Текст книги "Мессалина"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Она приблизилась к нему, прислонила голову к груди:

– Обними меня...

– Я понимаю, что с тобой происходит, но и ты пойми меня, я не могу! Я обещал хранить верность императору и не смогу за его спиной вступить в любовные отношения с его царственной супругой. Это выше моих сил.

– Значит, ты ничего не понял! – Мессалина резко отстранилась от него, её лицо стало жёстким. – Ты действительно ничего не понял, Валерий Азиатик, и я хочу объяснить тебе ещё раз: ты играешь со смертью! Так вот, либо ты сейчас принимаешь мои условия, мы становимся возлюбленными и выходим из гостиной, оба радостные. Я объявляю мужу, что случилось недоразумение, это я ничего не поняла и раздула из мухи слона, а он, естественно, прощает тебя. Либо всё становится ещё хуже, чем было, и тогда твоя смерть неизбежна. Ты готов к ней, любимый мой?

Азиатик застыл, услышав эти слова. Он не ожидал, что эта хрупкая девочка поставит его перед таким отчаянным выбором, да ещё не даст ни минуты на раздумья. Консул вспомнил о своей мечте: выстроить виллу среди своих необыкновенных рощ, поселиться там навсегда и редко показываться в городе, забыть о сенате, Капитолии, форуме, жить среди экзотических деревьев, дышать их ароматом, наслаждаться красотой и статью, слушая нежные переливы птиц. Он заслужил лет десять такой жизни. При этом хорошо бы, конечно, остаться в ладу с самим собой, вот какая штука.

– Я не слышу твоего ответа, мой любимый, – ласково проворковала Валерия. – Разве сравнимы жизнь, любовь и смерть?

– Случается, что и сравнимы, – глядя ей прямо в глаза, ответил консул.

– Интересно! – загорелась она. – Неужели все полководцы такие храбрые, что никогда не различают грань между жизнью и смертью?! Вот уж великая новость!

– За всех не скажу, но я такой.

– И такой ты мне ещё больше нравишься! – обрадовалась она. – Я прошу тебя... будь со мной.

Голос её дрогнул, улыбка слетела с губ, и она вдруг превратилась в робкую, угловатую девчонку, в какую он готов был без памяти влюбиться, не будь она супругой императора. Острые морщины прорезали его лицо. Оно ещё резче заострилось и стало походить на предсмертную маску. Но что касается характера, то даже власть богов тут была бессильна. Единожды сотворённая человеческая душа неизменна, хоть и у каждого своя. Консул Валерий Азиатик не был рождён трусом.

– Ты... со мной? – помолчав, шёпотом спросила она.

– Нет, я не смогу! Прости...

Он двинулся к двери, вышел из гостиной. От ярости у Мессалины потемнело в глазах: впервые выбирали не её любовь, а смерть. Она двинулась следом, распахнула дверь и вскрикнула, увидев перед собой консула с вонзённым в сердце кинжалом. Он улыбнулся ей и упал замертво.

10

После смерти Азиатика Мессалина неделю не выходила из спальни. Клавдий снова опечалился.

– Неужели ты ничем не можешь развлечь свою госпожу? – пенял он служанке. – Придумай что-нибудь, развесели её.

Розалинда пригласила шутов, помня о её симпатиях к Мнестеру, те, заявившись во дворец, стали разыгрывать фарсовые сценки, корчить рожи, но императрица их тут же прогнала. Не помогла корзина сладостей и две лучшие танцовщицы, которые обнажившись, явили такую чудодейственную гибкость и страстность, что даже служанка была готова броситься в их объятия, но Мессалина хоть и досмотрела до конца их выступление, но ответным чувственным огнём не воспылала.

– Хоть в лупанарий вас веди! Иначе ничем не разбудишь! – отчаявшись, сказала Розалинда, готовя ароматические притирания для госпожи.

Лупанарий, что в переводе означало «дом волчицы», был в Риме пристанищем проституток. Таких домов в Риме насчитывалось семь тысяч, но лишь самые удачливые и счастливые жрицы любви могли там работать. Две трети всех «волчиц» Рима промышляли своими прелестями под мостами, в термах, около храмов, готовые удовлетворить мужскую нужду в подворотне или прямо на улице.

– В какой лупанарий? – не поняла Валерия.

– Неподалёку. Он принадлежит моей тётушке, а уж она даст нам комнатку и лучших мужчин. Лампы там тусклые, полумрак, вы, ваше величество, наденете парик, и никто из посетителей вас не признает. А туда порой такие жеребцы захаживают, что любо-дорого под таким повизжать. Вот и развеетесь! Тётушке же я скажу, что подружка моя из приличной семьи пожелала развлечься, она сама ещё молода и не прочь позабавиться этаким образом. Да ещё пообещаю половину вашего заработка...

– Я готова всё отдать! – заявила правительница.

– Всё ни к чему, это породит лишь ненужные расспросы и подозрения с её стороны. Лучше мне отдадите, коли так, а я уж сама тётушке за старания потом подарком угожу.

– А ты, я вижу, сама захаживаешь туда. – В глазах императрицы сверкнули весёлые огоньки.

– Куда ж деваться, ваше величество! – порозовев, заулыбалась служанка. – Замуж вовремя не поспела, детей не завела, в старухи не гожусь, а зуд телесный донимает по ночам. Что же делать в таком положении? Во дворец в постельку любимого ухажёра не затащишь, не пустят. Вот и приходится к тётушке бегать. У неё и свою нужду справишь, и, глядишь, на ленты или сандалии заработаешь.

– И далеко это?

– За полчаса доберёмся, и вся ночь наша. Ваш супруг до света не поднимается, мы же к тому времени возвернёмся, – почувствовав, что госпожа загорелась, стала убеждать её Розалинда. – Мне обычно четырёх-пяти крепких жеребчиков хватает, чтобы неделю потом об этих сладостях не думать. К тому же и хлопот меньше: повстречались на час-полтора да разошлись и друг о друге забыли. Мне всё время хорошие попадались, даже жалко отпускать было. А то меня как-то прежний наш хозяин поймал в коридоре, затащил к себе...

– Сапожок?

– Он самый, – усмехнулась Розалинда, разминая спину Мессалине и массируя. – Обмусолил всю с ног до головы своими слюнями, искусал, синяков понаставил, а толку никакого, и от злости побить хотел, я еле убежала от него. А тётушкины эдилы строго следят за тем, чтобы девушек не обижали, посетителей ещё при входе предупреждают и грозят, что ноги переломают, если те вздумают свою злобу на ком-то вымещать. А то попадаются такие! Сам ничего не может, а вину на «волчицу» перекладывает: мол, холодная, с такой и замёрзнуть недолго.

От этих рассказов Валерия так завелась, что готова была бежать туда посреди дня, но служанка её остановила.

– Днём редко кто ходит, ваше величество, да и узнать вас могут, тоже нехорошо, – зашептала она. – Зато вечером, как только ваш супруг захрапит, мы и отправимся. Кроме того, мне к тётушке сбегать предупредить надо, чтоб комнатку для вас прибрала. Сейчас закончу с притираниями, вы поспите часок, а я мигом управлюсь, слетаю к ней.

Через час Розалинда примчалась обратно, доложила, что всё обговорено, комнатку она сама присмотрела: чистенькая, небольшая, тёплая, ковёр поновее велела застелить, циновку принести покрепче, к вечеру и кувшин с вином припасут. И о посетителях тоже сговорились: кого покрепче да помоложе чтоб к вам посылать.

От волнения Мессалина не могла дождаться вечера. Как назло, Клавдий торчал в своём кабинете и долго не мог угомониться. Валерия, сославшись на простуду, устроилась в другой спальне, но вместо себя уложила в постель Камиллу, приказав ей притворяться спящей. Розалинда же принесла две чёрные длинные шёлковые накидки с капюшонами. Надев светлые парики и закутавшись в накидки, они легко выскользнули из дворца и быстрым шагом отправились по узким улочкам к лупанарию. Властительница так спешила, что бедная Розалинда едва поспевала за госпожой, умоляя её замедлить шаг, ибо в потёмках боялась оступиться в яму и свернуть себе шею.

Наконец они пришли, в нос шибанул прогорклый запах лампадного масла, но он показался Валерии божественной амброзией, столь не терпелось ей превратиться в ночную жрицу.

Тётушка сама проводила даму, рекомендованную племянницей, в её комнату, пообещав содействовать и отбору посетителей. Она ушла, за нею двинулась и Розалинда, но Мессалина схватила её за рукав.

– Я почему-то так волнуюсь, что мне страшно оставаться одной, – прошептала она.

– Но, госпожа, я не могу здесь оставаться, – растерянно пробормотала служанка. – Некоторые мужчины не любят с двумя дамами сразу и могут возмутиться, а кроме того, я тоже заказала себе комнатку, чтобы не терять времени и немного подзаработать. Я буду рядом, за стенкой, поэтому, если что-то понадобится, постучите, и я прибегу. Не бойтесь, немного страшно лишь поначалу, а потом пообвыкнете, насытитесь – и уходить не захочется! – Розалинда рассмеялась, обнажив белые зубы, подмигнула императрице и исчезла, оставив Мессалину одну, однако через мгновение снова заглянула: – Вам надо раздеться, госпожа, остаться хотя бы в одной тунике.

Совет был вполне уместный, ибо императрица до сих пор оставалась в чёрной накидке. Она сбросила её, сняла столу, оставшись в прозрачной короткой тунике. Помня наставления Розалинды, она стала натирать себя благовонными маслами, разожгла курильницу, опробовала упругую циновку, каковая ещё держала вес и не продавливалась до земли. Заметив кувшин с вином, Валерия наполнила чашу. Поднесла к губам – в нос шибанул затхлый, кисловатый запах.

«Да этой кислятиной торговцы вином даже ослов не поят, а хозяйка сдерёт с меня, поди-ка, как за настоящее, привезённое из Кампании или Лации!» – возмутилась властительница.

В коридоре послышались мужские голоса, шаги. Мессалина насторожилась, вылила вино обратно в кувшин, напряглась, ожидая, что сейчас распахнётся дверь и появится первый страждущий, который накинется на неё, как тигр, и она обо всём забудет. Но голоса проплыли мимо, и где-то в конце коридора взвизгнул от радости женский голосок:

– Наконец-то, я уж заждалась!

«Так тут есть уже и свои постоянные посетители, которые жаждут одних и тех же девушек, – удивилась Валерия. – Какой же смысл пить каждый день одно и то же вино? Впрочем, если оно хорошее, то почему бы и нет».

Прошло целых полчаса, прежде чем появился первый клиент. Императрица стала уже тревожиться. Она прислушалась: за стенкой, где расположилась Розалинда, раздались тихие стоны. Валерия хотела возмутиться, постучать служанке, заставить её побеспокоиться в первую очередь о госпоже, но в последний миг передумала. Надо набраться терпения. Естественно, что тётушка позаботилась сначала о племяннице, а уж потом о её подруге. Однако не успела властительница рассердиться, как в дверь вошёл лысоватый, небольшого роста, коренастый человечек. Молча взглянув на «волчицу», ощупал её взглядом и закрыл дверь.

– Новенькая? – спросил.

Мессалина кивнула.

– Это хорошо. – Он начал неторопливо раздеваться. – В новеньких ещё есть робость и волнение, а старые потаскухи ко всему равнодушны и заезжены до задних дыр. Ну что сидишь? Во-первых, сними с себя эту тряпку, помоги мне раздеться да налей-ка вина, коли припасла кувшин.

Плешивому мужичку было за тридцать. Неказистый, рассудительный, с крючковатым носом, по всем повадкам один из сотни тех мелких торговцев, которые копошатся ежедневно на форуме и зарабатывают лишних восемь ассов, дабы порезвиться в лупанарии. Столько стоила проститутка с отдельной комнаткой и стаканом вина. Цена двух охапок свежего сена. Уличные были готовы услужить и за два асса. От исподних порток торговца пахнуло потом и лошадиной мочой. Мессалина даже зажала нос, чтобы её не стошнило.

«Вряд ли он способен распалить меня, – с тоской подумала она, – но выбирать уже не приходится».

Она сбросила с себя тунику, улеглась, не в силах приблизиться к торговцу из-за его дурных запахов. Её же первый клиент не спешил раздеваться. Он налил стаканчик вина из кувшина и, выпив, радостно крякнул.

– Хорошее винцо! Не хочешь?

– Нет.

– А ты, я вижу, ленивая. Видно, мало тебя батогами по бокам обхаживали. Решила, здесь жизнь послаще? Мол, раздвинула ноги, вот и вся работа? Нет, ошибаешься! – хватаясь снова за кувшин, покряхтев, заговорил он. – И тут нужно работать, чтобы свой прибыток иметь. А иначе никто не пойдёт. Я вот посмотрю на такую колоду, плюну да уйду к другой! Снисхождение лишь потому, что ты новенькая и, видно, робеешь ещё. Не робей, голубка! Небось нужда заставила пойти? Что ж, и так бывает! Тебя как звать-то?

– Фрина.

– Фрина так Фрина. – Он опустошил почти полкувшина, разделся, присел рядом с ней, пощупал её бёдра, точно собирался её покупать. – А ты молодка у нас! Кожа нежная, шелковистая, недаром хозяйка тебя нахваливала.

«Я его придушу вместе с Розалиндой, если она ещё раз мне такого вонючего сморчка пришлёт! – озлобилась в душе императрица. – Пообещала самых лучших, а присылает каких уличная шлюха подбирать не станет!»

– Жалко, что неразговорчивая ты у нас. – Вздохнул он. – А я вот люблю поговорить. А как же иначе? Когда словцом перекинешься, ближе становишься. Ведь не просто же мы тут друг о друга трёмся, это тоже понимать надо!

Он ещё минут пять разговаривал сам с собой. Мессалина вконец замёрзла и была уже готова прогнать торговца, как вдруг тот шумно вздохнул, набросился на неё и не отпускал минут сорок, заставляя стонать, вскрикивать и даже терять сознание. Старый пенёк оказался настоящим Геркулесом, даже Мнестер не смог бы сравниться с ним телесной мощью. Валерия впервые ощутила себя женщиной, которую вынесло в океан страстей, и она вдруг забыла обо всём. Жена Клавдия и не подозревала, что такое вообще бывает.

Торговец был не последним потрясением этой ночи. Следующие трое оказались молчаливыми, неразговорчивыми, но весьма упорными, не пропустившими ни одной позы. Однако не успела новообращённая «волчица» передохнуть, как ближе к утру прибежал оголодавший гвардеец, рослый, под два метра ростом, потный, губастый, с сильными мускулами, накинулся на неё с порога. Не успев раздеться и сбросив лишь один сапожок, подмял её под себя и не отпускал около часа. Судя по его неистовой, бешеной натуре, он мог не слезать с властительницы и дольше. Неизвестно, чем бы всё закончилось, Мессалина была уже близка к обмороку, однако в порыве буйной страсти преторианец сдёрнул с её головы парик, на свет явилась шапка чёрных кудрей, и могучий воин остолбенел, а вглядевшись в лицо «волчицы», удивлённо заметил:

– Ну прямо вылитая наша императрица! Тебе никто об этом не говорил?

– Нет.

– Но та помоложе вроде выглядит, – напряжённо соображая, добавил он. – И одета, конечно, получше...

Это внезапно открывшееся сходство чудодейственным образом пригасило его пыл. Гвардеец вдруг приуныл, выпил вина, то и дело поглядывая на «волчицу».

– А ты бы не могла одеться?

– Зачем?

– Я недавно стоял у её покоев, она прошла мимо, а потом вернулась, я видел её как тебя. Но в одежде. – Он шумно вздохнул. – Она такая красивая...

– Я не хочу одеваться! – отрезала Валерия, напяливая снова парик. – Иди ко мне, я тебя приласкаю.

Он долго смотрел на неё, потом тряхнул головой, точно стараясь избавиться от наваждения.

– Вот смотрю на тебя и понимаю, что ты самая обыкновенная шлюха, а не императрица, но так похожа, что меня оторопь берёт и всё опускается, – развёл он руками, словно демонстрируя справедливость своих слов. – Что это такое?

– Ты, наверное, влюблён в неё?

– Может быть... – Он наморщил лоб, покачал головой. – Ты уж извини.

Гвардеец стал одеваться.

– Куда ты? – не поняла Валерия. – Я твою императрицу в глаза не видела! Мне наплевать на неё! Останься!

– Да я сам понимаю, что ты не она, – сердито заявил он. – Но мне всё равно как-то не по себе... Такое ощущение, что она на тебя смотрит и усмехается. – А потом, мне пора в казарму, я утром заступаю.

Освободившись от гвардейца, властительница призвала к себе Розалинду, и они, пользуясь предрассветным сумраком, покинули лупанарий. По дороге живо обсуждали ночных любовников. Служанка даром времени не теряла и заработала за ночь сорок ассов, Валерия же всего двенадцать.

– Просто не надо ждать, когда посетитель сам приступит к делу, – поучала её служанка. – За восемь ассов они считают, что снимают тебя на всю ночь, но через полтора часа их надо выпихивать или требовать доплаты. Кроме того, они норовят выпить всё вино, хотя сами обязаны его заказывать. Потому, едва кто-нибудь входит, хватай его, мгновенно раздевай, укладывай, а через час выгоняй пинками из комнаты. Или пусть доплачивают ещё восемь ассов!

...Проснувшись на следующий день, приняв горячую ванну и отдав себя в руки служанок, натиравших её кожу ароматными маслами, Мессалина подробно вспомнила каждый миг той ночи, её открытия и потрясения. И все её домогательства Азиатика показались Валерии жалкими и ничтожными, она пожалела, что боги помутили в тот момент её разум, заставив преследовать консула. Ныне она бы и внимания на него не обратила.

Подходя к своей спальне, она заметила у дверей того губастого гвардейца, который прибегал к ней под утро. Охранники обычно смотрели в потолок, но после случившегося с ним преторианец не выдержал, скосил один глаз, взглянул на императрицу, и если б мог завопить от изумления, то непременно бы это сделал: перед ним стояла та самая шлюха из лупанария, он мог поклясться. Глаза преторианца чуть не вывалились из глазниц, а Мессалина, заметив это, погрозила ему пальчиком и подавилась смешком.

К обеду императрица чувствовала себя словно заново родившейся и съела целую павлинью ногу. Розалинда же, не спавшая всю ночь, еле ползала по гостиной.

– Мы как, ваше величество, отправимся туда сегодня или отложим на завтра? – улучив подходящий момент, неуверенно прошептала она, мечтая о передышке.

– Обязательно! – радостно воскликнула Мессалина.

11

Новое всегда увлекает. А если к тому же оно сопряжено с опасностью, то захватывает вдвойне. Иногда бывали скучнейшие ночи. Приходили ленивцы, любовного пыла которых хватало минут на двадцать, не больше, но они требовали, чтобы «волчица» возбудила их и вдохнула новые силы.

– Лучше привяжи себе дубовый фаллос, так надёжнее, – огрызалась Мессалина.

Один из таких неудачников попробовал даже наброситься на «волчицу» с кулаками, но она постучала в стенку, Розалинда позвала эдилов, и те выбросили хама из лупанария.

Но иногда приходили настоящие мужчины, и под утро Валерия еле доползала до дворца и валялась в кровати до обеда. А тут ещё, на её счастье, Клавдий уехал с Нарциссом в Британию, и это был самый сладкий месяц в её жизни. Всю власть в Риме император оставил на Луция Вителлия, которого после расправы над Мнестером вызвал из Сирии и сделал своим помощником. Мессалина с ним неплохо ладила, он хорошо знал правила игры и никогда не переходил границ любопытства, даже если очень хотелось узнать побольше.

Снова прибегал тот самый губастый гвардеец, однако на этот раз у него с самого начала ничего не получилось. Он как увидел её, так минут десять таращил глаза, выдавив лишь несколько слов:

– Родинка на щеке...

Мессалина сама попыталась его раздеть, но преторианец оказал вдруг недюжинное сопротивление и сбежал, оставив один сапожок, не в силах осознать, кто перед ним и что вообще происходит. Наутро он смотрел на властительницу как на привидение, жмурил глаза и не мог унять дрожь во всём теле. Валерия поменяла комнату и строго наказала тётушке Розалинды, с которой успела подружиться, чтобы та гвардейцев к ней больше не посылала.

Валерия не строила иллюзий в отношении того, что Нарцисс прекратил её преследовать. Занимаясь внутренними делами империи, он расширил штат тайной полиции и создал ещё собственную фискальную службу, набирая туда не только вольноотпущенников и всадников, но и недоделанных аристократов. Грек, сам имея подлую натуру, обожал этот подгнивший сорт римских патрициев, разорившихся и забывших о чести, он быстро прибрал их к рукам и заставил шпионить в самых лучших домах. И в один из вечеров в лупанарий явился его таинник. Властительница тут же его раскусила, и Анней Метелл, покорившись её твёрдой воле, выложил всё как на духу: Нарцисс, уезжая, приказал ему следить за императрицей, за каждым её шагом. Метелл третью ночь дежурил у лупанария, начался октябрь, стали задувать холодные ветра, и, замёрзнув, Анней решил зайти погреться. Тётушка его не знала, узрела, что приличный вроде бы посетитель, и отправила к Фрине. Таинник, чтобы не выдавать себя, согласился провести час-другой с резвой «волчицей». Но, войдя и увидев императрицу обнажённой, Метелл тотчас зажмурил глаза, чем себя и обнаружил.

– А ты что, не догадывался, чем я здесь занимаюсь? – усмехнулась Валерия.

– Мне говорили, – растерянно пробормотал он. – Но я полагал... – Он запнулся.

– Что?

– Что у вас здесь проходят свидания с кем-то конкретно. Лупанарий же форма прикрытия, не больше. – Анней всё ещё смотрел в сторону, боясь поднять глаза на жену Клавдия, хотя она давно уже набросила на себя тунику.

Она усмехнулась, помолчала, налила ему вина:

– Хочешь? Выпей, ты же замёрз!

Он помедлил, взял чашу, сделал несколько глотков, поморщился. Хоть тётушка и старалась после попрёков Валерии брать вино получше, всё равно покупала дешёвое.

– Тебя удивляет то, чем я занимаюсь?

– Нет.

– Почему? – удивилась она.

– Рим уже давно ничем не удивишь. Как только мы впустили в себя Восток, завели в своих домах чернокожих слуг, мы перестали быть самими собою, всё перемешалось, и многие сегодня уже не знают, что есть нравственность и мораль, погоня за удовольствиями превратилась в моду. Ни в одном городе на этой земле не предаются с такой страстью чувственным порокам, как в Риме. Сейчас быть девственницей то же самое, что больной, а стать «волчицей» мечтает каждая третья десятилетняя девочка. В любой гостинице сейчас вас первым делом спросят: вам комнату «с» или «без»? То бишь с милой красоткой или без неё...

– Но в Риме больше четырёх миллионов жителей, – перебила его Мессалина, – а похоть одолевает и стариков, что же с нею делать, как справляться?

– Можно всему найти оправдания. Софисты в пять минут вам докажут, что без постоянного опорожнения семенных каналов человеку грозит гибель и вырождение, а значит, лупанарий – универсальное средство от всех болезней и духовных в том числе. Поймите, ваше величество, я вовсе не противник того, что многие девушки этим занимаются, но я восхищаюсь и тем, что девушка, влюбившись и выйдя замуж, горит до последних дней страстью к своему возлюбленному супругу, а если того приговаривают к смерти, то и она с улыбкой на устах уходит с ним в один день, дабы и там, за земной чертой, не расставаться и быть ему верной женой и подругой. Может быть, я старомоден, простите меня, но я таков, какой есть, и знаю, что не одинок в таких рассуждениях и симпатиях.

Он умолк, опустив голову. Мессалина улыбнулась, погладила Аннея по голове.

– Одно не существует без другого, – заметила императрица. – Аскет понятен, когда жив эпикуреец. А хочешь, я докажу тебе, сколь животворна чувственная нега, как сладок телесный жар, как бездонны наслаждения, стоит лишь в них погрузиться? – Она уже потянулась к его плащу, чтобы раздеть Аннея, но тот резко отодвинулся:

– Нет-нет, я не хочу!

– Почему? – удивилась Мессалина.

– Я не могу... делать это в таких условиях, – помедлив, ответил Метелл. – И ещё этот запах масла...

– Жаль. Я уже привыкла. Ты донесёшь обо всём Нарциссу? – спросила она.

– Ну что вы, ваше величество. Я, конечно, дорожу своим местом, но не настолько, чтобы ставить в неловкое положение даму. И уж тем более первую и самую красивую даму империи. Можете мне доверять, ваше величество. – Метелл выдержал паузу, поднял голову и смело взглянул в глаза властительнице: – Если вы не возражаете, я бы отправился домой и немного поспал...

– Вас ждёт любимая жена?

– Нет, я одинок.

На лице Валерии возникло недоумение. Метелл смутился, но, справившись с волнением, проговорил:

– Со мной всё в порядке, я иногда даже приглашаю девушек к себе – такая потребность, как видите, тоже возникает, но... – Анней замолчал, не закончив фразы.

– Всё дело во мне?

Он кивнул:

– Вы для меня прекрасная богиня, дочь Венеры и Юпитера, а с богинями не спят. Я буду нем как рыба.

Однако слухи о её ночных хождениях в лупанарий всё же распространились. Катоний Юст, являвшийся вместе с Аррециной префектом гвардии, открыто заявил: его гвардейцы только о том и шептались в казармах. Император был ещё в отъезде, и Луций Вителлий, обеспокоенный нападками префекта на Мессалину, решился сам с нею переговорить. Тема была весьма деликатная, но старый лис умел проворачивать такие делишки.

– Видите ли, ваше величество, мне так трудно начать этот разговор, я даже не знаю, с какого конца к нему подступиться, ибо тема его столь деликатна, она затрагивает вашу честь, язык мой немеет, позабыв все подходящие для такого случая слова, – заюлил Вителлий, рассчитывая на то, что императрица сама поможет ему обозначить запретную тему. – Болтают такое, от чего сознание приходит в ужас, и я не понимаю, как в умах могла родиться эта скверна...

– Я знаю, что вы имеете в виду, – перебила его императрица. – Кто затрагивает мою честь?

– Префект Катоний Юст и несколько гвардейцев.

– И вы не знаете, что делать?

– Я знаю, но я бы хотел услышать от вас, что всё это вопиющая ложь и клевета, – ласково улыбаясь, проговорил Луций.

– Всё это вопиющая ложь и клевета! Арестуйте их, дайте им кинжалы и пусть покончат с собой, как это сделал консул Валерий Азиатик, гражданин благородный и честный. Мне только не нравится, что вы испрашиваете, да ещё столь странным образом, благословения на пресечение подобных оскорблений, когда обязаны незамедлительно действовать сами, без чьих-либо советов и уж тем более не домогаясь от меня подтверждения правды! – властным тоном заговорила императрица. – Мой супруг, уезжая, заверял меня, что оставляет мою честь на попечение надёжного и мужественного человека, а я пока не очень это ощущаю.

Луций Вителлий мгновенно понял смысл попрёков императрицы и немного струхнул. Однако столь жестоко расправиться с префектом отваги советнику не хватило. Он лишь сместил Юста с должности префекта и выслал его из Рима в одну из дальних провинций, а рядовых гвардейцев услал в Африку, где их без шума умертвили. Всё было сделано ещё до возвращения Клавдия, и Мессалина осталась довольна.

К тому времени, насытив свою телесную страсть, Валерия уже не бегала каждую ночь в тесную, вонючую комнатку, ублажая всех подряд и нередко получая в награду тычки и зуботычины. У всех приходящих в лупанарий была лишь одна цель: получить свою порцию удовольствия. Они за это платили, и многие «волчицы» тем и довольствовались. Мессалине же деньги были не нужны, её вела страсть к чувственным наслаждениям, а когда её их лишали, она начинала злиться, негодовать, ругала Розалинду. Та терпеливо объясняла властительнице, что не смеет открыть тётушке, кем в действительности является её подруга. Никакими клятвами тётушка тайны не удержит – и случится скандал.

В самый разгар ночных приключений Мессалины умер Пассиен Крисп, муж Агриппины, проболев совсем недолго, и теперь его вдова становилась самой богатой женщиной империи. Несмотря на подлые слухи, будто бы покойный был отравлен, Валерия всё же пришла передать Агриппине слова соболезнования. На обратном пути с кладбища сестра Сапожка затащила её в свой роскошный, рассчитанный на двоих паланкин, дабы поболтать наедине, и, не удержавшись, лукаво улыбаясь, спросила:

– А правду болтают, что ты бегаешь в какой-то затхлый лупанарий и отдаёшься всем подряд за восемь ассов, а то и просто бесплатно?

– Кто болтает? – насторожилась императрица.

– Какая разница.

– Для меня это важно.

– Мне лишь передали, и я удивилась...

– Кто передал?!

Вопрос был поставлен жёстко, и Агриппина на секунду задумалась. Она знала, что случилось с Азиатиком и Катонием Юстом. Не ответить Мессалине – значит нажить врага, и весьма опасного, а этого ей совсем не хотелось.

– Луций Сенека, – помедлив, открылась ей Агриппина. – Все только и повторяют его знаменитую фразу, брошенную в сенате: «Теперь каждый может купить честь империи всего за восемь ассов!» Мы принадлежим к одному дому, и я бы заткнула грязные рты! Наглый Луций ещё брата моего изводил, пользуясь тем, что в Риме все потешаются от его острот и считают чуть ли не национальной достопримечательностью. Однако острослов переходит все границы. Ты прекрасно выглядишь, родив двоих детей, я просто завидую твоей фигурке. Меня после рождения сына, помнишь, разнесло, бёдра как у слона. Ссылка помогла сохраниться, – она усмехнулась и добавила: – Впрочем, и матушка твоя всё ещё молодушка.

Они заговорили о лечебных мазях, казалось забыв неприятную тему, но Мессалина ничего не упустила. Луций Вителлий не мог учинить расправу над сенатором, однако вернулся Клавдий, и Валерия настояла на том, чтобы Сенеку выслали. Император поначалу сопротивлялся, да и Нарцисс отговаривал его от столь жестокого решения, которое вызовет несомненное недовольство сената, но императрица была неумолима, и властитель сдался.

Нарцисс негодовал. Он не понимал причину столь магического влияния Мессалины на императора. В Британии Клавдий не отходил от него ни на шаг, советовался по каждому пустяку, соглашался со всеми его предложениями. Там, в Британии, сидя в шатре на берегу лесного озера, грек даже позволил себе высказать досаду по поводу смерти Азиатика. Избранный сенатором от Галлии, получивший консульскую должность, он имел большой авторитет в сенате и, в отличие от других, всегда поддерживал императора.

– Зачем было рубить сук, на котором мы все сидим? Этак скоро в сенате ни одного нашего сторонника не останется, – доказывал советник.

– Да, ты прав, – вздыхал Клавдий.

– Тогда почему вы приказали консулу покончить с собой? Зачем?

– Я не приказывал, он сам это сделал. А раз так, значит, он признал, что оскорбил императрицу. – Глаза императора сияли такой небесной чистотой, что Нарцисс чуть не взорвался от ярости.

– Азиатик не мог её оскорбить! Он само воплощение порядочности! – выкрикнул грек.

– Я тоже так раньше считал, – пожал плечами Клавдий.

Император отличался глубоким умом, когда анализировал битвы Помпея и Цезаря или разгадывал загадки этрусской культуры, но становился беспомощным и недалёким, когда дело касалось житейских вопросов, особенно его отношений с близкими. Однако в Британии советнику удалось невозможное: властитель согласился не идти на поводу у супруги и каждый спорный вопрос решал вместе с греком. Но стоило им вернуться, как Клавдий наутро вызвал Нарцисса и приказал ему выслать Сенеку из Рима за оскорбление его супруги. О ядовитой реплике философа, о смещении Юста и наказании гвардейцев советник узнал в тот же вечер. Тогда же он вызвал Аннея Метелла. Последний доложил, что императрица редко покидала дворец и ни один из лупанариев за это время не посещала – ни днём, ни ночью.