Текст книги "Мессалина"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Нарцисс задумался. Не верить Аннею он не мог, в искусности его как таинника не сомневался, но грек хорошо знал и Мессалину и мог предположить, что у неё бы хватило отваги, чтобы на несколько ночей превратиться в «волчицу».

– Откуда же тогда взялись слухи? – угощая Метелла сладким вином, спросил первый советник. – Я могу ещё поверить, что Сенека применил некий литературный оборот, гиперболу, но префект Катоний Юст такими познаниями в искусстве не обладает.

– По словам Луция Вителлия, Юст услышал эту историю от гвардейца, который стоял охранником у дверей покоев императрицы, а по утрам, перед службой, любил сбегать в лупанарий. И там впервые встретил девушку, похожую на Мессалину. У солдата явно не в порядке с головой, и тут ничего не поделаешь. Префекту следовало бы списать гвардейца да убрать его подальше с глаз долой, а он, не разобравшись, стал клеветать на жену нашего императора, за что справедливо и поплатился. Вителлий тут рассудил верно. Что же касается нашего сенатского острослова и философа, то он, судя по всему, поверил Юсту и стал жертвой бредовых фантазий его гвардейца. И всё из-за того, что по Риму ходят легенды о чрезмерной любвеобильности нашей госпожи, вот и ещё одна причина всеобщего заблуждения, – смакуя по глотку вино, проговорил Метелл.

Нарцисс согласно закивал головой: рассуждения Аннея отличала неплохая логика. И первому советнику ничего не оставалось, как отправиться к Сенеке в сопровождении нескольких таинников, каковые будут сопровождать философа к месту ссылки. Сенатору давалось лишь два часа на сборы, ни с кем проститься он не мог, его прямо из дома увозили за сотни километров из Рима на один из малонаселённых островов. Срок ссылки был не определён.

Луций не ожидал, что Клавдий отважится лишить его сенатских полномочий и выслать из столицы. В пору царствования Калигулы Сенека злословил об императорском доме гораздо жёстче, а о Клавдии говорил только хорошее, отмечал его ум, широкие научные интересы и познания, да и к Мессалине он не питал враждебности, острота родилась сама собой, он просто не смог её удержать, как это с ним часто случалось. Досадная оплошность, и только. Но вердикт был вынесен, стража стояла у порога, а Нарцисс хмурил брови и отводил взгляд, как бы показывая, что тут он бессилен что-либо переменить.

– Вот уж не думал, что эта хрупкая малышка, которую я когда-то держал на руках, окажется столь нетерпимой к правде, – задумчиво обронил философ.

– Мой лучший агент, пока меня не было, неусыпно следил за вашей малышкой и уверяет, что она не переступала порог лупанария. Вот правда, – ответил Нарцисс.

Морщины тотчас изрезали лоб философа, он нахмурился, взглянул на преисполненное долгом лицо советника и усмехнулся.

– Ваш соотечественник Лисандр, полководец из Спарты, однажды остроумно заметил, что если дети тешатся игрой в бабки, то взрослые привыкли играть в слова. Я сказал «правда», вы произнесли «правда», а вот к истине мы ни на шаг не приблизились, не так ли? Ваш слуга сказал «нет», мой изрёк – «да». И что примем за исходный силлогизм? – Сенека налил себе и Нарциссу по чаше вина. – Ссыльным вина вроде бы не полагается, или впереди меня ожидает Харон со своей шаткой лодчонкой?

– Ссыльным вина не полагается из государственной казны, но если у них есть деньги, то никто не будет препятствовать их общению с хмельным виноградом.

– Спасибо, Нарцисс, это уже обнадёживает. Значит, у меня будет много времени для творчества, это так чудесно, что даже настроение поднялось, я подумал о худшем, когда ты пришёл. Мне надоел сенат, его тупая бесполезность, надоел вонючий Рим, кишащий проститутками, как морское дно водорослями. Спасибо тебе, что ты даёшь мне возможность отдохнуть и неспешно побеседовать с Аполлоном и его музами, – без тени усмешки проговорил Сенека и поднял чашу.

Они чокнулись, выпили.

– У меня только два часа?

Нарцисс кивнул.

– Слышишь, Крисий. Иди, собирайся, – бросил философ старому слуге, – ты знаешь, что мне нужно. В дорогу возьми вина, хлеба и сыра. Ступай!

Слуга поклонился и ушёл.

– А ваш слуга, сказавший «да», он что, сам наблюдал всё происходящее? – поинтересовался советник.

– Увы, но не тот, что ушёл собирать вещи, другой, помоложе, кого известная нужда будит по ночам и не даёт покоя. А вилла моего отца когда-то находилась в двух шагах от виллы консула Мессалы, и слуга хорошо знал Мессалину. Она ему нравилась. Так что кто-то из наших слуг играет словами. Я не исключаю, что мой, но проверить этого, увы, не смогу. Да и не в этом истина, верно? Жаль, что там, куда вы меня ссылаете, не с кем будет поговорить. Искренне жаль.

Прошла почти неделя, в течение которой Мессалина не выбиралась в лупанарий. Однако плохое быстро забывается, и в одну из ночей Валерия примчалась туда, надеясь вырвать у Фортуны ещё несколько часов наслаждений. Властительницу захлёстывала жажда азарта и приключений. Само ожидание перед приходом посетителя, первые мгновения знакомства, прикосновений, вхождения друг в друга – всё её необыкновенно возбуждало. И тётушка старалась подсунуть подружке племянницы мужичка покрепче, позадорнее.

Около трёх утра Валерия поджидала последнего своего счастливца, омылась водой, выпила немного вина, расхаживая по комнате нагишом. Как ни странно, но спать ей совсем не хотелось. Она даже не устала за сегодняшнюю ночь, столь отменные были партнёры.

Новичок вошёл так тихо и неожиданно, что, когда Валерия обернулась, он уже успел снять плащ и, не мигая, смотрел на неё. Она обернулась и сразу же узнала в вошедшем Нарцисса. Он с такой страстью впился в неё глазами, точно не верил себе.

– Так это правда? – прохрипел он.

– Что – правда? – она тотчас накинула на себя плотную столу, поднялась, готовая к отпору.

– Правда то, что говорил Сенека.

– Он лгун!

– Но мои-то глаза не лгут! – вскричал он.

– Выходит, что лгут, – усмехнулась Мессалина.

– Что ж, и такое иногда бывает, – помолчав, неожиданно успокоился советник. – Будем считать, что ты всего лишь похожа на нашу императрицу. Так?

– Так.

Ей понравилось, что грек так быстро распалился.

– Замечательно, – Нарцисс заулыбался, сбросил плащ, развязал пояс тоги. – Тогда раздевай меня, ублажай, я честно заплатил свои восемь ассов и хочу получить удовольствие! Ну давай, давай, пошевеливайся!

Валерия стояла, не двигаясь с места. Она могла лечь и под него, от неё не убудет, но от одной мысли, что этот греческий краб, мелкая душонка, снова станет торжествовать, радуясь тому, что унизил её, властительницу бросило в дрожь.

– Ну что же ты? Иди сюда, мышка моя! Ты же просто шлюха, а я советник императора, и, будь добра, постарайся, чтобы я остался тобой доволен! Ну?! Ты что, окаменела?!

– Вон отсюда! И пусть тебе отдадут твои деньги! – брезгливо поморщилась властительница.

– Э нет, так не пойдёт, моя красавица! Ты обязана обслужить того, кто заплатил за твоё тело. – Грек медленно надвигался на неё, не желая упускать своего. – Ты исполнишь любую мою прихоть, будешь нежна и покладиста!

– Я подниму шум, скажу, что ты избил меня и пытался задушить! – Она схватила тяжёлый глиняный кувшин, готовая запустить им в советника, и тот в нерешительности остановился. – Пошёл отсюда, пока я тебе голову не снесла!

Несколько секунд они стояли, с ненавистью глядя друг на друга. Лицо грека покрылось потом, заблестела лысина.

– Вот как ты хочешь... – Он мрачно усмехнулся. – Решила мне большую войну объявить? Ну что ж, повоюем. Только на войне и жертвы бывают.

– Если ты хоть один шажок сделаешь, хоть одно поганое слово из твоего гнилого рта вылетит, я из твоей плешивой башки курительницу для храма Венеры сделаю, – со злобой выдохнула Мессалина, и Нарцисс оцепенел, столь нешуточно прозвучала угроза в её устах. – Оставь меня в покое, забудь, найди кого-нибудь другого для своей опеки, ибо император другого советника себе найдёт, а вот жену и мать наследника не сыщет! Не заставляй меня прикладывать те же усилия для твоего уничтожения. Ты для Рима не Сенека, горевать по тебе никто не станет. Предупреждаю тебя в последний раз! А теперь вон отсюда!

– Я боготворил, ревновал тебя, был готов умереть за единый твой взгляд и вздох, но я не дам себя растоптать, ибо, даже будучи рабом, я умел сохранять достоинство!

Советник помедлил, бесстрашно взглянул на императрицу и, накинув плащ, молча вышел из комнаты.

– Потный червяк! – ставя на место кувшин с вином, насмешливо проворчала императрица.

12

Анней Метелл простудился. Слезились глаза, текло из носа, в горле першило, лекари поили его горькими отварами, заставляли дышать запаренными цветами адониса, листьями мяты и эвкалипта да высиживать по два часа в горячей парной, намазавшись мёдом диких пчёл. На третий день простуду как рукой сняло, однако выходить из тёплого дома под снег и дождь, одолевшие Рим в декабре, ему не разрешили. Нарцисс первым, раньше всех друзей и родственников, пришёл его навестить.

От обеда и закусок отказался, зато попросил чашу горячего неразбавленного вина с каплей гвоздичного масла.

– Не пробовали? – заметив недоумение на лице Аннея, удивился советник.

– Не приходилось.

– А зря! Самое лучшее средство от простуды, точнее, для её предупреждения. Прекрасно разгоняет кровь. Зима в этом году отвратительная, – задумчиво заговорил он. – То холод, снег с дождём, то вдруг тепло, то снова снегопад. Мне помнится, ты говорил, что ничего подозрительного не заметил в поведении императрицы, ибо она никуда не выходила, вела себя благопристойно...

– Да, так и было.

– Я помню. Но ты мне солгал, Анней, и это меня очень беспокоит. Я второй день не могу заснуть, ибо не в состоянии понять, почему ты это сделал? Разве тебе не нравилось работать со мной? Или я был несправедлив к твоим заслугам? Насколько я помню, сам император по моему представлению щедро вознаградил тебя за помощь в подавлении мятежа в Иллирии, а потом за британский поход; я удвоил тебе жалованье, потому что ценил твои способности, считал тебя лучшим в моей службе. Что же случилось?

Нарцисс и в самом деле был обеспокоен. Тёмные глаза грека беспрестанно сверлили таинника, точно хотели проникнуть в самую душу. Он говорил мягким, проникновенным голосом, как разговаривают с близкими людьми, подчёркивая тем самым, что это не служебный допрос, а обыкновенная дружеская беседа. Потому и пришёл к Метеллу домой под предлогом навестить больного, а не вызвал к себе в кабинет. Но что мог объяснить ему Анней? Что с женщинами он не воюет? Что уважает право императрицы даже на телесную разнузданность? И вообще, у таинника существовали особые отношения с женщинами, а хрупкость и красота Мессалины вызывали в его душе восторг и восхищение. Но вряд ли первый советник поймёт эти его объяснения.

– Так что случилось, Анней? – с трагическим пафосом повторил свой вопрос грек.

– А ничего не случилось, Нарцисс, – помолчав, ответил Метелл. – Я понял, что императрица не заговорщица, и не стал за ней следить, только и всего. Вникать же в подробности личной жизни её величества мне показалось кощунственным. Всё это я мог бы сказать и государю в своё оправдание, если б он потребовал от меня отчёта. Но этого не произойдёт, поскольку я выполнял твоё частное поручение. Оно мне не понравилось. Ты уж извини.

Повисла пауза. Советник всегда считал Метелла не слишком умным и уж тем более неспособным принимать самостоятельные решения, но, видимо, ошибся. Слуга принёс горячее вино и отдельно, в плошке, гвоздичное масло, глупой гримасой выразив своё отвращение к такому лекарству. Нарцисс добавил в свой сосуд одну каплю гвоздики, размешал, вдохнул возникший после такого смешения аромат и только потом сделал глоток.

– Замечательный напиток, – крякнув, восхищённо проговорил грек, словно ничего не расслышал из того, что только что высказал ему хозяин дома.

Нарцисс держался молодцом. Даже Анней, обладавший всегда неплохой выдержкой, позавидовал греку. Другой бы вспылил, затопал ногами, прибег к угрозам, ибо обладал немалой властью. Отпрыск захудалого аристократического рода только что нанёс ему звонкую пощёчину, а точнее, зуботычину, советник же сделал вид, что не обратил на это внимания. Хотя, судя по всему, это глубоко его задело, но он не спешил высказать своё неодобрение или приговор.

– Ни мне, ни вам, господин советник, ни к чему раздувать эту историю, – заметил Метелл. – Я также не хочу давать вам никаких советов, однако незачем дальше раздувать ваш конфликт с императрицей, в который вы попытались втянуть меня. Вы перепутали личные и деловые отношения, а значит, не со мной, а с вами что-то случилось. Вот и всё объяснение. Я надеюсь на ваше благоразумие и хочу поблагодарить за заботу обо мне, ибо понимаю, что оставаться далее на службе не имею права... – Метелл осёкся и опустил голову.

Нарцисс впервые встречался с открытым неповиновением своего тайного агента и впервые не знал, как с ним поступить. Он мог, конечно, арестовать его, отдать в лапы Сардаку, но тогда неизбежно всплывёт его столкновение с Мессалиной, её посещение лупанария, а за ним, кто знает, быть может, последует и его падение. Ибо императрица разозлится не на шутку и приведёт в исполнение свою угрозу. Она уже пытается это сделать, самодержец хмурится, ворчит, повторяя одно и то же: «Чем же ты так не угодил моей жене, что она каждый день требует твоей ссылки?» Государь не сообщает, какие обвинения выдвигает против него императрица. Но уж не менее серьёзные, чем те, за которые сослали Юста и Сенеку. Вода камень точит. И достаточно одного промаха, чтобы с ним поступили точно так же. Начальник тайной полиции его недолюбливает и защищать не станет. Клавдий погрустит и забудет. Потому и отпускать, отстранять сейчас Метелла, ссориться с ним нет смысла, он один стоит многих, а после смещения одного из гвардейских префектов и высылки Сенеки аристократия забурлит, выражая недовольство правителем, и Клавдий спросит с Нарцисса за внутренний порядок и собственную безопасность.

– Я готов понять ваши чувства, хотя, когда мы обговаривали это задание, вы ещё тогда поняли, что оно весьма тонкое, деликатное и направленное на защиту императорской семьи. Я забочусь лишь о том, чтобы погасить слухи об императрице, каковые и ныне распространяются по Риму, так что это отнюдь не частное поручение. Вы же знаете, что выслали даже Сенеку. Что же касается моего конфликта с Мессалиной, то вы преувеличиваете. Ей, как и любой женщине, бывает трудно угодить, а вы оказались слишком чувствительны. Но я бы не хотел, чтоб впредь подобное повторялось. Желаю вам выздоровления и возвращения на службу!

Первый советник допил уже остывшее вино, поднялся, вежливо склонил голову, прощаясь с Метеллом, и двинулся к выходу. На пороге вдруг остановился:

– Я отдал вашему слуге, Анней, корзину с фруктами и амфорой хорошего вина. Следуйте моему рецепту: горячее вино с каплей гвоздичного масла, и вы здоровы как бык! Поправляйтесь, Анней, у нас много дел впереди!

Он походил на Аполлона: светлокудрый, с красивой линией губ, голубоглазый, лёгкий в беге, казалось, он летел, паря над одним из мостов, и его бирюзовая тога напоминала взвихренное крыло. Мессалина увидела его и окаменела, мгновенно позабыв о том, что направляется в храм Венеры, куда её пригласили жрецы на освящение самой огромной, пятиметровой, статуи императрицы, каковая теперь будет возвышаться вровень с Венерой. Пока Валерия растолкала сонную Розалинду, спящую в ногах, заставляя её кинуться следом за неизвестным, дабы узнать, кто он и откуда, быстроногий кифаред успел исчезнуть, улетучиться, испариться в холодном воздухе Рима. Служанка же целые дни напролёт спала, бессонные ночи в лупанарии истощили её бедный организм, хотя две последние ночи они там не появлялись. Пришествие Нарцисса всё испортило. Валерия знала, что грек не успокоится до тех пор, пока она не сдастся либо он не уберётся из дворца и её жизни. Она не первый раз приступала к мужу с просьбами избавиться от него, но Клавдий не хотел об этом и слышать.

– Требуй чего угодно, только не этого! – твердил он. – Лучшего советника не найдёшь, от добра добра не ищут.

Супруг стоял как стена. Мессалина впервые натолкнулась на его упрямство. Впервые муж отказывал ей, хоть это решение и далось ему нелегко. Император долго пыхтел, молчал, мрачнел, наконец сказал лишь одно:

– Я запрещу ему следить за тобой, подходить к тебе, обращаться с любыми просьбами, а сам сокращу время наших бесед, коли он преследует тебя и так тебе неприятен.

Так и сделал. Она видела в тот день советника, он поклонился ей и долго не поднимал головы, словно признавая своё поражение и покоряясь воле властительницы. Она не сомневалась, что и слежку за ней Нарцисс снял, и всё же праздник был безнадёжно испорчен, будто ураганом сорвало крышу с дома и все обитатели оказались открыты непогоде.

Розалинда выскочила, поглазела и вернулась ни с чем. Валерия была готова отхлестать её по щекам.

– Да кто он такой? – ворчала Розалинда. – Мало ли Аполлонов по Риму бегает? За каждым не угонишься.

– Замолчи, мерзавка! Иначе завтра же в посудомойки вернёшься!

– Ещё чего!

– Заткнись, я сказала!

Паланкин остановился, Элтей откинул полог, помог государыне спуститься. Розалинда проводила её в храм. Жрецы радостно приветствовали императрицу, провели вглубь, к алтарю, сбросили покрывало, явив величественную статую из голубоватого родосского мрамора. Скульптор постарался угодить властительнице. Пропорции фигуры, линии талии и бёдер были вырезаны безукоризненно, но собственный лик ей снова не понравился. У стен курии она походила на мальчишку: подстриженные локоны, плотно сжатый рот, решительный взгляд. И оттенок досады на лице. Этакая Диана-охотница после неудачного выстрела. Жрецы, видимо, учли её недовольство и внесли изменения. Волосы были уложены вокруг головы в виде короны, удлинённая шея, чуть склонённое вправо лицо, покойное, умиротворённое, выражало благость и целомудрие. Бесполая дойная корова, да и только. В первую ещё можно было влюбиться, за холодным камнем, казалось, бурлили энергия и дерзость, вторая же спала безмятежным сном.

– Вам нравится, ваше величество? – подобострастно спросил главный жрец.

– Высокая статуя, – холодно кивнула Валерия и направилась к столу, дабы побыстрее закончить эту церемонию.

Подняв чашу разбавленного сладкого вина, она похвалила усердие жрецов, упомянула, что поскольку Венера является прародительницей рода Юлиев, то она, Валерия Мессалина, очень горда тем, что, являясь внучатой племянницей Августа по материнской и отцовской линиям, представляет эту ветвь в великом храме. На торжестве присутствовала и Агриппина, сидела по правую руку императрицы. Она хоть и сохраняла траур в одежде, но выглядела повеселевшей. Главный жрец объявил славу Валерии Мессалине, и жрецы затянули долгий гимн в её честь, сочинённый явно не новым Катуллом.

– Заедешь потом ко мне? – шепнула сестра Сапожка, и властительница кивнула, ей всё равно было нечего делать, а вдова Криспа знала все городские сплетни, ибо страсть к злословию была у неё в крови. Мессалине же хотелось узнать, что говорят в Риме после высылки Сенеки и каким афоризмом он осчастливил римлян, перед тем как уехать. Нарцисс выпроваживал философа из Рима, и уж он был не прочь бросить в неё камень.

Потом взял слово главный жрец и нудным голосом кастрата стал перечислять все достоинства императрицы. Дойдя до целомудрия, он неожиданно запнулся, в горле у него запершило, точно он проглотил муху, и по рядам пробежал лёгкий шепоток. Валерия побагровела от гнева, а на лице Агриппины засветилась еле уловимая усмешка. Но жрец, прокашлявшись, продолжил, однако глава о целомудрии оказалась самой бледной, и всё это отметили. Слова главного жреца так обозлили императрицу, что, едва он закончил свою скучную речь, она тотчас поднялась и покинула храм под удивлённый ропот жрецов. Агриппина поспешила за ней следом.

– Молодец, я бы ушла даже раньше, на том месте, когда он поперхнулся, – шепнула ей сестра Сапожка.

«Вот двуличная сучка! Для тебя чем хуже я себя веду, тем лучше!» – не без досады отметила про себя Мессалина.

Они вышли на ступеньки храма. Розалинда, как всегда, плелась в хвосте, вместо того чтобы опередить хозяйку и подозвать паланкин со слугами. «Если и дальше так пойдёт, придётся её прогнать!» – рассердилась Валерия.

Храм был закрыт, жрецы никого не пускали, но простой люд, узнав о прибытии императрицы, уже толпился у входа. Набралось человек двести, пожелавших увидеть властительницу. Заметив, что она вышла, все стали радостно её приветствовать, однако нашлось и двое смельчаков, отважившихся бросить ей дерзкие реплики:

– Эй, сколько ныне стоит ночь твоей любви, Мессалина? – хрипло заорал один.

– Я наскрёб восемь ассов, ты придёшь сегодня?! – драл глотку другой.

Её так и подмывало ответить: «Приходи, буду ждать!» – но она сдержалась. Охальникам не было и двадцати. Проорав заученные фразы несколько раз, они бросились наутёк, но их тут же схватили таинники Сардака, повалили на землю, скрутили им руки. Агриппина, стоявшая рядом и наблюдавшая за всем этим, поморщилась.

– Вот мерзавцы! – прошипела она. – Поедем вместе!

Её слуги оказались попроворнее и первыми подбежали к хозяйке, чуть ли не подхватили под руки, усадили госпожу, заботливо укрыли меховой накидкой. Валерия уже хотела сесть в паланкин Агриппины, как вдруг в толпе увидела быстроногого Аполлона. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и во все глаза рассматривал её. Улыбка светилась на его красивом лице.

– Садись, – повторила вдова Криспа.

– Да-да!

Императрица подозвала к себе Розалинду:

– Видишь светолокудрого?

– Заметила.

– Скажешь ему, чтобы завтра в полдень он пришёл во дворец.

– Зачем?

– Что значит – зачем?!

– Что мне ему сказать, если он спросит: зачем? – вспылив, разъяснила служанка.

– Скажи, его хочет видеть императрица.

– Так прямо и сказать?

– Нет, криво скажешь! И отправляйся во дворец, когда вернусь, пойду в термы, чтоб всё было готово к моему приходу! Если Клавдий спросит, я у Агриппины. Буду через пару часов. И не забудь узнать, как зовут быстроногого.

Розалинда фыркнула, словно осталась недовольна данными ей распоряжениями. Валерия уже отошла от неё, но, услышав этот фырк, тут же вернулась.

– Ещё раз услышу твоё фырканье, ты у меня в одну секунду вылетишь из дворца и отправишься на один из безлюдных островов, где подохнешь с голоду, – прошипела Мессалина.

Розалинда остолбенела от этой угрозы, лицо её побелело, а императрица забралась в паланкин Агриппины и задёрнула полог.

Агриппина ничего не знала об отъезде Сенеки. Ей сообщили, что он уехал с радостью и даже благодарил Мессалину за этот роскошный подарок: возможность отдохнуть от римского злословия. Агриппина говорила об этом с грустью, словно ожидала большего от его ссылки, но сенат не взроптал, и ничего сверхъестественного не случилось. Клавдия не прогнали, а Мессалину не стали поносить на всех углах. Тех двоих крикунов у храма она наняла сама через подставных людей. За двести сестерциев, выданных каждому, они решились несколько раз выкрикнуть гнусные оскорбления в адрес императрицы, однако никто из толпы их не поддержал.

На словах и всем своим видом Агриппина выказывала почтительность Мессалине. Заставила слуг накрыть роскошный стол, где вино наливали в золотые чаши, заботливо расспрашивала о здоровье дядюшки, внезапно коснулась судьбы Азиатика и его садов.

– Никто так и не знает, почему он погиб. Клавдий сказал в сенате, что консула обвинили в государственной измене, но что это значит? – интересовалась Агриппина. – Или причина совсем иная?

– Я не вмешиваюсь в дела Клавдия, ты знаешь, – отговорилась Валерия. – Возможно, Сардак что-то раскопал...

– Но ты же ездила к нему, он даже велел приготовить обед, но ты почему-то в дом не зашла...

– Я так устала, путешествуя по этим садам, они цвели тогда, запахи, ароматы – у меня закружилась голова, и я была вынуждена отправиться домой.

– Да-да, конечно. – У Агриппины сердце рвалось от злости, так она хотела знать правду, хотя бы краешек истины, глаза у неё сверкали от нетерпения, но императрица строила невинные рожицы, прикидывалась глупой и простодушной, ела орехи и сладости, запивая сладким виноградным соком и наслаждалась муками хозяйки, которая, не удовлетворившись сведениями об Азиатике, принялась расспрашивать о лупанарии: справедливы ли слухи, да где он, да каков, да всю ли ночь, – но Валерия круглила глаза и ужасалась её расспросам.

– Ты когда-нибудь заглядывала в эти лупанарии? Вонь, теснота, грязь, помыться негде, публика страшная, и за восемь ассов они хотят сорок удовольствий!

– Ты говоришь так, словно сама прошла через всё это! – загорелась Агриппина.

– Чтоб узнать, как тоскливо в Аиде, не обязательно туда спускаться, – парировала императрица. – А о прелестях жизни окраинных «волчиц» можно узнать у любой шлюхи.

– Да-да, конечно. – Агриппина скисала, не веря ни одному её слову, переводила разговор на детей – какая отличная пара получится из Октавии и Нерона, но потом снова возвращалась к тайнам их личной жизни с Клавдием: хороший ли он мужчина и как у них всё происходит, сколько раз в неделю они бывают близки. Валерия ничего не скрывала, рассказывала, какой внук Ливии ненасытный, страстный, посещает её по пять раз в день, и она не успевает отсыпаться. Агриппина зеленела от злости, слушая эти выдумки. Наконец властительница зевнула и поднялась, заявив, что у неё слипаются глаза. Через минуту Мессалина покинула богатый дом, так ничего и не открыв несчастной вдове.

Гай Силий, так звали быстроногого, пришёл ровно в полдень. Клавдий, как обычно, уехал в сенат, заявив, что вернётся не раньше пяти вечера. Главный жрец храма Венеры, выстроенного Помпеем, где установили пятиметровую статую Мессалины, прибежал вчера, встревоженный, к императору: не обиделась ли императрица, почему не осталась у них обедать? Теперь Клавдию придётся их уважить и пойти к ним на обед.

Розалинда провела Силия в гостиную, где на столе стояли вазы с фруктами и сладкое вино. Светлокудрый немного робел. Войдя в гостиную, он поклонился и застыл у порога.

– Ты можешь лечь на скамью, и мы не спеша поговорим, – улыбнулась Валерия.

Он лёг, вытянулся, Мессалина сама поднесла ему чашу с вином, присела рядом, погладила его по волосам. Гай рассказал, что принадлежит к богатому аристократическому роду, в следующем году он решил стать сенатором, а там консулом...

– Сколько тебе лет? – перебила она его.

– Двадцать два.

– Мне тоже. – Она улыбнулась. – А консулом может стать гражданин, достигший сорока трёх.

– Вот как? – удивился Гай.

– Ты не знал?

– Нет.

– Ничего, это поправимо, если захотеть.

Она прильнула к его губам. Он не стал сопротивляться, стиснул её в объятиях, они оказались на полу и, охваченные страстью, долго не могли подняться. Её возбуждало каждое его прикосновение, запах тела, неторопливые движения, стоны и шумное дыхание. Он завораживал Мессалину красотой атлета. Многие скульпторы просили его попозировать, но он отказывался, точно ждал своего часа. И вот он настал. Его заметила императрица и в первую же встречу отдалась ему. Они даже не пошли в спальню, а лежали на ковре посреди гостиной. И это ей тоже понравилось.

Потом они обедали. Она молча кормила его из своих рук.

– Я бы хотела, чтоб ты жил во дворце, – прошептала она.

– Да, но...

– Не волнуйся, с императором я договорюсь, ты будешь давать мне уроки по риторике и пластике, будешь жить рядом, зато мы сможем каждый день видеться! Я не хочу, чтоб ты уходил, – с мольбой проговорила она. – Я не проживу и ночи!

Она кинулась к Гаю Силию на шею, прижалась, хотя они были знакомы всего несколько часов.

– Я не смогу, – растерянно пробормотал он.

– Почему?!

– Мне надо домой.

– Домой? Зачем?.. Мамочка до сих пор ждёт тебя к ужину? – усмехнулась Валерия.

– Вообще-то я женат.

– Женат? – вскрикнула она. – На ком?!

– Её зовут Юния...

Несколько секунд она в упор смотрела на него.

– Но почему?

– Я не знаю, так получилось. Мы вместе росли, и родители настояли на свадьбе...

– Ты её любишь?

– Не знаю. Наверное, то есть да, она мне нравилась, но, когда я увидел тебя, во мне всё перевернулось!

– Повтори ещё раз, – прошептала Валерия, обнимая его за шею и прижимаясь к нему.

– Во мне всё перевернулось...

– Во мне тоже! – сказала она.

Несколько минут они сидели молча, прижавшись друг к другу.

– Ты с ней разведёшься? – тихо спросила Мессалина.

– Но мы год назад поженились.

– Ты хочешь... жить с ней?

– Я не знаю, мы только что с тобой встретились, – попытался оправдаться Гай Силий, – ты мне понравилась...

– И в тебе всё перевернулось, – напомнила ему Валерия.

– Да, перевернулось, я не спорю, но мне надо подумать, ты требуешь от меня невероятного, чтобы я полностью изменил свою жизнь.

– А ты не хочешь её менять?

– Я не знаю, но... – Гай Силий нахмурился. – Но я не так уж плохо жил...

– И в тебе каждый день всё переворачивалось, – язвительно заметила Мессалина.

Гай не ответил.

– Я хочу, чтобы у нас всё было по-настоящему, – помолчав, произнесла императрица, глядя в сторону и прикусив губу. – Понимаешь, всё по-настоящему.

Гай Силий молчал.

– Ты слышишь?

Он кивнул.

– А теперь иди домой и всё обдумай, – сказала она.

– Но я...

– Завтра придёшь!

Он неловко поднялся, потоптался на месте, словно не решаясь покинуть гостиную.

– Иди, ты же торопишься!

– Я не тороплюсь, с чего ты взяла, – улыбнулся он. – И могу ещё немного побыть с тобой.

– Я не люблю, когда мне делают одолжение. Иди домой!

– Но я...

– Ты пойдёшь домой, разведёшься и вернёшься ко мне, – проговорила Мессалина, – если ты хочешь быть со мной по-настоящему...

– По-настоящему – это как? – не понял он.

– По-настоящему – значит по-настоящему! Только ты и я!

– Но у тебя есть муж!

– Помолчи! – оборвала она его. – Муж не вечен, ему почти шестьдесят, а мы молоды, я императрица, мой сын – наследник, но он не скоро ещё станет полновластным правителем, и до этой поры будем властвовать мы, мы, понимаешь, у нас вся жизнь впереди, и ты станешь наместником, консулом, кем угодно. Пораскинь мозгами, если они у тебя есть! Что ты боишься, торгуешься, как крохобор, и да, и нет, и хочется, и ножки бы не замочить, нигде не наследить. Ты кто, Аполлон или козлоногий сатир Марсий? Чего ты хочешь? Мне, кроме любви, ничего не нужно, а тебе? Что нужно тебе, ну ответь?! – выкрикнула Валерия.

Она говорила столь убедительно и темпераментно, что он увлёкся, загорелся этой идеей.

– Так что же ты хочешь, мой мальчик?

– Всё! – Гай Силий даже вспотел.

Она усмехнулась, пристально посмотрела на него, не выдержала, улыбнулась, потянулась к нему рукой, погладила по лицу: