означало это, что встречать им Новый год с Бабой Галей одним.

– Ну чего ты? Перестань! – Лена привлекла Максимку к себе, взъерошила волосы.

Господи! Господи! Боже милосердный! Какое же блаженство! Так бы и стоял вечно. Не шелохнувшись, не отрываясь. Каждой клеточкой своей впитывая ее прикосновение, ее тепло, ее запах. Еще секунду, еще капельку. Боже!

И самое страшное, если она уберет, отдернет руку первой. Тогда все. Тогда хоть сразу под электричку. Этого нельзя допустить. Никак. Никогда.

Максимка вырвался, бросил исподлобья:

– Ну и давай, катись к хахалю своему!..

Забор вокруг здания – тема отдельная. Сложенные из кирпича столбы постоянно ведет, потому как фундамент под них соорудить никто не удосужился. И не падают они только потому, что скреплены меж собой металлическими решетками. Зато каждую весну с завидным постоянством случается один и тот же ритуал: бригада бухих шабашников подновляет отвалившуюся от кирпича штукатурку. Еще в заборе есть ворота, намертво вросшие в землю. Максимка не помнил случая, чтобы когда-нибудь они отворялись, ибо сила, способная это свершить, вероятно, должна равняться направленному ядерному взрыву. Зато ворота регулярно подкрашивались зеленой краской. До кучи с амбарным замком, сковывающим створки. А вот вместо калитки, в противовес, предполагались одни ржавые петли, из-за чего вся заборная конструкция характер носила исключительно номинальный.

Иной остановившийся перед воротами отчаянно сигналящий грузовик не вызывал ничего, кроме жалости. Шансов заехать на территорию у него не было никаких.

К забору подкатили, поблескивая глянцем, три джипа, остановились вплотную друг за другом. Захлопали дверцы. Перед входом сгрудились люди с пакетами и свертками. Сбились в кучу, как овечья отара, будто натолкнулись на несуществующую калитку. И разом, словно бойцы в атаку, устремились внутрь. У каждого улыбка надета, и каждый тайком думает про себя: быстрей бы уж все закончилось.

Эти, как их… оккупанты… авантюристы… Максимка никак не мог запомнить. Волонтеры, вот! Привезли бедненьким деткам ношеные шмотки и жрачку с барского стола. Совесть успокоить перед Новым годом.

И тотчас по коридорам и по лестнице загрохотали десятки ног. Навстречу халяве. Воспитанники сыпанули, как горох, окружили гостей, подперли со всех сторон. Те неловко переминались с ноги на ногу и не могли сказать: «му». Ну правда, как овцы среди волчьей стаи. Наиболее проворные ручонки уже потянулись шуровать по пакетам, и непонятно, чем бы все это закончилось, если бы не раздался громовой бас Бабы Гали.

Галина Арнольдовна – заведующая. Она – царь и бог. Все здесь висит на ней, как на небесном гвозде. И доски, и трубы, и слезы, и сопли. Детдом – ее жизнь. Жизни другой у нее нет. Авторитет ее непререкаем. Толстая рука может скрутить ухо, дать затрещину или с силой пригнуть к себе, к необъятной груди в коричневой вязаной кофте. Детдом не здание, не учреждение, это Баба Галя и есть.

Волонтеров мигом освободили от поклажи. Те приободрились, расправили плечи и смятые улыбки. Максимке досталось нести огромный пакет с апельсинами. Тяжелый и неудобный, с отрывающимися ручками. Малышня вилась вокруг гостей мошкарой, особенно тянулись к женщинам. Подсознательно, помимо воли, на голос, ловя скудные лучики тепла. Те и рады, дуры. Расплылись, щебечут. Им что? Отулыбались, программу выполнили и – домой. А мальки будут глядеть вслед, подпирать окна лбом и пухнуть от слез.

И Санек тут как тут. Лопочет радостно какой-то козе белобрысой, где он спит и кушает. Его совсем недавно из дома малютки перевели. Самый мелкий Санек, совсем туго ему. Глазища огромные, глупые. Вроде играет, смеется, а что происходит – не понимает. Думает, сейчас придут за ним, заберут. Хороший он, добрый. Если обижают, не плачет. Стоит и молчит. Губину только закусит нижнюю и молчит. Белобрысая совсем распушилась, конфетки налево-направо раздает. За ручку взяться? Да не вопрос! Погуляемте за ручку.

Этого Максимка снести уже не мог. Санька дернул за шквар-ник, встряхнул грубо:

– Слышь? Это мамка твоя? А?..

Тот растерялся, захныкал.

– Ну зачем ты так? – Белобрысая попыталась возмутиться.

– Что «зачем»? – Максимка взвился. – Ты усыновишь его? С собой заберешь? Нет? Ну и не трогай тогда! Коз-за!..

Тут вдобавок целлофановый пакет окончательно разъехался, и апельсины высыпались наружу.

– Изотов! – загремела Баба Галя. – Изотов, не смей!

– А что, – огрызнулся Максимка, – не так?..

– Как не стыдно тебе! Люди приехали в выходной, готовились…

– Да лучше бы они вообще не приезжали! – Максимка подхватил с земли апельсин и зашагал прочь. – Добр-ренькие!..

Ему что-то кричали вслед, но он не слышал.

Почему так устроен мир? Несправедливо. Неправильно. Максимка не мог облечь в слова душившую его обиду. Но каждый раз все больше убеждался, что по-другому не будет. Обида поглощала, крепла, перекипала в ненависть, ей требовался выход.

Максимка швырял комья мерзлой земли в проезжавшие машины. Внизу меж двух холмов протекало шоссе. Склоны крутые, выложены каменной плиткой – заберешься не вдруг. Да и машину не бросишь внизу – засигналят. Водители выходили, смешно размахивали руками и бессильно матерились. Когда ветер доносил обрывки знакомых слов, Максимка радостно прыгал и сгибал локоть в ответ. Едва вдали показались синие проблесковые маячки, поспешил убраться подальше. Через лесополосу, канавы и помойку дачного поселка.

Усевшись на перевернутую катушку от кабеля, достал свое богатство – бумажную пачку с настрелянными сигаретами, переломанными, забычкованными, какими придется. Придирчиво выбрал одну, чиркнул зажигалкой…

Позади раздалось покашливание. На той же катушке вполоборота к нему сидел незнакомец. Первое, что пришло на ум: из милиции. Или полиции, как теперь правильно. Внутри все оборвалось, Максимка попытался задать стрекача, но ноги предательски ослабели, сделались ватными.

– Я бегать за тобой не намерен, – предупредил незнакомец. – Понял?

Максимка утвердительно сглотнул.

Выглядел незнакомец нестарым, лет тридцати на вид. Явно не бомж, одет хорошо, может, только чересчур легко для зимы. Схватить Максимку не пытался, резких движений не делал, просто изучал серыми глазами. Взгляд у него был не строгий, а грустный, скорее даже потерянный.

Может, какой обиженный водила выследил и догнал? Максимка отчаянно перебирал варианты. Или… Блин, маньяк-чикатило! Точно! В безлюдном месте, странный… Максимка поежился. Рука непроизвольно дернулась к карману куртки, где пряталась китайская «бабочка». Старшие ребята учили в таких случаях размахивать ножом и кричать: «Рожу располосую, паскуда!» Максимка несколько раз тренировался перед зеркалом, выходило убедительно.

– Я не маньяк, – вздохнул незнакомец. – И не из полиции.

Максимка некоторое время рассматривал собеседника и вдруг явственно ощутил, что тот, правда, не маньяк и не следователь.

– А кто?

– Ну… – незнакомец шумно выдохнул. – Как тебе сказать… – Незнакомец помолчал, пожевал губами и крякнул досадливо: – Волшебник я, понял?.. В Деда Мороза веришь? Нет? Жаль…

– Добрый или злой? – Максимка усмехнулся, принимая правила игры.

– Не знаю, – развел руками незнакомец.

– А докажите! – Максимка справился с оцепенением и на всякий случай отбежал на несколько шагов. Остановился поодаль.

Незнакомец дернул плечом.

– У тебя на левой руке ниже локтя нацарапано слово: «ЛЕНА». Гравировку ты наносил непишущей шариковой ручкой. Макароны не вываливаются из дуршлага, потому что длинные. Но даже если бы они были в форме шариков, дуршлаг пришлось бы долго трясти. В мужском туалете в дальней кабинке под бачком кто-то прячет вырезки из журналов с голыми женщинами. Не знаешь кто?

Максимка потупился.

– Сегодня, – продолжал незнакомец, – ты обидел хороших людей. Они помогают, чем могут и как умеют. И ты это знаешь, но все равно обидел. Про шоссе вообще молчу… Скольким ты сегодня испортил праздник? Заслужили они это? Скажи, Максим Изотов, вот ты добрый или злой?

– А за что мне быть добрым? – ощерился Максимка. Обида подступила снова с неожиданной силой. – Вот вырасту, заработаю гору денег… И тогда все узнаете…

Максимка замолчал. Его душили слезы.

Незнакомец покивал своим мыслям, снова вздохнул. После нахмурился и велел:

– Поди сюда. У тебя апельсин в кармане, отдай мне.

Максимка послушно подошел, протянул оранжевый шарик, уже изрядно помятый.

– Я дарить тебе ничего не стану, – пояснил незнакомец. – Но поменяться могу.

Сам извлек откуда-то точно такой же.

– Это непростой апельсин… волшебный. Если сожмешь в руке и задумаешь желание, то оно исполнится. Вслух проговаривать необязательно, достаточно представить в уме. Попробуй.

– По-настоящему?

Максимка шмыгнул носом, почесал затылок. Волшебная палочка в форме апельсина… Чего бы ему хотелось. В голове вертелось: коньяк «Мартель». Сам он никогда в жизни коньяк не пробовал, но по рассказам старших, ничего вкуснее в мире не существовало. Пальцы слегка закололо, будто занемела рука. Больше ничего не происходило.

– Вот твой «Мартель», – незнакомец поднял с земли пластиковый пакет, на который Максимка не обратил внимания, продемонстрировал плоскую стеклянную бутылку. – Ничего сложного. Запомни, все перестанет действовать нынче в полночь. Предметы, вещи, что ты, гм… наколдуешь, исчезнут также. Сказку про Золушку знаешь? Вот так и бабочки…

– А он все сможет?

– Все, что сумеешь представить.

– Прикольно, – усмехнулся Максимка. – Я подумал, вы меня накажете…

Незнакомец невесело улыбнулся в ответ:

– Ты правильно подумал.

И исчез.

Максимка не понял – как, просто с каким-то хлопком ресниц того не стало.

Заброшенная трансформаторная будка, выбранная под эксперимент, напоминала оптовый склад. Под ногами валялись груды сникерсов, упаковки с колой, сырокопченая колбаса, банки черной и красной икры, брикеты мороженого, блоки сигарет. Когда шоколад полез в уши, а от колы началась икота пузырями, Максимка изобразил несколько сотовых телефонов, пару ноутбуков и здоровенную плазменную панель. Незнакомец не обманул. Чудесный апельсин являл любую цацку, желаешь – поштучно, желаешь – мелкими партиями. Остановиться Максимка смог, только когда снаружи появился лакированный черный джип, едва уступающий размерами самой трансформаторной будке. Откинувшись на кожаном сиденье, Максимка заключил, что непостижимым образом вытащил тот самый счастливый билет и жизнь удалась. Хотелось похвастаться перед остальными.

Сперва Максимка решил подкатить к детдому на машине, но передумал: водить не умел, да и правил не знал. Возвращаться пешком было лень. Он нашел иной способ перемещения, простой и элегантный: сжал апельсин рукой и… очутился в спальне мальчиков.

С порога бухнул на стол пакет со снедью:

– Хавайте!

И залюбовался произведенным эффектом. На вопросы не отвечал, так, уклончиво, откуда – от верблюда, жрите, мол, пока дают.

Хлопнул Санька по плечу:

– Пойдем, погуляем!..

Гулять Максимка решил непременно к центру города. Туда, где стояли наряженные елки, переливались красками гирлянды и били фонтаны огней. Туда, где кипела настоящая жизнь. Скоро стемнеет и станет особенно здорово. Только один вечер такой в году, завтра будет уже не то, пропадет предвкушение. Максимка спешил, боялся не успеть. Теперь-то он выпьет свой праздник до капли.

Путь лежал через гаражи. Обычно детдомовские не совались туда поодиночке, опасаясь схлестнуться со шпаной из соседних домов. Зато бандой ходили, где хотели. И редко кто отваживался оспаривать это право. «Детдомы» дрались отчаянно и жестоко, с пеленок привыкнув выгрызать себе место под солнцем. И как бы меж собой друг к другу ни относились, за своих стояли до полусмерти.

Уверенность переполняла, хлестала через край, и Максимка без колебаний двинулся через кооператив напрямик, даже желая встречи с местными. Так оно и случилось. Максимка завидел их издалека, стайку, гоняющую по кругу бутылку портвейна. Он мог бы легко уклониться от встречи, пройти по соседнему проезду. Но упрямо двинулся вперед, не обращая внимания на Санька, тревожно вцепившегося в рукав куртки. Зацепка последовала незамедлительно.

– Эй, пацанчик! Хиляй сюда! Есть чо?

– Хрен в очо, – Максимка презрительно сплюнул.

– Ух ты, какой дерзкий…

Его обступили полукругом, несколько раз толкнули, сорвали шапку, чтобы не убежал.

– С какого района?

Упражнений с чужой шапкой Максимка знал два: «собачка» и «дискотека». Сейчас Максимка должен будет канючить свое имущество обратно, покорно снося тычки и оскорбления. Шапка будет ходить по рукам до тех пор, пока присутствующим такое развлечение не наскучит. И те всем колхозом не спляшут на ней танец победы. Весело же, правда?

В левую руку отдалось привычным покалыванием. А правой Максимка извлек из косого курточного кармана совсем не игрушечный пистолет модели изобретателя Макарова. Стрелять Максимке довелось единожды, но зато от души. На день милиции в детдом приезжали шефы из РОВД. Проводили эстафету, «Зарницу» и возили в закрытый тир. Поэтому Максимка вполне уверенно снял пистолет с предохранителя и дослал патрон.

– Э, пацан, ты че? Мы пошутили…

– А я – нет, – процедил Максимка. – Шапки свои сюда, быстро! – И, видя, что компания не торопится воспринимать его всерьез, без колебаний шарахнул в воздух. – Сейчас по ногам начну шмалять, козлы!

На землю полетели однотипные китайские вязанки, неизвестно за что прозванные в народе «пидорками». Санек собирал трофеи.

Максимка огляделся по сторонам и определил весь букет головных уборов в вязкую незамерзающую жижу, скопившуюся под протекающей бочкой-маслосборником, куда сливали отработку, помывочный бензин и бог весть что еще. Старательно распределил по поверхности и притоптал ботинком.

Местные притихли. Со смесью недоверия и ненависти провожали обидчика глазами. Второй выстрел заставил их втянуть головы в плечи, то Максимка эффектно хлопнул опустошенную бутылку.

– А сейчас сделали так, чтобы я вас искал! – и повел стволом из стороны в сторону. – Всосали, нет?..

Упрашивать никого не потребовалось.

Максимка чувствовал себя героем. Приосанился, грудь выпятил колесом, даже походка преобразилась, раньше таскался носом вниз, а теперь вышагивал гордо, глядя поверх голов. Из никчемыша, жалкого воробышка, подбирающего крохи, он на глазах превращался в хозяина жизни, который мог все.

Сначала Максимка с Саньком завернули в «Макдоналдс» и обожрались там так, что едва выползли из-за стола. После наигрались в автоматы. До икоты, до звона в ушах, до потери пространственной ориентации. Затем обкушались еще и мороженого. Санек не задавал вопросов. Для него само внезапно свалившееся счастье было важнее причины, его объясняющей. Долго гуляли по улицам, глазея на витрины дорогих бутиков. И если Санек с обычным праздным любопытством, то Максимка уже нет. Он примерялся, изучал, какие блага можно взять от жизни еще.

В одном из кафе Максимка увидел Лену. Та сидела с каким-то невзрачным кавалером за столиком напротив окна. Кавалер захватил Ленины ладони и о чем-то непрерывно говорил. Стихи читал, наверное. Рядом в вазе сиротливо стояла одинокая роза.

Так вот на кого Лена их променяла. Хотя, что значит «променяла»? Кому они, нафиг, нужны? Трудные, дерзкие, злые. Кто ж по собственной воле с ними останется? Да еще в Новый год? Разве что Баба Галя. Так уж сложилось. Мужа у нее нет, дети взрослые, разъехались. Да и не сладилось у нее с детьми своими, сама рассказывала. Осталась она в детдоме одна на всех. Такая вот семья… А Лена – что? Практику доработает свою и не вспомнит…

Ну и пусть! Максимка проглотил комок. Беспомощно огляделся. Он не хотел больше оставаться здесь, но и уйти просто так не мог. Взгляд его упал на витрину ювелирного магазина напротив. Там в золоченом ведерке, трогательные и роскошные, стояли белые тюльпаны, каких Максимка и не видел никогда. Все произошло как-то само собой. В руках вдруг оказалась охапка таких же.

Велел Саньку:

– Поди, отнеси.

А сам остался снаружи, словно наблюдая сцену немого кино. Лена смутилась, неловко приняла цветы и обернулась к нему. Помахала рукой. Максимка не ответил, остался стоять, как стоял. После развернулся и зашагал прочь.

Важно первым отвести взгляд, первым уйти. Чтобы не думать, что тебя бросили. Никогда. Никогда.

Вернулись на такси. Поначалу горбоносый водила отказывался везти наотрез, долдонил: «двойной счетчик» – и все. Понятно, много ли возьмешь с двух пацанов? Пока Максимка не вытащил из кармана ворох мятых пятитысячных купюр. Швырнул небрежно: газуй, мол, дядя!

Их отсутствия никто не заметил: в детдоме кипела суматоха. В большом зале накрывали длинный стол. Туда же притащили цветной телевизор и магнитофон с колонками. Старшие, выставив на дверях стрему, осторожно вскрывали пачки с соком и бодяжили дешевой водкой. Такие пачки помечали особенным образом и отставляли в сторонку. Праздник обещал быть веселым.

Все собрались ровно в десять. В десять ноль одну зычным своим голосом Галина Арнольдовна кратко подытожила события года уходящего, зачитала поздравление с годом наступающим, предупредила о неотвратимой каре за распитие спиртных напитков и возвестила о долгожданном начале банкета.

Максимка почти ничего не ел. Что, пожалуй, было не странно. Потягивал неправильный сок и думал. Он вновь ощутил себя на уроке математики, на одной контрольной, когда случайно на перемене подсмотрел решение в учительской тетрадке. Все чего-то пыхтели, пыжились. Отличники, так те больше других. А он, махровый троечник Изотов, сделал работу за пятнадцать минут и поплевывал в потолок. Такого чувства собственного превосходства, пусть краткого, но чрезвычайно яркого, Максимке больше испытывать не доводилось. До сегодняшнего дня.

В новогоднюю ночь все втайне ждут чуда. И только он знает, что чудо будет только у него.

Максимка бросил взгляд на часы – почти половина двенадцатого. Праздник выходил на финишную прямую. Пора. Пришло время загадать то самое желание, главное. В голове шумело. То ли от неправильного сока, то ли от ответственности момента. Вдобавок, вокруг бегали, кричали, грохотала музыка. Максимка крутил волшебный апельсин в пальцах и не мог собраться с мыслями.

Разозлившись, ушел в спальню. Уселся на кровать. Чего же он хочет? Ну, счастья. Чтобы все было хорошо. Чтобы у него была семья. Настоящая. Чтобы… Максимка прикрыл веки, стараясь задержать пойманное ощущение. Однако ничего не происходило. Он попробовал снова и с тем же эффектом. Может, волшебство перестало работать? Нет. Запрошенный чемодан денег апельсин выдал мгновенно.