Текст книги "Врывалась буря (Повесть)"
Автор книги: Владислав Романов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
X
Воробьев шел арестовывать Бугрова. То, что еще два часа назад казалось невероятным, теперь стало реальностью. Ордер был подписан прокурором. Русанов исчез. Семенов, за которым сходил Лынев, только развел руками. Кусок пакли, крупинки наждачного песка, деньги с отпечатками пальцев Бугрова в доме Русанова. Преступление совершил Русанов по приказу Бугрова, но не выдержал, сбежал, а Бугров действует в контакте с Шульцем и, вероятно, работает на немецкую разведку– такова была версия Сергеева. Воробьев верить в нее отказывался, Щербаков тоже. Оставались факты. Упрямые, умело подогнанные, они действовали неотразимо. Тщетно Воробьев с Щербаковым пытались убедить Сергеева взвесить еще раз их, вызвать специалистов из Москвы, понаблюдать за Бугровым. Сергеев был неумолим. Сам съездил к прокурору, привез ордер, приказав Воробьеву и Семенову произвести арест. Шел уже одиннадцатый час ночи.
Подойдя к дому Бугрова, Воробьев окликнул Лынева. Тот подошел.
– Ну что? – спросил Егор.
– Шульц пробыл два часа и ушел в десять, – сообщил Лынев.
Егор кивнул, вытащил свои «Максул», закурил.
– Проверь, вернулся ли Шульц в гостиницу, когда вернулся, с кем. Ночевать придется там. Утром тебя сменят… – сказал Воробьев.
– Понял, – кивнул Лынев и ушел.
Окна бугровской квартиры уже не светились. Инженер, намаявшись за день, спал. Предстояло провести еще и обыск, значит, надо понятых. Кого только, все спят… Воробьев смял папироску, выкинул. В первый раз он испытывал такое чувство неловкости. Ведь он шел арестовывать человека, в виновность которого не верил, более того, симпатизировал ему…
Семенов ежился от колючего ветра, подняв воротник своего матросского бушлата. Он выменял его на рынке в обмен на крепкий дедовский овчинный тулуп и очень этим гордился. Носил бушлат в холода, форсил в нем, как заправский балтиец.
– Замерз, черт! – ежась и подпрыгивая, проговорил Семенов.
– Пошли, – вздохнув, буркнул Егор.
Бугров долго не мог понять, зачем пришли Воробьев с Семеновым. Наконец инженеру вручили ордер. Он долго в него всматривался, силясь прочесть, но, так ничего и не прочитав, отдал обратно, проговорив:
– Что там… написано?
– Здесь сказано, что вас надо заключить под стражу, – четким голосом и даже с каким-то воодушевлением произнес Семенов. – Вы обвиняетесь в совершении диверсии на вверенном вам объекте, электростанции…
Наступила тишина. Бугров стоял посредине комнатки в белой нательной рубахе и брюках. Нина прижималась к нему, постоянно обращаясь взглядом к Воробьеву, точно говоря: вы же были у нас, вы же знаете его, это ошибка, недоразумение, помогите же!.. Но что мог сделать Егор?
– Я обвиняюсь в диверсии на электростанции?.. – прошептал Бугров. – Нина, я обвиняюсь в диверсии на электростанции? Да что вы?! Вы там с ума посходили?!
Проснулся, закричал сын в кроватке. Нина заплакала, принялась раскачивать кроватку.
– Мы вынуждены произвести обыск, – чужим голосом проговорил Воробьев. – Семенов, пригласи понятых…
Семенов тотчас сорвался с места, нашел понятых, точно его даже радовала эта работа, сам произвел обыск. Бугров в продолжение его стоял молча, опустив голову, но, когда Семенов нашел в сенях пачку денег, Бугров вдруг очнулся, как будто до него дошел наконец смысл всего происходящего.
– Кто-то хочет списать все на меня, – пробормотал он. – Егор, ты слышишь, кто-то хочет списать все на меня, меня вывалять в грязи, запятнать, Егор, ты понимаешь?..
– Я понимаю, – глухо ответил Егор.
– Это нелепость, чушь, это произвол, в конце концов! – снова закричал Бугров. – Я коммунист, ты слышишь, Егор, я коммунист, и нельзя так с коммунистами обращаться!..
– Перед законом все равны, – вставил Семенов. – Больше ничего нет…
– Вам лучше пройти с нами, – мягко проговорил Воробьев, обращаясь к Бугрову. – Сожалею, но у меня приказ, – Егор взглянул на Нину.
Соседи, пожилые люди, не мигая смотрели на Бугрова, не смея шевельнуться.
– Я никуда не пойду! Я протестую! – громогласно заговорил Бугров. – Это произвол!
– Сопротивление только усугубит ваше положение, – напомнил Семенов.
– Я никуда не пойду! – Бугров рубанул рукой воздух, сел на табурет. – Вяжите меня, тащите волоком, я никуда не пойду! Стреляйте, стреляйте в меня! Убейте!.. Ну что же, доставайте наган и стреляйте! Стреляйте, стреляйте!
Снова заплакала Нина, вместе с ней завсхлипывала и соседка, заплакал ребенок.
Семенов беспомощно взглянул на Воробьева. Егор стоял белый как полотно.
– Вам лучше пойти с нами, товарищ Бугров! – набрав воздух, проговорил Воробьев. – Нина, да скажите вы ему!..
– Никита! Я тебя умоляю, все разъяснится! Ведь все разъяснится, да, Егор Гордеич?.. Ведь правда?!
Воробьев закивал.
– Ну вот, все разъяснится, иди с ними, Никита, иди!.. – Нина плакала, ее трясло.
– Нина, успокойся, я пойду, хорошо, я схожу, я схожу, я… А Щербаков знает?! – вдруг вскинулся Бугров.
– Знает, – тихо сказал Егор.
Лицо Бугрова как-то странно вспыхнуло и тотчас погасло. Больше он не сопротивлялся. Оделся и первым шагнул к двери. Прежде чем открыть ее и выйти, Никита Григорьевич остановился, замер, оглянулся на Нину, пытаясь взбодриться и даже ободрить ее, но судорога вдруг свела его лицо. Нина кинулась к нему, зарыдала, и он долго ее успокаивал. Семенов хмыкнул и заявил, что пора прекращать эту комедию, но Егор так на него посмотрел, что тот умолк. Уже потом, на следующий день, Семенов подошел к Егору и спросил: нужна ли такая деликатность с арестованными? Вопрос был с подвохом, язвительный. Воробьев ничего не ответил, а только взглянул на Семенова и долго смотрел на него. Потом глухо проговорил:
– Смотри, не стань сволочью, Гена!
И ушел. Семенов лишь пожал плечами и усмехнулся.
XI
На следующий день Егор принес заявление с просьбой вывести его из рядов ОГПУ в силу политической близорукости, а также непонимания им текущего момента. Сергеев прочитал заявление, насупился, разорвал его и выбросил в корзину.
– Это почему? – не понял Воробьев.
– А потому! – сверкнул гневным взором Сергеев. – Потому, что если рассматривать всерьез его, то тебя надо судить военным трибуналом, но я думаю, что дурь твоя пройдет, кое-чему подучим и отличным бойцом ОГПУ сделаем. Еще спасибо скажешь!
Егор молчал, засунув руки в карманы кожаной тужурки. Жара пошла весенняя, и в полушубке ходить стало невозможно.
– Ты лучше скажи: на заем всех подписал?
– Всех…
– Вот и бублики! – весело проговорил Сергеев, просматривая принесенную газету «Правда».
– Вот, Белоедова, Шатова, сына попа Введенского, Цыганова, неоднократно судившегося, кулака Чистоногова и кулака Галиева к расстрелу. Остальные 22 обвиняемых приговорены к строгой изоляции от 10 до 2 лет! Во как! Это Нижне-Волжский край, и ОГПУ там не дремлет, раскрыв контрреволюционный заговор. «Рабочие, колхозники и трудящееся крестьянство отвечают на вылазку кулака выполнением промфинплана, массовым вступлением в колхозы и укреплением колхозного строительства!» Вот так, а мы ворон считаем!.. «Пленум общества воинствующих материалистов-диалектиков!..» – не отрывая глаз от газеты, читал Сергеев. – У нас кто член этого общества? Лынев?..
– Кажется, – вздохнул Егор, усаживаясь на стул.
– И тебе бы вступить не мешало! – подсказал Василий Ильич. – А то в облаках витаешь!.. Во, Свердловск! Ну-ка? «Тагильский завод, обязавшийся еще в августе подготовить для Магнитогорска 272 квалифицированных рабочих, не подготовил ни одного!..» Во как! – Сергеев загорелся. – В Нижнем Тагиле Бородавкин отдел ОГПУ возглавляет… Хм, интересно! Ты смотри-ка! – вдруг воскликнул Сергеев, – О, це бублики!.. Слушай: «Такое наплевательское отношение к подготовке кадров для гигантов проявляют Алапаевское рудоуправление, Златоустовский металлургический, Лысьвенский, Краснокаменский механический и другие заводы!» Каково, а?.. Парфенов! Ну-ка! Спросим Щербакова, читал ли он про своего друга. – Сергеев снял трубку. – 3-20! Владимир Петрович? Сергеев!.. – Василий Ильич, разогнавшийся было спросить со всей строгостью о директоре механического Парфенове, вдруг запнулся, нахмурился, выслушивая сердитую речь Щербакова. По отдельным словам, долетавшим из телефона, Егор понял: речь идет о Бугрове.
– Ладно, за это мы ответим, не беспокойся!.. Доложу, доложу лично. Ты «Правду» от 8 апреля читал? Ну что скажешь? Тут попахивает политическим саботажем, Владимир Петрович! Мало ли что у самих не хватает! Приказ партии – закон для всех, и кто, как не вы, должен следить за неукоснительным его исполнением? Ах, это вы разрешили Парфенову? Тогда мне непонятно ваше поведение! Хорошо, поговорим! – Сергеев положил трубку, откинулся на стуле, сведя густые черные брови к переносице. – С огнем Щербаков играет! Парфенова из-под удара вывести хочет!.. Как бы самому не нарваться!.. Вот тебе и бублики!.. А ты, как гимназистка, в истерику впадаешь! Я вот шлепну тебя за эту политическую близорукость и поминай, как звали!.. Нет уж, тут теперь кто кого! У кого нервы крепче! Ладно, за работу, надо срочно переворошить всех, с кем Бугров имел дело. Опросить станционных, соседей, словом, всех! Возьмешь Семенова в помощники…
– Семенова не возьму! – твердо ответил Егор.
– Что? – не понял Сергеев.
– Семенова не возьму!
– Чево это?.. – усмехнулся Василий Ильич. – Сам вчера кипятком изошел, к Щербакову жаловаться на меня бегал, а теперь «не возьму»? Ну?
Егор молчал. Рассказывать свои ощущения смешно, да и Сергеев не поймет, а как объяснишь?
– Не доверяешь что ли?
– Не доверяю, – согласился Егор.
– Тэкс, бублики! – Сергеев внимательно смотрел на Егора, стараясь понять причины столь быстрой его перемены к Семенову. Однако перемена эта пришлась Василию Ильичу по душе. В такие минуты он чувствовал себя на коне, победителем.
– Ну что ж… – Сергеев подошел к двери, приоткрыл ее, крикнул. – Семенов?
Семенов вынырнул, лихой и бравый в своем бушлате, сияя от радости, как начищенный самовар.
– Чево рожу надраил? – не понял Сергеев.
– Рвусь в бой, – вздохнул Семенов, – хочу оправдать доверие!
– В бой он рвется! – усмехнулся Василий Ильич, скосил взгляд на Егора. Тот смотрел в пол.
– Ну вот что! Егор Гордеич хоть и заступился за тебя, а вот на дело брать не хочет! Не доверяет!
– Как это?.. Да я же… Я ведь… – лицо у Семенова скуксилось. – Да за что же?!
– Ну хватит! – обрезал его Сергеев, – Сменишь Прихватова, постоишь на часах у своей красавицы да подумаешь, отчего и почему, понятно?
– Егор Гордеич? Я не пойму? Вы что это? За что мы на меня нападаете? За то, что я Бугрова вашего не поддерживаю, когда вы ему потворствуете? Так выходит? – озлобился Семенов.
– А ну замолчь! – побагровев, рявкнул Сергеев. – Смирно!
Семенов вытянулся, побледнел.
– Ты на кого, сосунок, голос повышаешь? – задыхаясь от гнева, прошептал Василий Ильич. – Да когда ты под стол пешком ходил, Егор Гордеич уже кровь свою в борьбе за Советскую власть проливал! Уже пытки колчаковские терпел! А ты его уличать будешь? Да если б не он – под трибунал бы пошел! – взревел Сергеев. – Исполнять приказ!
– Есть! – дрожащими губами выговорил Семенов и вывалился из кабинета. Сергеев сам закрыл за ним дверь. Прошелся по комнате. Налил в стакан воды и залпом выпил.
– За кого хлопотал, за кого глотку драл, э-э, бублики! – обиженно протянул он. – Иди, бери Лынева!
«А он прав, – шагая к Ершову, размышлял Егор. – Может статься, что и в отношении Бугрова он окажется правым, ну не на все сто, а процентов на восемьдесят. Что тогда? Вырвать собственные глаза и сердце и доверять только фактам? Нет, Русанов и Бугров не преступники. Ротозеи, люди, лишенные бдительности, это пожалуйста, но преступники – нет!..»
Дом Ершова Егор нашел быстро, хотя раньше в станционном поселке, что тянулся за железной дорогой вплоть до болот, бывать ему не приходилось. Он уже знал, что Алексею Ершову через месяц стукнет восемнадцать, что он пришел с ночной и сейчас, вероятнее всего, отсыпается, что живет паренек с матерью, дедом и бабкой. Мать, Татьяна Федотовна, работает кассиршей на вокзале, жалоб и наветов на нее нет, а за аккуратность и трудолюбие ей даже дали квартиру в только что построенном дорожниками бараке. На иждивении у Ершовой старики-родители, отец тоже потомственный железнодорожник, а мать-старуха занималась хозяйством. Муж, как записано с ее слов, погиб в Красной Армии. Старший сын не пришел с империалистической.
Это уже интересно. Муж, Михаил Васильевич – это верно, погиб Егор его даже знал, так как он по-геройски входил с частями Красной Армии в Краснокаменск. Ему предлагали возглавить депо, но он почему-то решил довоевать до конца, и погиб через неделю в первом же бою. А вот старший сын, Петр Михалыч, действительно вроде бы канул в безвестность еще с империалистической, но по процессам бывших колчаковцев в ряду других называлось имя ротмистра Петра Ершова, якобы уроженца этих мест. Другого Петра Ершова в Краснокаменске не числилось. Однако поскольку более конкретных данных не появилось и связей семьи со старшим сыном установлено не было, то Сергеев не счел пока необходимым проводить какое-либо расследование. Хотя сама семья на заметку была им взята и занесена в специальную картотеку, откуда Егор и узнал все сведения.
Михаил Ершов наверняка что-то знал о судьбе сына, может, даже то, что он воюет на стороне врагов. Такое случалось в те годы. Недаром он захотел идти с полком дальше. Может быть, хотел встретить сына в бою и самолично решить свой правый отцовский суд, чтобы, вернувшись, честно сказать всем: я сам, сам стер с фамилии позорное пятно и нет больше у меня сына!.. Теперь уж про ту боль не узнать, но, видимо, жене он ничего не сказал. Однако как младший сын узнал обо всем этом?.. Может, Ершов с отцом поделился, а дед с внуком?.. Хотя вряд ли у деда повернется язык на такое! Но кто? Сам Петр возвращался? Или сейчас здесь, и все происшедшее дело его рук?
Ершовы жили на втором этаже. Егор поднялся по скрипучей лестнице, постучался в седьмую квартиру. Женский голос спросил нараспев: «Кто там?..» Егор назвался. Открыла старуха, взглянула на Егора и, точно прочитав все по его суровому лицу, впустила его в квартиру. В «фатеру», как звали старики.
В прихожую вышла низенького роста женщина с тихим робким лицом, тоже взглянула на Егора и долго молчала, не понимая, чем вызван приход Егора, которого она сразу же узнала. Не могла не узнать. Она кивнула, пригласила его пройти в комнату, бедно обставленную, с огромным кованым сундуком в углу, иконами, крепким тесовым столом, лавками у стола. На столе в миске – еда, накрытая полотенцем, видимо, для сына, когда он проснется.
По первым же ответам Егор понял, что Татьяна Федотовна ничего не знает и вряд ли старший сын здесь объявлялся, уж слишком спокойно она вела себя, не чувствуя ни за собой, ни за сыном никакой вины. Да это и понятно. Если Петр здесь, то матери он не покажется, она первая его и выдаст, не сумеет скрыть. Была в лице Татьяны Федотовны, однако, и некая печальная тайна, точно болезнь, подтачивающая ее. Егор обратил на это внимание и подозрение подлое шевельнулось: а вдруг? По, видя постоянно перед глазами пример Василия Ильича, хватавшегося за любое такое подозрение как за факт, Егор попридержал себя и ничем не выдал своего волнения. Попросил разбудить сына, извинившись на занятость и срочность одного неотложного вопросика.
Алексея разбудили. Худой, долговязый, губастый, с нежным, как и говорил Бугров, прямо-таки девичьим лицом, краснеющим по каждому поводу. Алексей без утайки выложил все, что знал о Русанове, даже то, чему он его учил по части турбины. О том, куда делся Петро, Ершов не знал и терялся сам в догадках, так ни о каких родственниках, даже дальних, Русанов ему не говорил, да и как мог говорить, если числил себя сиротой.
– Ну а с Бугровым какие отношения тебя связывали? – спросил Егор.
Ершов молчал, хлопая глазами и не зная, что ответить. «Знает уже про арест, – подумал Воробьев. – Да и вопросик я ему предложил суровый, – вдруг мелькнуло у него. – Сам вот как бы ответил? А ведь и дома у Бугрова бывал, чаи распивал, селедку ел. Н-да…»
– Я имею в виду, про турбину он тебе что-нибудь рассказывал?.. – уточнил Егор.
– Нет, не рассказывал, – покраснев, прошептал Алексей. – Мы только о «перпетуум-мобиле» говорили и так, о жизни…
– А что же о жизни?..
– Ну, куда учиться, кем быть… – Ершов вдруг осекся, задергал желваками, силясь сдержать подступающие к глазам слезы.
– Ну и кем он советовал быть? – спросил Егор.
– Человеком… – выговорил Алексей и отвернулся. Худенькие плечи затряслись от рыданий, однако ни один звук не сорвался с губ. Говорили они в комнате одни, и он, видно, не хотел посвящать в свою боль мать. А боль эта – брат…
– Ну-ну!.. – Егор сжал Алексея за плечо. – Успокойся, ну?
Парнишка затряс головой, вытер слезы, даже попытался улыбнуться.
– Откуда о брате узнал? – спросил Воробьев.
Алексей вопросительно посмотрел на Егора.
– Так Никита Григорьич и сказал… когда я на электростанцию переходить хотел. Он уже взять надумал, а вы не разрешили, то есть, не вы лично, а начальник ваш, он ему и сказал, что такое подозрение имеется… – губы у Алексея задрожали. – Меня и на заводе в цех не берут!..
Он снова закрыл руками лицо, впился зубами в руку, чтобы не разреветься в голос. Егор молчал, опустив голову и хмуро глядя в пол. Ему хотелось по-доброму обнять этого паренька, приласкать. И без того растет безотцовщина, а тут еще и такое на его плечи. Конечно, сын за отца не ответчик, а тем более за брата, но Сергеев соблюдает осторожность. Имеет право, чего там, имеет право. И все равно, ох как оно несправедливо, это право, особенно вот к таким пацанам, которым теперь, при Советской власти, вроде бы расти и расти. Но что тут поделаешь, когда еще полно врагов и приходится обороняться каждый день?..
– Я твоего отца знал, – вдруг сказал Егор. – Отличный был красный боец! Храбрый, смелый и мужественный до предела. И, будь сейчас он на моем месте, он бы тебе сказал: «Не куксись, Алеха! Смело смотри жизни в лицо и не бойся правды. Да, горька она временами, но тебе нечего скрывать и нечего таить от людей! Ты живешь свою жизнь и живи ее честно и хорошо!» Вот так бы он сказал, я думаю…
– А я так и живу, – успокоившись, вдруг проговорил Алексей. – И про Бугрова Никиту Григорьевича, кроме хорошего, больше ничего сказать не могу. Он не виноват. Может, кто-то другой и виноват, а он нет! – решительно заявил Ершов.
– Ну, хорошо! – Егор поднялся. – Если что… приходи ко мне, помогу! Договорились?
Алексей кивнул. Егор уже стоял на пороге, когда он вдруг попросил его:
– Вы только маме и деду не говорите про брата, а то…
– Не скажу, – кивнул Егор.
Поговорив с дедом, Воробьев узнал, что в ночь диверсии Алексей спал дома, а значит, он кругом чист, и Сергееву о пареньке Егор сообщать не будет, возьмет такой служебный проступок на душу, а иначе, кто знает, что взбредет в голову Василию Ильичу.
Узнал Егор и про печаль Татьяны Федотовны. Оказалось, что сватает ее один дед зажиточный, с деньгами. Деду шестьдесят лет, свой дом, две коровы, овцы, куры, огород. Старики велят ей идти за него, а она не хочет, хоть и нужда в доме, да и тесно всем четверым в одной комнатенке. Самой Татьяне Федотовне уже пятьдесят два. Вроде еще не старуха, но и молодой не назовешь…
Вот и еще одна версия отпала. Снова остались Бугров и Русанов. Да еще этот Шульц… Да приказ Сергеева: добыть факты.
XII
В это же время, когда Егор, удрученный результатами визита к Ершовым, шел в отдел, чтобы, взяв Лынева, идти делать обыск в кабинете Бугрова, случились два события, которые неожиданным образом повлияли на ход поисков.
Первым было убийство Прихватова и вместе с ним исчезновение Насти. Это обнаружил, придя в ее дом, Семенов, которого послали сменить Прихватова. Сергеев тотчас сам поспешил на место убийства и, конечно же, стал лихорадочно соображать, как все это вписать в общую цепь последних происшествий. Трагическая смерть Прихватова не вписывалась в нее, и он рычал на Семенова, который за час, что провел вместе с Василием Ильичом, уже жалел о своем разрыве с Егором Гордеичем.
Воробьев тем временем, возвратившись в отдел, застал там сухонького, в пенсне, с козлиной профессорской бородкой старомодного старичка с саквояжем, который Антонине не объявлялся, а требовал начальство.
– Вот, Егор Гордеич, натоптали тут ихние галоши, – тыча пальцем в ноги старорежимного гостя, с ходу завозмущалась Антонина. – А плакатик на стене вон висит! Для чего его прилепили? Для всяких непонятливых! «Галоши для грязи, чтоб чище в мире было у нас и в нашей квартире!» – с вызовом прочитала Антонина. – А получается, что грязь эту несем с собой!..
На полу действительно темнели большие мокрые следы, и старичок, оглядев их, смущенно улыбнулся.
– Вот улики налицо, так сказать! – почему-то обрадованно произнес он. – Сыро на улице, весна!.. – Он улыбнулся, снял пенсне, протер платком и снова надел.
– Вам что, гражданин? – спросил Воробьев.
– А вы кто, позвольте узнать? – заинтересовался старичок.
Воробьев недоуменно посмотрел на Антонину.
– Во! – с удовлетворением кивнула Антонина. – Никак не хотят себя называть!
– Старший уполномоченный Воробьев и в отсутствие начальника отдела имею право его замещать.
– Егор Гордеич! – вспомнил старичок. – Очень хорошо! Пойдемте! – гость энергично указал на дверь кабинета.
Егор взглянул на галоши.
– Ах да! – старичок снял галоши, поставил их недалеко от печки. – Прошу, Егор Гордеич! – уже нахально предложил пройти в кабинет «профессор», как окрестил про себя незнакомца Воробьев.
Егор хотел возмутиться, одернуть строптивого старорежимника, желающего во что бы то ни стало пролезть в кабинет (кто его знает, с какой еще целью), но что-то удержало его, и он, помедлив, даже предложил гостю пройти первым. Профессор, покряхтев, засеменил в кабинет, и Егор перехватил недовольный взгляд Антонины. «Эх, нет Василия Ильича, – говорило ее лицо, – он бы показал этому буржую кабинет!»
Егор прошел следом за «профессором», разрешил ему сесть.
– А можно я разденусь? – спросил незнакомец. – У вас здесь тепло и хорошо! Только фикус вот я бы убрал. Ну что это, оранжерея?.. Это деловой кабинет, а кроме того, он весь свет из окна загораживает… – ворчливо пробурчал гость.
Егор удивленно посмотрел на него. Старичок любовно погладил старинный резной на львиных лапах письменный стол, занимавший почти половину сергеевского кабинета, даже слегка подпрыгнул в мягком старом кресле, оглядел старинный темно-вишневый шкаф, печку, выложенную изразцами, холодный камин…
– А что не топите? – поинтересовался старичок.
Егор пожал плечами.
– Хозяин кабинета Василий Ильич Сергеев… – Егор осекся: вот уж хамство, этот «старорежимник» еще допрос учиняет. Воробьев хотел возмутиться, но старичок его предупредил.
– Моя фамилия Ларьев Виктор Сергеевич, вот мой мандат… – Ларьев протянул мандат, подписанный Менжинским, который уполномочивал сотрудника ОГПУ Ларьева В. С. разобраться по акту диверсии на Краснокаменской ГРЭС.
– У меня просьба: о том, зачем я сюда прибыл, должны знать только вы и Сергеев. Для остальных я ревизор, приехавший проверять вашу отчетность, акты сдачи изъятых и реквизируемых ценностей государству, то есть старичок-бухгалтер, дотошный, въедливый и несносный. Я проведу свое дело и уеду. Все понятно?..
– Да… – Егор обалдело кивнул.
– Ну вот и хорошо!.. – Ларьев энергично потер сухонькие ручки, прошелся по кабинету– Хорошо у вас, тепло!
– Печка, – объяснил Егор.
– Хорошая печка, – добавил Ларьев. – С умом сложенная! – он протер пенсне.
В большую, служившую приемной комнату кто-то вошел.
– Прихватова убили! – взволнованно проговорил голос, и Егор узнал Семенова. – Василий Ильич велел Егору Гордеичу немедленно прибыть! Где он? – спросил Семенов.
– Кто это Прихватов? – спросил тут же Ларьев.
– Наш сотрудник, – сообщил Егор.
Заглянул в кабинет Семенов.
– Егор Гордеич…
– Я слышал, сейчас буду! – отрезал Воробьев.
– Ага… – Семенов взглянул на Ларьева и закрыл дверь.
– Н-да… – задумался Ларьев.
– Вам, наверное, надо в гостиницу? – спросил Егор.
– Да нет! – Ларьев махнул рукой. – Пойду с вами…
– А как же…
– Конспирация? – усмехнулся Ларьев. – Да это я сам в Москве с товарищами надумал, чтобы в случае чего не вспугнуть кое-кого… Но теперь вижу, что не получится. Мне надо знать все, видеть, а так я многое пропущу… Пойдем в открытую, Егор Гордеич, что ж поделаешь! Ну, пошли, коли зовут?
По дороге, когда они спешили к дому Насти, Ларьев успел подробно выспросить у Егора про аварию, арест Бугрова, исчезновение Русанова, посещение Воробьевым Ершова, про ликвидацию банды и Настю, отлучение Семенова и о самом Прихватове. О том, что слабину в отношении баб последний имел, любил выпить, прихвастнуть и что, по мнению Егора, послужило, наверное, причиной его небдительности и смерти.
– У вас что, принято, вот так во всеуслышание объявлять обо всем, как сделал сейчас Семенов? – спросил Ларьев.
– Да в общем… – Егор пожал плечами.
– Я понимаю, что ваша секретарша человек проверенный, но она женщина! Утерпеть и не рассказать про такое трудно. А ведь вы даете происшествиям еще и политическую оценку, выдвигаете свои версии… И все при ней?
– Не всегда… – замявшись, проговорил Егор.
– Честным ответ, – кивнул Ларьев. – А Катьков этот замечен в городе не был?
– Да нет…
– А вы в милицию о нем данные давали? Словесный портрет, описание, приметы? – спросил Ларьев.
Егор не ответил. Самое-то главное они сделать и забыли. Занялись перепалкой вокруг Семенова, а милицию подключить забыли!
– Вы сколько лет работаете в ОГПУ? – спросил Ларьев.
– С двадцатого… – ответил Егор.
– Тогда просто непростительно, – сурово сказал Ларьев. – И вот ваша ошибка к чему привела!
Егор прошел еще несколько метров и остановился. Сердце сдавило с такой силой, что перехватило дыхание. Он представил, что его увольняют из рядов ОГПУ, отдают под суд. Еще утром, передавая заявление о своем несогласии с методами работы Сергеева, Егор и не думал, что сам работает еще хуже, допустив грубейшую ошибку, которая привела к гибели сотрудника. Остановился и Ларьев, порасспросив Егора о его житье-бытье и распорядке дня.
– Н-да, вижу, что придется мне серьезно заняться и вашим образом жизни. Сколько вы спите?
– Пять-шесть часов, – пожал плечами Егор.
– Безобразие! – возмутился Ларьев. – Я вот вам прочту лекцию о сне! Сои – лекарство от всех болезней.
Мой хороший знакомый архитектор Мельников разрабатывает сейчас даже проект жилого дома, в котором СОН будет играть главную роль. Хороший сон – залог успеха и в нашей, батенька, работе. А потом физкультура. Ведь людям нашей профессии как никому необходимо быть что? Здо-ро-вым! Так? Так! А иначе что? Голова не соображает, ноги не бегают, так, спрашивается, какой вы работник ОГПУ? Вы – инвалид! Нет, хватит! Прошли те времена, когда люди на работе спали. Вы просто обязаны отдыхать. Обя-за-ны! Ведь это что такое? Сколько дней прошло, а вы еще ничего об аварии нс знаете! Ни-че-го! Стыдно, стыдно, а главное – никаких версий, никаких идей! Не годится!
Они подошли к дому Насти, у которого уже дежурил Лынев. Вид у него был взволнованный.
– Василий Сергеевич все уже обследовал, побежал тут к одному родственнику Насти, Ефиму, его потрясти! – бодро говорил Лынев.
– Что? – не понял Ларьев.
– Ну, допрос снять! – радостно пояснил Лынев. – Этого Ефима видели соседи, он вечером приходил к Насте зачем-то…
– Та-ак-с! – Ларьев пожевал губами. – А эксперты где?
– Так, Василий Ильич же все сам расследовал! – удивился Лынев. – Он дотошный.
– Ну, вот что, – помолчав, проговорил Ларьев. – Сходите за экспертами, и немедленно.
Лынев удивленно посмотрел на Воробьева. Егор кивнул, и Лынев побежал за экспертами, В доме на табуретке у окна сидел перепуганный Семенов. Труп Прихватова лежал на лавке, прикрытый простыней.
– Как все было? – спросил Ларьев, оглядывая залитую кровью комнату.
– Прихватов, видимо, приставал к ней, соблазнить хотел, – начал объяснять Семенов, но Ларьев его перебил.
– Я не про то. Вот вы пришли сменить Прихватова, что вы увидели? Где лежал труп Прихватова?
– Труп лежал возле кровати, он был без одежды, изуродованный… – Семенов осекся, испуганно выпучив глаза.
Ларьев приподнял простыню, и Егор, видавший уже всякое, и то вздрогнул: лицо и тело были изрезаны с невероятной жестокостью. Ларьев вздохнул, опустил простыню. На стене в сенях кровью было написано «От Катькова…» и дальше следовали ругательства.
– Отчаянный атаман, – заметил Ларьев. – Далеко, правда, не убежит…
– Почему? – удивился Воробьев.
– Побежит только глупый да неопытный, а умный останется, – взглянув на часы и вытаскивая лекарство, проговорил Ларьев. – Водички принесите, – попросил он Семенова. Тот принес воды, и Ларьев запил лекарство. – Почему? Да очень просто. Что ему в чужой стороне? Кто ему рад? Там своих бандитов хватает, а Катьков ваш еще с девкой. А тут места знакомые и кому приветить есть, у кого пересидеть до лета. Вот-вот распутица начнется, куда бежать? Катьков, видно, и хотел лета дождаться да забрать девку потом, а Прихватов, как вы его аттестовываете, сластолюб, склонял ее к любви, вот она и пожалилась Катькову…
– Как пожалилась? – не понял Воробьев. – Она же все время под наблюдением!
– Э-э, под таким наблюдением одно удовольствие сидеть! Вы вот не заметили в углу кружочки от бутылок, а следы есть, и проверять не надо. Да и с ваших слов знаю, что попивал Прихватов, а уж спьяну какое наблюдение… Вот и захаживал к пленнице вашей Катьков…
– Да как же, если Прихватов в соседней комнате? – удивился Семенов.
– Дак снотворное есть, трудно ли подмешать… Но от него голова чумная на утро, вот Прихватов, видимо, и стал догадываться, да решил обмануть Настю… Обмануть-то обманул Прихватов, да, видно, обхитрил его атаман. И убить поначалу Катьков хотел как бы случайно, мол, к Насте голый полез, на голове, вон, вмятина есть, – та ударила и убила случайно да сбежала. Но, видно, крепко он Катькову с Настей насолил, коли так изуродовали!.. Не побоялся и подпись свою оставить!.. Н-да…
Ларьев замолчал. Егор с Семеновым слушали раскрыв рот. Через полчаса Лынев привел экспертов.
– Через час обедать, у меня режим, – объявил Ларьев. – Кстати, запросите Свердловск, – говорил он Егору по дороге, – пусть там пороются в протоколах и назовут места прежних укрытий банды. Наверняка Катьков остановится в одном из них…
– Почему вы так думаете? – спросил Воробьев.
– А что это вы все время меня спрашиваете, господин старший уполномоченный? – вскинув на Егора сухонькое лицо, удивился Ларьев. – Вот подумайте: почему?
