Текст книги "Рыжее знамя упрямства (сборник)"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Ага! Сауна и бар на учебной базе!

– Не суди о том, чего не понимаешь, – наставнически произнес Виктор Максимович. Кажется, он уже притерпелся к брызгам и крену.

– Я не понимаю другого, – слегка презрительно объяснил Словко. – Где тут у вас большая беда? Про которую говорили на берегу…

Виктор Максимович снисходительно разъяснил:

– Ты думаешь, это не беда, если опаздываешь на встречу с начальством, которую сам спланировал? Это равно невыполнению служебного задания. И срыву задуманного дела… Иначе зачем бы я кинулся в это… путешествие…

– Ясно, – сказал Словко. – Рыжик! К оверштагу!

3

Смолянцев ничего не понял. Понял Олег Петрович. Он знал, что такое оверштаг. Словко сейчас положит яхту на обратный курс. Она как раз на половине пути. И курс будет такой же – галфвинд, только левого галса. И там, в устье Орловки, ждет Корнеич – он пускай и объясняется с названным пассажиром, у которого не оказалось настоящей беды, а оказался совершенно свинский обман…

– Словко, не надо… – со стоном выговорил Московкин. – Лучше… все-таки на базу. Мне что-то совсем худо…

– Рыжик, отбой! – быстро скомандовал Словко. – Олег Петрович, что с вами? Сердце?

– Печень… Наверно, камень в желчной протоке. Вот ведь подлость, говорили, что после операции ничего не осталось, а потом… Это уже не первый раз… Но давно не случалось, я не думал, что сегодня… Ты можешь взять шкот?

Словко знал, что такое камни в желчной протоке. Два года назад у отца так же…

Словко привычно задал шкот бизани на утку, а шкот главного паруса, грота, перехватил у Московкина. И сразу почуял, как давит на большую парусину ветер. Он все нарастал. Уже качало и брызгало, как в первый день гонок. Рыжик стал совсем мокрый. Он сидел, как и раньше верхом на борту – одна нога в кокпите, другая снаружи. Изредка оглядывался.

Московкин сполз в кокпит. Лег на решетчатые пайолы вдоль борта, головой к банке, где сидел Смолянцев. Тот быстро спросил:

– Я могу чем-то помочь?

Словко отрывисто сказал:

– Да. Сядьте туда, где сидел Олег Петрович. Для откренки.

Смолянцев неуклюже перебрался через Московкина (сказал: "Виноват…"), сел на скользкую бортовую палубу, вцепился во внутренний буртик.

Словко объяснил:

– У швертового колодца… вон там, есть ремни. Зацепитесь за них ногами. Если сильно надавит, выгнитесь назад, но не сильно и без рывков.

– Есть… А что, аварийная ситуация?

– Конечно! – со злой слезинкой в голосе крикнул Словко. – Вы же видите, у Олега Петровича приступ!

– Я вижу… Но я про погоду!

– Погода в пределах нормы, – выдавил Словко и сделал то, что нельзя – намотал гика-шкот на ладонь. Потому что одной рукой иначе теперь не удержать. А Смолянцеву мысленно сказал: "Боишься? Вон Рыжик не боится, а ты боишься…"

Впрочем, Рыжик, наверно, боялся. Он теперь часто оглядывался и спрашивал глазами: "Все в порядке?" И Словко ободряюще кивал: "Конечно. Нам не привыкать".

"А ведь я сам тоже боюсь", – признался он себе. Но тут же понял, что боится не столько за себя, сколько за Рыжика. Тот продрог. Делалось все холоднее, почти голый Рыжик заметно дрожал. Словко тоже вздрагивал от озноба. Но и этот озноб ощущался им скорее не как свой, а как Рыжкин.

"Что же делать-то?.. И где этот чертов катер?"

Ладонью с намотанным шкотом Словко потянулся к груди, к спрятанному под жилет мобильнику. И тот запиликал, задрожал сам.

– Словко! Вы как там? Сильно жмет?

– Средне! Хуже другое! У Олега Петровича приступ печени, он лежит. Где катер-то?

– Сообщили, что вышел, держись… Слушай, в форпике аптечка. В ней лекарство, но-шпа, я для себя прихватил на всякий случай. Достань, дай Олегу!

– Ладно! – И подумал: "До нее надо еще добраться, до аптечки-то?"

– Ты сам-то как? – нервно сказал Корнеич.

– Ничего! Бизань задал, тяну грот, пассажир откренивает! Держимся… – В этот момент Словко и сам был уверен, что "ничего", что "держимся". Только вот Рыжик дрожит. Но уже не долго терпеть…

– Рыжик у нас герой! – сказал он в мобильник.

– Я знаю, – откликнулся Корнеич. – Словко! Катер подойдет, сбрось паруса, пусть он возьмет вас на буксир!

– Нельзя, Корнеич! Олегу Петровичу надо скорее, чтобы вызвать неотложку!.. Катер заберет его, отвезет, а потом пусть вернется…

– А ты управишься, когда уменьшится вес?

– Как-нибудь! Не бойся!

– Если сильно прижмет, притыкайся к ближнему берегу!.. Ты где?

Легко сказать "к ближнему берегу"! "Зюйд" был посреди озера. Справа, на ветре, низкий берег, перед котором россыпь заливаемых волнами камней. Километрах в полутора от "Зюйда". Слева на том же расстоянии остров Язык, плоский кусочек земли с приметным торчащим камнем. (Говорят, когда-то у Языка водилось множество раков – лет тридцать назад, когда Преображенск был Краснодзержинском, когда "Эспада" только начиналась, а от города по реке ходили пароходы…)

Идти к Языку надо было курсом фордевинд, а это… Лишь незнакомые с парусами люди считают, что ветер в корму – лучший из всех. А на самом деле – самый скверный. Паруса перекидывает с борта на борт, яхту раскачивает, она рыскает и теряет управление на гребнях. Иногда возникает ощущение полной беспомощности…

– Корнеич, я на траверзе Языка, почти в миле… Да ничего! Если совсем засвистит, сброшу всё, кроме бизани, выкину плавучий якорь, лягу в дрейф…

– Хорошо, решай! Когда подойдет катер, сообщи!

– Ладно! Отбой!.. Рыжик!

Тот с готовностью обернулся. Шкоты он держал, откинувшись, как вожжи. Ну, лихой ямщик на облучке!

– Рыжик, слушай! Задай шкоты. Потом открой форпик, возьми там аптечку, она у форштевня. И термос. И свою одежду. Аптечку и термос переправь мне и оденься. Только в один момент, чтобы долго не торчать без жилета.

– А тебе тоже одежду?

– Не надо…

– Тебе тоже холодно…

– Рыжик!

Тот уклонился от новой порции брызг, умело набросил шкоты на утки (молодец, паруса не заполоскали), потянулся к широкой крышке люка на баке. Оттянул тугой стопор. Стал толкать крышку вперед. Ветер сперва мешал, потом помог, толкнул ее с другой стороны. Она стукнула так, что корпус загудел, будто упавшая гитара. Рыжик бесстрашно, головой вперед канул в форпик, завозился там ("Ох, скорее бы!"), наконец встал в люке протянул блестящий термос и кожаную коробку:

– Виктор Максимович, передайте Словко!

Смолянцев потянулся, ухватил аптечку и термос и, продолжая отгибаться назад, переехал по борту ближе к корме. Положил свою ношу к ногам Словко и тут же ухватил внутренний буртик освободившимися руками.

Словко задал теперь на утку гика-шкот (ох, не свистануло бы только!), забросил ногу на ахтерпик, прижал ей румпель. Распотрошил аптечку, быстро отыскал облатку с надписью "Но-шпа".

– Виктор Максимович, дайте лекарство Олегу Петровичу. И налейте в крышку термоса чай… Пожалуйста…

Он видел, что Смолянцеву не хочется покидать свое место: когда сидишь на откренке, чувствуешь себя безопаснее. Но тот послушался. Словко же снова ухватил шкот и руль и почти вывалился за борт, уцепив ступней страховочный ремень. Надо бы еще сказать Рыжику, чтобы тоже откренил, но тот, по пояс в форпике, возился с одеждой. Наконец застегнул поверх рубашки жилет и сразу метнулся из люка. Захлопнул крышку, ухватил шкоты и без команды выгнулся наружу, зацепившись ногой в мокрой кроссовке за петлю у грот мачты. "Умница!"

Московкин между тем вытряс на ладонь две таблетки, приподнялся на локте, глотнул из блестящего стаканчика, который протянул Смолянцев.

– Благодарю… – и откинулся снова, упершись затылком в носовую переборку.

– Олег Петрович! Сильно болит, да? – жалобно спросил Словко (будто этим пустым вопросом он мог доставить облегчение).

– Не стану врать, болит… – Московкин опять поморщился и часто подышал. – Но, надеюсь, скоро полегчает…

– Катер идет! – крикнул Рыжик.

Ну, по правде говоря, это просто так говорилось – "катер". На самом деле большая моторная лодка типа "Пеликан". Однако, надежная, устойчивая, с очень сильным двигателем. Не зависящая от капризного ветра. Словко тоже увидел ее – старательно ныряющую вдалеке, среди зыби…

И в этот момент свистнуло по настоящему. Словко сильно потравил грот, ослабляя напор. Шкот скользнул в ладони, обжигая кожу. Словко хотел снова выбрать его, но понял: крен будет слишком велик. Потому что Виктор Максимович все еще сидел в кокпите, рядом с Московкиным. Видимо, теперь ему здесь было уютнее.

– Виктор Максимович, сядьте на борт, – быстро сказал Словко.

– Да, но…

– Скорее! – Словко выгибался за борт из всех сил. (Рыжик у себя, впереди, тоже.)

– Но мне казалось, что…

– Сядьте на борт, подполковник! Мы из-за вас опрокинемся! – И Словко сам поразился своему голосу и тону: было похоже на потерявшего терпение Корнеича. Смолянцев рывком бросил себя на бортовую палубу, начал откренивать старательно, как допустивший оплошку кандидат в матросы. Словко заметил, что Московкин усмехнулся сквозь боль.

Моторка была уже рядом (вот счастье-то!). Веселый моторист Федя показал большой палец: все, мол, о кей! Крикнул:

– Что с вами делать, мореходы?! Сопровождать?! Взять на буксир?!

– Взять на борт Олега Петровича, у него приступ! И скорее на базу! Там вызвать неотложку!..

– А вы как? – встревожился Федя.

– Идем пока. Отвезешь Олега Петровича и возвращайся к нам! Если увидишь на базе кого из наших, возьми с собой! Или кого-нибудь из шлюпочников! Не хватает матроса.

Федя сделал широкий разворот, сбавил ход, пошел параллельно "Зюйду", приближаясь к нему с наветра. Потом свесил с борта два шлюпочных кранца.

– Травите парусину!

Рыжик и Словко разом ослабили шкоты, задали на утках концы. Словко освободил и бизань. Паруса остервенело захлопали. Грота-гик угрожающе замотало. Федя бросил два швартовых конца. Словко и Рыжик потянули их, два суденышка сошлись бортами посреди волн с пенными гребешками, Ударились, но кранцы смягчили толчок. Рыжик задал швартов за мачту, под грота-гиком, Словко – за крепкую утку бизань-шкота.

Теперь "Зюйд" и моторка составляли как бы одно целое. Хлипкое, но все же целое. Этакий катамаран, который не разорвать, не опрокинуть.

– Олег Петрович, вы сможете перебраться в катер? – спросил Словко. Он почему-то чувствовал себя виноватым. – Или вам помочь?

– Смогу, смогу, голубчики. Я ведь еще не совсем… – Он тяжело перевернулся на бок, встал на колени, ухватился за швертовый колодец. Виктор Максимович бросился было поддерживать, но Московкин сцепил зубы, рывком перевалил себя к правому борту, лег на него, сполз в моторку на руки Феде. Вытянулся там на сланях. Федя подложил ему под голову клеенчатую спинку от сиденья.

– Спасибо, мои хорошие… – выговорил Олег Петрович.

Смолянцев сделал движение (может, инстинктивное) – тоже к моторке.

– Виктор Максимович, вам пока нельзя, – бесцветным голосом сказал Словко. – Я не удержу судно без вашего веса.

Тот замер, широко расставив ноги и опершись о бортовую палубу.

– А? Да я, собственно… Хорошо. Надо – значит, надо. Так сказать, вместо балласта?

Словко не ответил, потому что выражение было точным.

– Отваливаем? – спросил Федя. И тут же озабоченно посоветовал: – Словко, спусти лишнюю парусину.

Словко это и сам знал. Он уже отдал бизань-фал и теперь отшнуровывал съехавший вниз передний край паруса от мачты. Потом выдернул из вертлюга штык-болт, освободил гик, начал наматывать на него парусину. Бросил свернутый парус в кокпит – туда, где недавно лежал Олег Петрович. Рыжик тем временем, получив команду от Словко, убирал кливер. Ему приходилось труднее. Кливер был поднят на штаге, идущем от самого верха грот-мачты к ноку метрового бушприта. Рыжику пришлось встать на бушприт и, балансируя, отцеплять от натянутого троса проволочные ползуны. А яхту мотало. В своем надутом жилете Рыжик был похож на оранжевого птенца, который только что вылупился из яйца и неуверенно топчется тонкими коричневыми ножками на жердочке.

Словко кинулся на нос – подстраховывать. Принял у Рыжика собранную в ком влажную мякоть паруса, туго обмотал ее шкотами, бросил назад, на свернутую бизань. Помог Рыжику спрыгнуть в кокпит.

– Молодец! А теперь давай в катер!

– Чего! – У Рыжика округлились глаза. Словко и не думал, что у него могут сделаться такиеглазища. Но повторил твердо:

– Давай в катер. Я управлюсь один.

– Нет… – выговорил Рыжик, цепляясь за мачту.

Тогда изумился Словко:

– Что "нет"? Балда! Я приказываю.

– Все равно нет. Ты не справишься в такой ветер… Я не пойду…

– Я кому сказал! – гаркнул Словко.

– Не пойду…

И Рыжик заплакал.

Говорят, придуманы компьютеры, которые могут решать за секунду столько задач, сколько атомов в земном шаре. У Словко, наверно, столько же задач мелькнуло в мозгу – с одним вопросом: что делать-то? И едва ли ответ был правильным (с компьютерной точки зрения). Словко плюнул и сказал:

– Черт с тобой… Федя, отваливай! – Он сам размотал оба швартова и добавил уже вслед: – Мы пойдем на Язык, ищи нас там!..

Капитан

1

Это решение Словко принял потому, что ветер вдруг сильно зашел. Вернее, на полминуты он вообще стих. А потом вдруг засвистел с новой силой, уже с другой стороны, с северной. Вернее, с норд-веста. С хлопаньем перебросило грот, огрев по плечам гиком ни в чем не виноватого Виктора Максимовича. Такие смены ветра на Орловском озере не были редкостью. Словко надеялся, что теперь будет дуть ровнее и норд– вест даст возможность без больших трудностей добраться до Языка – в бейдевинд. Правда, всех изрядно похлещет, но, как говорится, из двух зол…

– На стаксель! – велел он заплаканному матросу, не добавив обычного "Рыжик". Чтобы понял он, не выполнивший приказ, что капитанский гнев никуда не девался.

Рыжик бросился к шкотам, выбрал их. Сел на левый борт, откинулся и все еще вздрагивал – то ли от недавних слез, то ли от холода (видать, рубашка и майка под жилетом не очень-то грели). А ведь и в самом деле – какой холод нагнало! Будто и не было жары. В небе теперь суетливо крутились уже не белые, а серые клочья, они то и дело загораживали солнце, собирались в плотные пепельные груды. Ветер был наполнен холодной моросью.

"Называется – вторжение циклона, – хмыкнул про себя Словко – Надо бы одеться. Ох как надо…" – И… не стал.

Он выбрал гика-шкот, прошел немного полным курсом, привелся до полного бейдевинда. Помахал концом шкота ушедшей уже далеко моторке: все, мол, в норме. И привелся к ветру сильнее, до крутого бейдевинда. Сразу ударило горстями крупных капель. И еще – целой охапкой. Впрочем, они казались теплыми – по сравнению со стремительно накатившимся холодом.

– Однако, – попробовал пошутить Смолянцев. – Эти водные процедуры не были предусмотрены протоколом.

– Многое не было, – сказал Словко. – Сядьте на левый борт… пожалуйста.

Смолянцев без возражений сел.

Лишенный трети парусной площади, "Зюйд" все-таки бежал резво, а кренился меньше. Все было бы неплохо, но мешала толчея волн. По инерции они все еще шли с юга, а встречный ветер пытался гнать их назад, ставил на дыбы. Волны делались крутыми, беспорядочно метались, как люди в потерявшей направление толпе. Но при этом каждая ухитрялась швырнуть в "Зюйд" порцию хлестких брызг и пены (они густо пахли все еще теплой озерной водой). Рыжик был, конечно, мокрый насквозь. И шорты, и рубашка под жилетом, и майка… Смолянцеву тоже досталось изрядно. Он, однако, не жаловался. Хотя, наверно, переживал: как появится в таком виде на совещании, перед начальством?

"Если успеет", – подумал Словко. Впрочем, без всякого злорадства.

"Зюйд" вспрыгивал на волны, как лыжник на мелкие крутые горки. Потом нажало так, что шверт, похоже, выскочил из воды. Смолянцева сбросило с борта, он упал на колени в кокпит. Словко стремительно растравил грот, парусина захлопала, конец гика заскакал по воде.

Смолянцев толчком отправил себя на прежнее место. Кажется, шепотом выругался.

– Держитесь крепче, – сквозь зубы сказал Словко, выбирая шкот. Ладони горели. Он посмотрел на Рыжика. Тот совсем выгнулся за борт, вода окатывала его беспрерывно, он тянул шкот с какой-то отрешенностью приговоренного. А может, он таким себя и чувствовал? Ведь знал же он, чтобывает за невыполнение приказа капитана в плавании, да еще в штормовой обстановке. На какое чудо тут можно надеяться?

Словко стало жаль Рыжика до обалдения. Даже разозлился. "Ну, подожди, обормот, доберемся до берега…"

Сквозь вертящуюся серую облачность и морось вдруг пробился желтый луч. Навстречу ему, навстречу "Зюйду" встал плоский гребень, отороченный кружевом из брызг. В брызгах засияли искры. "Красиво", – машинально отметил Словко. Но в тот же миг эта красота ударила по яхте и по всем, кто в ней был, широким водяным крылом. Следом пришел новый шквальный порыв – с запахом сырого песка от дальних пляжей у северного берега, камышей, дымов Сортировки… Пришлось опять потравить грот. Смолянцев на этот раз удержался на борту. Отплевался и сказал:

– Мне кажется… эта лодка не приспособлена для такой погоды…

– Ну, почему же… – выговорил в ответ Словко (и подумал: "Лишь бы не ударило опять…") – При полном экипаже все было бы нормально…

– Однако полного экипажа нет…

– Но и полных парусов нет. Держимся ведь…

Главное, что держался Рыжик. С тем же безразличием к ветру и волне, что и лисенок Берендей, накрепко принайтовленный к стаксель-штагу.

– Долго ли еще продержимся…

– До острова Язык, – известил Смолянцева Словко. Туда за нами придет катер…

В эту секунду ветер мгновенно стих – как отрезало. Лишенный ветрового напора "Зюйд" выпрямился, потом быстро накренился на левый борт. Рыжик ловко скакнул в кокпит, присел. Смолянцев метнулся вправо – решил, видимо, что всё, оверкиль. А коварный ветер надавил с прежней силой – и снова крен направо. Рыжик тут же опять вывесился за борт. Словко тоже. И крикнул Смолянцеву:

– Сядьте обратно!

Тот, однако, сидел на корточках у швертового колодца, вцепился в его планшир. Изо всех сил. Видать, был перепуган. Ну и что? Это бывает хоть с кем, кто первый раз в такой переделке. И Словко крикнул совсем не для обиды, а чтобы скорее выровнять яхту:

– Сядьте обратно, подполковник! Будете метаться, мы по правде кильнемся!

Того будто встряхнули за шиворот. Он толчком послал себя на левый борт, выгнулся там назад, как и Словко. Даже не попытался увернуться от нового хлесткого гребня. Но повернул к Словко злое лицо и крикнул:

– Я же говорил: она не приспособлена!

– Это вы не приспособлены! – вырвалось у Словко. – Сидите спокойно, и все будет нормально! – Он сцепил зубы. Все-таки чертовски трудно в такой переделке удерживать сразу румпель и шкот. Руль почти не слушается на верхушках волн, парусина то надувается с отчаянной силой, то слабеет

Смолянцев не ответил на мальчишкину дерзость. Но крикнул:

– Я предлагаю спустить паруса!

– И что?! – крикнул в ответ Словко.

– Не будет так раскачивать! Пусть сносит по ветру! Пока не подойдет моторка!…

– Может снести на камни!

– Но где камни, там не глубоко! Можно выбраться на сушу!

– А яхта?!

– В таких случаях думают прежде всего о людях!

– Вы думаете о себе! – не сдержался Словко. – Если хотите, прыгайте за борт! В жилете не потонете! И пусть вас сносит на те самый камни! За час доберетесь…

– Дурак! Я думаю прежде всего о тебе! И о другом мальчике!..

– Оно и видно! Вы офицер, а мечетесь, как таракан в банке! – Словко уже не думал сдерживаться. Наплевать! И от вырвавшейся злости стало легче, даже боль в ладони уменьшилась. И страх уменьшился (а ведь он был, страх-то, и немалый, просто Словко привычно держал его сбоку, в сторонке от сознания). Словко шевельнул румпелем, уходя от нового гребня и злорадно объяснил:

– Вы сами виноваты!

– В чем это?! – возмутился Смолянцев.

– Потому что есть примета: перед плаванием нельзя врать! А вы наврали, будто большая беда! Ну и вот!.. – Про примету Словко придумал только сейчас. Но тут же показалось, что это правда. И, наверно, Смолянцеву показалось так же. Он яростно сказал в ответ:

– Не было никакого вранья!

– Ха! – сказал Словко. Впрочем, похоже было, что это просто кашель от встречных брызг.

– Я все же настаиваю! Чтобы убрать паруса! – опять крикнул Смолянцев. – В конце концов, я взрослый, а ты мальчишка! Я… требую!

– Вы не можете требовать, – с удовольствием сказал Словко. – Вы пассажир. А я капитан судна. И командую здесь только я. Такой на флоте закон…

Похоже, что это заявление прежде всего принял к сведению ветер. Он, кажется, понял, что спорить с капитаном "Зюйда" больше не следует. И… нет, он не стал слабее, однако в нем исчезла прежняя неровность, скандальность. Это был теперь сильный, но ровный ветер, а в такой ровности не бывает угрозы.

Это сразу учуял Рыжик. Перестал выгибаться, радостно оглянулся на Словко. Но матрос, не выполнивший приказ, не имеет права на сочувствие, и Словко отвел взгляд (хотя тут же обругал себя скотиной). Рыжик съеженно замер. Словко разозлился на себя и на Смолянцева. И потребовал:

–  Пожалуйста, сядьте ровнее. Теперь уже дует не так опасно.

Смолянцев и сам это ощутил. Выпрямил спину, расслабил руки. И хмыкнул:

– Слушаюсь, капитан…

– Напрасно смеетесь. Я действую по флотскому уставу, – сказал Словко. – Должны бы понимать…

Смолянцев хмыкнул опять:

– Видел я ваши уставы. Капитан отдает приказ, а матрос его в грош не ставит…

Словко что делать? Пришлось проглотить. Но совсем смолчать он не смог.

– В этом деле, – сказал он, чуть потравливая шкот, – мы разберемся без вас, подполковник.

Тот сел еще прямее. Почуял, может быть, что риска все меньше. И веско произнес:

– В нашей армии младшие по званию должны обращаться "товарищ подполковник".

– Я здесь не младший по званию… – Словко будто парировал фехтовальную атаку. – И в армии пока не служу.

– Ничего, послужишь еще! Нынче дело ставят так, что никто не сможет откосить! И там тебя обстругают по всем параметрам!

– Как в столярной мастерской, что ли? Я сучковатый! – азартно сообщил Словко. (А "Зюйд" прошибал встречные гребни, как снаряд).

– Ничего! Найдутся рубанки, – с удовольствием сообщил Смолянцев. – А кое-кого можно и тупым топором… – Он словно сам подставился для ответного выпада!

– Тупых топоров хватает! Потому и армия такая!

– Какая?!

– Такая! Сауны строите на школьных территориях! А солдаты в магазинах мелочь выпрашивают! – Словко сам видел это.

– А вот в этом мы разберемся без вас… господин капитан!

– Ну и… не обещайте мне топоры… господин подполковник.

– Я смотрю, ты очень не любишь подполковников…

– Почему?! – искренне удивился Словко. —У моего друга отец подполковник! Такой, что еще поискать! Он преподаватель в артиллерийском училище был, курсанты на него чуть не молились…

("Вот бы хорошо: придти домой, а в е-мейловском ящике письмо от Жека!")

А Язык был уже рядом!

– На стакселе! – скомандовал Словко (чтобы не говорить "Рыжик"). – Растравить шкоты! Приготовить носовой!..

Сам он привел яхту носом к ветру, поднял перо руля, распустил гика-шкот (грот заполоскал, будто крыло подбитого дракона), бросился вперед, ухватил конец шверт-талей, с натугой поднял стальной шверт, закрепил стопором. "Зюйд" понесло боком, но тут же он въехал широким днищем на плоский прибрежный песок.

2

Стало тише: остров, хотя и низкий, прикрывал от ветра и волны.

Рыжик соскочил с носа, упал на коленки, вспрыгнул, потянул по песку длинный швартов, намотал его на торчащий неподалеку камень. Двигался он скованно: видимо, изрядно закоченел.

Словко откинул крышку форпика. Выбросил на берег пакет со своей одеждой и скрученный в тугую муфту апсель. Соскочил с бака на песок, обернулся:

– Виктор Максимович, сойдите с яхты… Вам хорошо бы снять и выжать рубашку. Встаньте вон туда, за камень и закутайтесь вот в это… – Он протянул сверток апселя. Смолянцев послушался: взял, ушел к торчащему из песка скальному обломку. Тот был двухметровый, похожий на гигантский плавник, исписанный туристами. От ветра защищал, как великанская ладонь. Да и не было здесь большого ветра. Он шел выше, над головами, трепал верхние части неубранных парусов.

Словко посмотрел на съеженного Рыжика.

– Иди сюда.

Рыжик торопливо приковылял.

– Раздевайся.

Рыжик суетливо расстегнул и сбросил жилет, стянул оранжевую рубашку и майку, взялся за тяжелую пряжку на флотском ремне, глянул вопросительно.

– Тоже, – сказал Словко.

Рыжик уронил с ног шортики, переступил через них. Похоже, что беспрекословным послушанием он хотел заслужить хоть капельку прощения. Теперь он, щуплый и дрожащий, стоял только в узеньких лиловых плавках с вышитым утенком. Их тоже следовало бы снять, но Словко постеснялся требовать это. Он взял из пакета свою хлопковую майку и начал растирать Рыжика – плечи, спину, грудь, ноги (на которых все еще видны были густые следы давних комариных укусов). Тер, тер, даже сам согрелся. Рыжик попискивал и не оказывал ни малейшего сопротивления. Словко наконец вытер ершистую голову, сел на корточки, сдернул с Рыжика расхлябанные кроссовки, растер ему ступни (Рыжик робко хихикнул от щекотки, но тут же испуганно замолчал).

Словко взял свои шорты, в которые можно было засунуть если не двух, то уж одного с половиной Рыжика точно.

– Надевай.

Рыжик послушался и теперь. Влез в штаны, застегнул ремень, который был бесполезен (как обруч на палке), подхватил его.

– Ну-ка… – Словко стал натягивать на него свою сухую, теплую рубашку (ох как хотелось влезть в нее самому). Тут Рыжик впервые разомкнул губы:

– А ты?

– Не вякать! – велел Словко. И Рыжик радостно обмяк: неофициальный тон приказа давал надежду, что командир сердится не совсем беспощадно.

Словко затолкал ему в шорты подол рубашки.

– Не обувайся, кроссовки сырые…

Сам он, как ни странно, теперь почти не чувствовал холода. Вернее, зябкость как бы обволакивала его тонкой пленкой, а внутри было тепло. "Защитная реакция, как у земноводного", – хихикнул про себя Словко (и все-таки вздрогнул). Потом оглянулся.

Смолянцев устроился под камнем, завернувшись в лавсановый апсель. Кажется, чувствовал себя уютно (успеть на совещание, видимо, уже не надеялся; хорошо хоть, что не потонул). Выжатая рубашка его была накинута на верхушку гранитного "плавника". Они встретились глазами, и Словко сразу отвернулся. В эту секунду опять засигналил мобильник.

– Словко, как вы?

– В порядке! Мы на Языке! Ждем Федю!.. Корнеич, ты звонил на базу? Что с Олегом Петровичем?

– Пытались вызвать неотложку, она где-то застряла, Каперанг повез Олега в больницу на своей машине, плюнул на какое-то совещание… Словко…

– Да? – сказал Словко, сразу почуяв какое-то осложнение.

– У Феди в баке кончился бензин. Он побежал за ним в кладовую, а там какая-то сволочь скачала из канистры всю горючку. И запаса нет. Он сейчас мечется, ищет. Ну, наверно, скоро найдет, вы уж потерпите…

– Мы терпим. А ты как там?

– А я уже на ходу! У мостков швартанулась яхта "Робинзон", с Сортировки, они идут к "Металлисту", прихватили меня.

– Сильно жмет?

– Да "Робинзону"-то что! Это корабль для кругосветки, у него фальшкиль три тонны… А как там ваш пассажир?

– А что ему! Завернулся в апсель, греется, как бабка на завалинке…

– Я позвоню еще на базу, потороплю Федю. А вы держи тесь…

– Ага, – сказал Словко.

Он знал, что не будет "держаться" на Языке. Рыжик, хотя и одетый, все равно дрожал, долго не протянет. "Да и сам я… А этот несчастный Федя когда еще разыщет бензин, с ним всегда проблемы…"

Словко убрал под жилет мобильник и встретился с желто-серыми глазами Рыжика. Тот все еще стоял рядом.

– Словко…

– Что? – спросил он с остатками командирской сухости.

– А я… мне что будет… за то, что не послушался…

– Да уж будет, – злорадно пообещал Словко.

– На совет, да?

Словко прошелся по нему глазами от ершистой макушки до босых (очень белых по сравнению с коричневыми щиколотками) ступней. Рыжик двумя руками держался за шорты, чтобы не съехали. И смотрел… Смотрел…

– Яхтенный матрос Кандауров, – сказал Словко, – встаньте как следует. Внимание!

Рыжик вздрогнул, сдвинул пятки и опустил руки. Шорты немедленно съехали ниже колен, однако Рыжик не решился подхватить их: команда "внимание" в "Эспаде" означала "смирно".

– За отказ отправиться на катер объявляю… строгое замечание, – выговорил Словко, покусывая губы. – Ясно?

– А… ага… – Рыжик заморгал. – И… всё?

– А что еще? Уши надрать, что ли?

Рыжик был явно не против такой меры. Его глаза начали светиться, как два фонарика (таких, как тот).

– Что надо отвечать? – уж-жасно суровым тоном спросил Словко.

– Что? – шепнул Рыжик?

– "Есть получить строгое замечание". Понял, балда?

– Ага… – опять сказал Рыжик. И вдруг сморщился, всхлипнул и ткнулся лбом в мокрую резину жилета на плече Словко.

– Тебе что, мало сырости вокруг? – голосом скандальной бабки сказал Словко.

– Не-а, не мало… – Рыжик оторвал лицо от жилета, и оно, в сырых полосках, улыбалось теперь во всю ширь. – А ты… все равно без меня не управился бы… То есть было бы труднее…

– Держите меня, я за себя не ручаюсь! Голову оторву! – ненатурально взревел Словко. Затем сказал ничуть не испуганному Рыжику: – Подбери штаны-то. И пошли брать риф на гроте.

Они освободили от вертлюга грота-гик, Словко стал наматывать на него грот, который умело и аккуратно приспускал Рыжик. Когда от паруса осталось чуть больше половины, Словко поставил гик на место, и они с Рыжиком снова набили грота-фал. Налетел мягкий порыв, мотнул уменьшенный парус, гиком крепко врезало Словко по ребрам. Жилет смягчил удар но не очень. Словко аж взвыл.

– Больно? – подскочил Рыжик.

"Тебе бы так!" – чуть не вырвалось у Словко. Но застряло во рту. Ведь на самом-то деле хорошо, что не Рыжику, а ему, рулевому-растяпе…

– Чепуха, – процедил он. – Распутай стаксель-шкоты, совсем замотало…

– Ага! А что, идем на базу? – радостно догадался Рыжик.

Он же был не новичок, сразу понял план Словко! И план был самый разумный. Неизвестно еще, когда Федя раздобудет бензин. Сколько еще здесь трястись на холоде. А до базы – прямой путь. Мельничный полуостров был всего-то в двух с половиной километрах ("в полутора милях"), а ветер теперь будет дуть с кормы и слева – бакштаг, самый удобный курс. При нем почти не бывает крена, а с парусом, взятым на рифы – тем более. И волна не будет хлестать навстречу, лишь станет иногда догонять, накатывать с кормы…

– Подбери имущество, – велел Словко.

Рыжик бросил в кокпит кроссовки и пакет из-под Словкиной одежды. Глянул на командира, оглянулся на Смолянцева.

Громко и официально Словко сказал:

– Виктор Максимович! Мы отходим на базу, катер задерживается. Займите место в яхте.

– Ты что, спятил? – отозвался Смолянцев. Без особого даже удивления, устало так. Было видно, что ему кажется немыслимым покидать убежище под камнем и вновь окунаться в сырую свистящую круговерть.

– Мой матрос продрог до костей. Я за него отвечаю, – разъяснил Словко. – Нам надо скорее в тепло… Вы идете с нами?