Текст книги "Невидимая связь"

Автор книги: Владислав Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Дай Бог, все обойдется.

Петр согласно кивнул.

Георгий Ленский нашел своего отца после музыкантов, искусно игравших на виолончели и фортепиано. Взгляд Георгия ясно давал понять, что разговор будет не из легких. Егор немного даже испугался, но потом все же собрался. Уже то, что Ленский—младший хотел с ним поговорить доставляло ему радость. С момента гибели Ираиды Георгий буквально возненавидел отца. А все потому что он уверен – смерть сестры это плата за страшный грех, совершенный Егором Фомичом.

* * *

Весь вечер напряжение не уходило между Егором Ленским и его сыном. Егор и сам признавал свою вину и был готов сделать все здесь и сейчас чтобы все исправить.

– Папенька, – с надеждой произнес Георгий, – хочу лишь спросить у Вас: как бы Вы поступили, если бы была возможность вернуться назад. В тот 1801-й год. Вы бы поступили по-иному?

Егор упорно думал над ответом на этот вопрос, после чего огорченно, но в то же время с уверенностью ответил:

– Нет. Я жалею о содеянном, но я не стал бы ничего менять.

– Я Вас просто ненавижу! – воскликнул яростно Ленский-младший.

Лгать Егор Фомич не желал. И так достаточно в его жизни отрицательных вещей. А все из-за той истории:

…Против потерявшего рассудок царя Павла I Петровича уже сложился заговор к 1801-му году. Это был лишь вопрос времени. О заговоре знал сын императора Александр I Павлович, но мешать он им не стал, лишь заставил пообещать, что ни одного волоса не упадет с головы его отца. В планах заговорщиков не было убивать императора, они лишь хотели, что бы он подписал отречение от престола.

В тот весенний мартовский вечер все свершилось. На последнем собрании заговорщиков один из них сказал:

– Невозможно приготовить омлет, не разбив яиц.

Именно в то самое мгновение Егор Ленский все осознал и понял, но отступать не стал.

Уж слишком кошмарной стала жизнь в Петербурге с приходом к власти императора Павла. Он был не в себе. С каждым днем он все более и более терял рассудок.

В итоге император был убит. А когда дочь Егора Ираида погибла от рук воров, он сразу понял – это плата за великий грех! Плата за убийство. Егор сразу же поведал об этом Георгию – своему сыну. Тот так и не простил этого отцу, обвиняя его в смерти сестры…

Глава десятая

Когда кончается терпение – начинается безумие

Октябрь 1808-го года. Князь Петр Савельев по случаю своего дня рождения устроил бал в своем имении Алмазное. Он пригласил много гостей, чем вызвал негодование своей бабушки Евы. Когда все гости стали появляться, имение окутывали сумерки. Деревья стремительно сбрасывали с себя золотистую листву. Ветер раздувал сухие листья и траву в разные стороны. Серое небо медленно сменялось на ночное.

Первыми на прием прибыли Тарас и Аграфена Демьяновы. С ними Петр хотел обсудить возможность выдать их десятилетнюю дочь Таисию за Георгия. Они ровесники, Петру выгодно породниться с семейством баронов Демьяновых.

– Петр Александрович, я бескрайне рад тому, что Вы пригласили меня на это мероприятие, – благодарил Тарас Демьянов.

– Я тоже счастлив тому, что Вы почтили наш бал своим присутствием, – слегка поклонившись, ответил князь Петр. – Желаю Вам хорошо провести время, сударь.

– Благодарю.

Демьяновы отправились в дом.

Петр встречал гостей с Евой возле крыльца.

Вскоре к ним подошли еще гости. А потом подошел и помещик Анатолий Ларкин с женой Элеонорой.

– Добро пожаловать, господа, – произнесла, театрально улыбаясь, Ева.

– Честь быть на этом празднике сегодня, – проговорила Элеонора и тут же Анатолий зыркнул на нее разъяренным взглядом…

Встреча гостей прошла быстро и ничуть их не утомила.

– Петр, ты представляешь, как этот прием скажется на нашем image[28]?! – беспокоилась Ева. – Ты пригласил тех, кого можно было не приглашать. Эти помещики,… зачем ты их позвал? Но зато барона фон Кибельсенского ты не пригласил, хотя дружба с ним обеспечила бы нас хорошими связями…

– Я ценю Вашу заботу о благе нашего дела, – улыбаясь, произнес Петр, – но сегодня мой день. И на своем празднике я желаю видеть тех людей, с которыми я хотя бы знаком!

– Garçon Giddy[29], – прошипела Ева и исчезла в толпе.

Элизабет Кэривел[30] прибыла на прием со своим мужем Сэмюелем. Она была рада вновь вернуться в родной город после долгих восьми лет разлуки.

Она была счастлива тому, что смогла встретиться с предками, на которых все же сердилась, была рада увидеть давних знакомых…

Но когда она увидела его, ее сердце словно остановилось. Было ужасно страшно и в то же время неловко. На нее смотрел тот, кого она так долго любила. Тот, кого ей было сложнее всего потерять. Стоял Дмитрий Савельев. Они оба не отводили друг от друга глаз.

Они неловко стали подходить друг к другу. Как же странно было снова увидеть его. Когда между ними уже совсем не было расстояния, она внимательно посмотрела на него и сразу же приметила – его волосы заметно поседели.

«Как же она прекрасна», – думал Дмитрий, потеряв дар речи.

– Какая неожиданная встреча, – произнесла Элизабет дрожащим голосом.

Дмитрий по-прежнему не мог подобрать слов. Невозможно передать словами то, что он сейчас чувствует.

– Лиза, Вы… – начал было Дмитрий, но запнулся.

– Заранее осмелюсь сообщить, что я замужняя дама, – произнесла она, при этом явно не довольная тем, что она замужем.

Дмитрий был ужасно расстроен этим ее выражением лица.

«Господи, за что ты послал ей такое испытание? Она явно не счастлива в браке. Я виноват. Коли узнал бы я, что вскоре разбогатею, я бы ее не отпустил! Не отпустил бы ее к этому герцогу! Она была бы счастлива со мной. Я бы все сделал от меня зависящее для ее блага!»

– Но Лиза, я теперь богат и Вы могли бы стать моей женой!

– То, что Вы советуете, Дмитрий Константинович, обрекает меня на позорное существование. Если я откажусь быть с герцогов Кэривелом, то для общества стану дамой легкого поведения, готовой отдаться кому угодно! – быстро и четко говорила Элизабет. – А если герцог меня бросит, я стану для общества женщиной, не имеющей возможности выполнить свои супружеские обязанности! Самый хороший вариант – оставить все как есть. – Она отвернулась. – Ах, сударь, Вы думаете, что я не хочу быть с Вами?! Я хочу этого более всего на свете. Это единственное, чего я хочу в жизни. Я, как и ранее, люблю Вас всем своим сердцем.

– Я так же люблю Вас, – вдохновленно произнес Дмитрий, произвольно пытаясь взять ее за руку.

Она убрала от него руку и отошла на полшага.

– Простите, Дмитрий Константинович, я уже смирилась со своей судьбой. Я не могу стать Вашей женой. Хотя бы потому что мой муж жив…

– Элизабет, вот Вы где! – произнес Сэмюель, обхватил ее талию.

Ее щеки вмиг покраснели и в воздухе повисла тяжеловесная неловкость.

– Прошу меня простить, господа, – неуверенно выговорил Дмитрий и поклонившись, спешно ушел.

Он наконец-то увидел ее. Сердце переполняла неописуемая радость, но за радостью пришло разочарование. Она не будет с ним. Как с этим жить!

«Хм, она не будет со мной никогда! Пора бы и смириться!»

Головой он все понимал, но сердцем… он не желал принимать такую судьбу и пытался придумать хоть какой-то план, чтобы Лиза стала его женой!

«Я не могу стать Вашей женой. Хотя бы, потому, что мой муж жив… – пронеслись ее слова в голове Дмитрия, а следом его голову посетила идея – она не может уйти от герцога ко мне, пока Сэмюель Кэривел жив, но если вдруг он погибнет…»

План казался Дмитрию Савельеву идеальным. Герцог должен умереть!

Князь Петр Александрович отошел с бароном Демьяновым и его женой в уединенную гостиную. Они расположились на диванах и Петр начал беседу:

– Я взял на себя смелость и, возможно, в какой-то степени, дерзость, надеяться на брак Вашей дочери и моего сына.

– Петр Александрович, – терпеливо выслушав слова князя, произнес Тарас Иосифович, – признаюсь, я тоже много размышлял о возможности этого союза. Если этот союз свершится благополучно, то наши семьи объединятся в одну могущественную... Я знаю о выгоде для Вас и признаюсь, для меня тоже есть определенная выгода.

– И чего же Вы ждете от этого брака? – осведомился Петр.

Тарас весело рассмеялся.

– Князь, какого рода еще выгода может быть получена от соединения таких богатых родов? Я рассчитываю получить для своих ферм хорошее финансирование с Вашей стороны.

– Того же и я жду от этого союза. – Поддержал барона Петр. – К тому же наши дети неплохо ладят, как я заметил. Сдается мне, их бракосочетание не будет для них мучительным.

Элеонора громко рассмеялась.

– Петр Александрович, а Вы еще и думаете о чувствах детей? – удивилась Элеонора.

Тарас снова бросил на нее испепеляющий взгляд и за малым удержался, что бы прямо сейчас не отчитать ее. Петр за этим наблюдал.

Разговор шел еще долго и, на взгляд Петра, он был абсолютно бессмысленным.

Тем временем часы пробили полночь. Гости сразу же стали покидать Алмазное. Дом снова опустел и Еву это заметно разочаровало. Она с понурым видом пошла в свою комнату.

* * *

Сэмюель со своей женой Элизабет возвращались с приема у Савельевых домой. Герцог и герцогиня решили не ехать на карете, а пройтись пешком. Они решили остаться в Петербурге еще на несколько дней. Герцог что-то оживленно рассказывал жене, но Элизабет не слушала его. Она была целиком и полностью погружена в свои размышления.

Она все не могла выбросить из головы встречу с Дмитрием.

«Надо же, я думала, что забыла его. Поборола свои чувства к нему и их более ни капли не осталось! Но оказалось, это не так.»

Было настолько страшно и невыносимо думать о своем будущем, что хотелось умереть.

«Что меня ждет дальше? – спрашивала себя Элизабет, – Я рожу Сэмюелю детей, он продолжит меня избивать, только не так, как сейчас, а еще сильнее. Еще я буду до конца жизни проклинать эпоху, в которой живу. Вся моя жизнь будет сплошным разочарованием и огорчением. Я буду ненавидеть тот день, когда родилась на свет, буду желать погибнуть! А вообще во всех своих бедах виновна лишь я сама! Это я позволила отцу так с собой обращаться! Именно я виновата во всех своих проблемах! Дмитрий, ах, как же я хочу быть с Вами! Если бы Вы только могли каким-то образом узнать мои мысли, Вы бы познали всю величину моей любви к Вам!»

В один момент, когда до поместья Головиных оставалось метров сто, у Элизабет резко заболело сердце. Она скрючилась от боли и сквозь резко окутавшую тревогу сказала:

– Стой!

Сэмюель остановился и посмотрел на жену с невеликой долей неприязни.

– Что с тобой? – спросил он ее.

– Нет, – выровняв спину, ответила Элизабет, – ничего. Мне показалось.

Они дошли до перекрестка. Фонари все редели. Стояла кромешная темнота. На небе в причудливые узоры слаживались звезды. Они шли не спеша. Сэмюель не переставал о чем-то его поглощающем думать, а Элизабет не могла перестать думать о Дмитрии Савельеве.

«Господи, какова цель нашей встречи? – спрашивала она Бога. – За что нам такие муки? Если бы не встретились, то и не страдали так сейчас.»

Из-за поворота вышел высокий мужчина. Он был в шляпе и вместо лица было лишь черное пятно. Элизабет моментально узнала в нем Дмитрия и даже немного подалась вперед. Незнакомец подошел к Сэмюелю и резко несколько раз ударил его ножом. Элизабет от ужаса прикрыла своей ладонью рот, непрерывно смотря на незнакомца.

Сэмюель медленно упал на землю.

– Помогите! – испуганно закричала Элизабет.

Незнакомец подбежал к ней и схватил ее за руку.

– Отпустите! – вырываясь из его рук, кричала герцогиня.

Незнакомец снял черную маску с лица. Элизабет от неожиданности ахнула и замерла. Это был он. Дмитрий Савельев. Она только произвольно открыла рот и не могла более ничего сделать.

– Теперь Вы, Лиза, не замужняя дама. – Произнес Дмитрий. – Вы вольны пойти со мной, если захотите.

Она с ужасом и неописуемым страхом в глазах ответила ему:

– Когда-то Вы, сударь, очаровали меня. Я была влюблена в Вас так сильно, что без Вас не желала жить. Я долго Вас любила. До сего момента. Вы изменились. Мои глаза открылись наконец и я поняла – люди не меняются. Если Вы забрали жизнь человека однажды, то сделаете так снова! Я не готова быть с Вами! Теперь к Вам я чувствую лишь отвращение!

Она оттолкнула его.

– Уходите прочь! – закричала она истерично. – Я не желаю Вас более видеть ни секунды!

Дмитрий постоял немного, а потом повиновался ее воле и ушел.

* * *

Усадьба Дианы и Григория Грушиных, что была расположена в окраинах Берлина, требовала множества средств, которых у ее хозяев не было. С момента их переезда из Петербурга в Берлин прошло три с половиной года. Дела наладить так и не удалось, а вот здравие господина Грушина сильно ухудшилось. Он так и не смог забыть смерть матери и начать жизнь с чистого листа даже в другом государстве.

Диана Грушина с болью и горечью наблюдала за супругом. Ее разрывали противоречия: с одной стороны она не позволяла себе ни на секунду забывать о цели ее супружеской жизни – получить от мужа как можно больше средств, а еще – за все то время, проведенное с ним Диана привязалась к нему. Она прониклась жалостью к нему и впервые столкнулась с необычайно странными чувствами – состраданием, жалостью и привязанностью. С другой же стороны – временами ее разрывало раздражение, ведь, сколько времени прошло с момента заключения брака, а денег у Дианы Грушиной так и не прибавилось.

«Отчего мне так его жаль? – размышляла Диана Грушина, – Он не более чем источник моих доходов. И когда Григорий потеряет свои доходы, я не задумываясь брошу его! Нет, я думала так ранее, но сейчас… мне жаль его. Хотя, почему мне его жаль? Как только я увидела его двенадцать лет назад, на том балу у моего братца Александра я тут же поняла – он мой новый муженек. Но я никак не думала, что буду испытывать хоть какие-то чувства к этому кучному маменькиному сынку! Но прошло время. Позади остались года и многие проблемы. Я стала другой. Потому что если бы я не изменилась, оставалась бы я до сей поры с Григорием? Нет. Быть может, я полюбила его?..»

Глава одиннадцатая

Война, отчаяние и страх

«Только лишь на этой войне с французами я понял – жизнь бесценна. Она поистине бесценна и жить надобно, будто живете последнее мгновение. Ведь кто знает, что с ним будет «этим вечером»? Жить нужно так, чтобы не сожалеть. – Размышлял Дмитрия Савельев, стоя на поле и готовясь атаковать противника в лице французской армии. – Хм, может, я сошел с ума? Вряд ли кто-либо из солдат, стоящих рядом со мной думает о том же, о чем думаю я. Но даже мысль о скорой погибели меня не огорчает. Даже радует. Зачем жить без нее? Без моей дражайшей Лизоньки? У меня нет смысла жить. На самом деле я умер давно – в то самое мгновение, когда Лиза назвала меня чудовищем и отвергла. Попросила уйти. В ее глазах тогда, в ночном Петербурге пронесся страх. Неужто она полагала, что я способен убить ее? Нет! Нет, это полнейший вздор! Мне было бы легче самому себя убить, но не ее. Она – свет, осветивший мою душу навсегда. Только она для меня важна. Мне важно быть рядом с ней и без нее я жить не намерен!»

Сейчас, в 1812-м году, под деревней Островна, четвертый пехотный корпус во главе с Остерманом-Толстым Александром Ивановичем терпел большие потери. Русские солдаты стихли и спросили графа Остермана:

– Что нам делать?

Ответ его пронесся по душе и голове Дмитрия как острый нож.

– Ничего не делать, – на выдохе, спокойно, ответил граф, – стоять и умирать.

Сердце будто остановилось. Это конец. Тот самый конец, о котором он несколько секунд назад размышлял.

Русские солдаты, как домино, один за другим падали на летнюю зеленую траву. Дмитрий стоял и не шевелился. Он следующий. Совсем скоро, уже сейчас…

Тот последний для Дмитрия выстрел прогремел как страшный приговор. И ему показалось, будто это был не выстрел, а Господь озвучил приговор для запутавшегося в себе грешника, грехи которого уже нельзя простить. Он упал за мокрую от утренней росы землю и с неожиданным умиротворением закрыл глаза навсегда.

Глава двенадцатая

Не так легко понять себя

Элизабет сидела в кабинете и просматривала свежие английские газеты за январь 1815-го года и с досадой смотрела на заметки о русском императоре Александре I. По цепочке нехитрых размышлений упоминания о России она приходила к одной мысли – Дмитрий. Прошло чуть более шести лет с той последней встречи, а мысли о нем до сей поры ее не отпускали.

«Как он мог? – спрашивала она себя множество раз за день. – Как человек, казавшийся мне столь прекрасным и хорошим, мог решиться на такое?! Нет! Я сама виновна в этом! Еще тогда, когда он поведал мне свою тайну о том, что он убил, я была должна уйти. Уйти и более с ним никогда не говорить. Но я не ушла. Глупая дурочка! Человек не меняется! Как же я была глупа! Человек не изменяется, ведь не изменить в корне взгляды на жизнь! Меняются лишь оболочка – поступки, которые человек совершает, а мысли и восприятие не меняется полностью никогда. Тот, кто предал один раз, однажды обязательно предаст еще раз, потом еще... Он убил однажды, и почему я решила, что он более этого не совершит?! Шесть лет. За эти шесть лет случилось столько ужаса и горя, сколько я не знала ранее. Еще погибли и матушка с папенькой. Все же, лишь когда человек умирает, осознаешь всю его значимость! Когда предки были еще в полном здравии, я была на них зла и обижена. Но сейчас, когда их более нет и никогда не будет, я поняла, как они мне нужны! Даже не они сами, а осознание того, что они есть в этом мире. Но сейчас их нет, а есть только съедающее чувство вины и в то же время обиды. Обиды за то, что они сдались, думая только о себе. Моя вина заключается в том, что я так и не поведала им о том, что люблю их, что они мне нужны. Быть может, если бы я сие им сказала, то они были бы сейчас живы! Я была бы менее несчастной или... так и не поняла бы того, что стало для меня очевидным лишь после их гибели...»

«Но почему-то мысли о Дмитрии не оставляют мой разум ни на одно мгновение. Он ужасен! Он убийца и предатель! Он опасен! Если он однажды уже хотел убить свою невесту, где гарантии того, что он не пожелает убить меня?! Быть может, он меня уже ненавидит? Я должна на него сердиться, но не могу. Я обижена, растеряна, испугана, но я на него не держу зла. И не боюсь! Но почему? Это ли любовь? Если так, то я с уверенностью могу утверждать – любовь страшное и опасное чувство! Ведь влюбившись однажды в человека, Вы способны простить ему все. Пусть не сразу, пусть не до конца, если даже вы этого не осознаете, но Вы его прощаете. А тем временем этот человек пользуется Вашим чувством. Из всего этого вытекает вопрос – а стоит ли вообще верить людям?»

«Но все же… я люблю его. И сейчас передо мной ясный выбор – остаться одной и страдать, или отправиться к нему и попытаться быть счастливой. Но тогда что же меня останавливает?»

Элизабет подскочила и побежала к своему слуге.

– Jonathan, prepare the ship, I will go to St. Petersburg![31] – произнесла она, когда увидела слугу сидящего за столом возле своего кабинета.

Он удивленно на нее посмотрел. Джонатан был светловолосым парнем двадцати лет. Когда еще был жив Сэмюель, вместо него работал его отец. Но отец погиб через год после смерти Сэмюеля.

– Mrs. Kerivel, but tomorrow you have an appointment...[32]

– I must urgently come to St. Petersburg! Move the meetings![33] – перебила помощника Элизабет.

– Will be done[34]. – Повиновался Джонатан. – Tomorrow you hit the road[35].

Эту ночь Элизабет не спала, размышляя о скором отъезде. Она несколько раз передумала, но переступив через себя, все же решила отплыть в Петербург в поисках Дмитрия.

На следующий день она отправилась в порт.

* * *

Через неделю она уже входила на территорию Алмазного. Она очень волновалась и не могла подобрать слов, чтобы начать беседу с Петром Савельевым. Она не знала, где расположено поместье Дмитрия и надеялась узнать это у князя Петра.

Элизабет вышла из кареты и, придерживая свое красное платье в форме неширокого колокола, подошла к князю, ожидавшему ее на крыльце.

– Мадам, я несказанно рад, что Вы почтили меня своим визитом, – произнес Петр, жестом приглашая герцогиню в дом.

Элизабет молча прошла в дом. Петр провел ее в свой кабинет и только там она заговорила:

– Ваше сиятельство, я приехала к Вам с просьбой.

Петр сел за стол и, деловито сложив руки, ответил:

– И какой же?

Она тяжело вздохнула, нервно перебирая юбку платья.

– Полагаю, для Вас не является тайной то, что мы с Вашим дядей любим друг друга. Как Вам известно, мой муж давно погиб. Я хочу быть с ним. Мне нужно узнать, где находится поместье Вашего дяди Дмитрия, – сказала она, пытаясь успокоить неожиданно задрожавшие руки.

Его взгляд тут же изменился. Он опустил глаза и с грустным выражением лица произнес:

– Я вынужден Вам сказать, что у Вас ничего не получится.

– Могу я узнать, почему?

– Дмитрий погиб в августе 1812-го. Это случилось под деревней Островна. Четвертый пехотный корпус Остермана-Толстого нес огромные потери. Тогда-то и погиб Дмитрий.

По ее щекам градом посыпались слезы. Она изо всех сил попыталась не заплакать и оставаться спокойной, но тело и организм, словно ее более не слушались. Вдруг на ее щеках появился легкий румянец, который вскоре сменился на багровый цвет лица.

«Война! Опять война! Она отобрала у меня матушку с отцом, а сейчас я узнала, что и мой возлюбленный пал от нее! – всматриваясь в серое небо сквозь закрытое окно, подумала Элизабет. – Как же я глупа! Я осталась одна и виновата в этом сама!»

Через несколько минут, немного успокоившись, Элизабет опять решилась заговорить:

– Ваше сиятельство, а теперь я бы хотела поговорить с Вами на счет хозяйства моих предков. Дело в том, что я живу и буду жить в Лондоне, а это хозяйство уже стало убыточным. Я давно уже всерьез размышляла о возможности передачи его кому-либо. И доверяю его только Вам. Я уверена, Вы сможете вновь сделать его прибыльным. Оно станет Вашим. И, на мой взгляд, легче всего передать его Вам – выйти за Вас замуж.

Петр от неожиданности поперхнулся. А ее губы дрожали и она уже откровенно жалела, что начала этот разговор сейчас. Он несколько минут сидел, почти не шевелясь и только громко дышал. Элизабет не терпелось закончить разговор. Голову не покидали мысли о том, что она совсем одна и никому больше не нужна.

– При всем уважении к Вам, – осторожно молвил Петр, – я не могу принять Ваше предложение.

Она загадочно улыбнулась и это его почему-то сильно испугало.

– Стоило догадаться! – пробормотала она столь невнятно, что князь Петр ее не услышал.

– Элизабет, я люблю свою жену. – Серьезным голосом произнес Петр. – Я продолжаю ее любить, не смотря на то, что она погибла давным-давно. Я каждый божий день вспоминаю ее и...

Он запнулся. Было сложно и неловко обсуждать свои чувства с дамой, да еще и почти посторонней.

– Но если Вы по-прежнему желаете передать мне имущество Вашей семьи, то мы можем обсудить этот вопрос с юристом.

– Да, конечно, – согласилась Элизабет, – может, Вы и правы. Но с Вашего позволения, мы можем продолжить сей разговор потом? Я хотела бы отдохнуть от долгой дороги.

Князь заторможено повернулся к ней и ответил:

– Идите, мадам.

Она спешно стала и, не попрощавшись, молча последовала к карете.

«Ты одна. Ты совсем одна. – Крутилось в ее голове. – Ты сама виновата. Виновата в том, что осталась одна...»

* * *

Двадцатое января герцогиня Элизабет Кэривел погибла от чахотки.

– Мадам успела составить завещание, – молвил юрист князя Савельева.

Петр посмотрел на пожилого мужчину, одетого по последней моде и явно отчего-то волнующегося. Князь Петр с досадой слушал юриста, не желая более никого слышать.

– Все, что принадлежало когда-то ее предкам, она завещала Вам, Ваше сиятельство, – продолжал он вещать. – Еще она оставила Вам письмо.

Юрист передал письмо князю, а тот, забрав его, прошипел:

– Уходите.

Тот послушно ушел. В кабинете остался лишь один Петр. Он раскрыл письмо и быстро прочитал его, даже не читая окончания слов.

«Питер, я написала Вам сие письмо исключительно ради того, чтобы Вы не переживали из-за моей кончины. Я погибла отчасти потому, что сама этого хочу. Мне более нет, ради кого жить, ведь я осталась совсем одна. Моя смерть никого не потревожит и это меня несказанно радует. А Вы... Считайте моей последней просьбой к Вам – я хочу, чтобы Вы не жалели меня. Я виновата сама во всех своих проблемах. Только я. С самого начала. Когда я была молода, тогда мне еще было девятнадцать лет, отец хотел отдать меня замуж за одного сорокалетнего графа. Но я категорически отказалась. Ах, если бы я повиновалась отцу... Может, не была бы одна. Хотя, кто знает, как бы все сложилось. А потом из-за непонятного мне доселе чувства вины я позволила предкам манипулировать мной. В результате – отец фактически меня продал английскому герцогу, который ни разу не упустил шанса оскорбить или ударить меня. Я сама в этом виновна. Я полюбила убийцу и предателя, который чтобы получить меня, убил моего мужа. Я отвергла его. А когда одумалась, то он уже погиб на войне. Мои предки, наверняка считая, что я от них отреклась и более не хочу их знать, сами убили себя, как только узнали о войне. Они не хотели жить в бесконечной войне и, зайдя в сарай, сгорели там. Я сама виновата во всех своих бедах. И сейчас я приму смерть. Наконец-то. Прощайте, Питер. Вы единственный, с кем мне стоит проситься.

Элизабет».

Он сложил слегка потрепанный листок и положил его на стол, на котором педантично были собраны все бумаги. Его переполняло чувство жалости к Елизавете Головиной! Она считает себя виновной там, где это совсем не так. Может, действительно, ей с таким характером проще умереть...

Глава тринадцатая

Начало и конец, рождение и смерть

В начале ноября 1824-го года, лишь спустя семь лет после счастливого брака Георгия Савельева и Таисии Демьяновой, у них родился ребенок. Георгий выучился на словестном отделении в институте и оставался единственной надеждой отца.

Таисия очень счастлива рождению сына. По ее просьбе он был назван Емельяном.

В очередной раз счастье наполнило души всех, кто был вхож в дом Савельевых и носил сию фамилию. А у Петра Савельева, когда у Георгия родился сын, словно из далекого забытого шкафчика всплыли воспоминания о том, как родился Георгий. Тогда тоже все были счастливы. Были еще живы его матушка с отцом и… Ираида.

«Я люблю ее, как и тогда, когда она была жива. Я не раз размышлял о том, что моя любовь не гаснет потому, что она как бы заморозилась, когда погибла Ираида. Мне просто не за что ее не любить, так как когда ее не стало, я ее любил. Хотя, может, было бы и лучше, если бы я ее разлюбил». – Думал князь Петр.

Георгий виделся Петру как довольно серьезный и перспективный парень, который легко будет управляться с семейным делом. Таисия казалась хорошей девушкой. Она была хорошо воспитана, образована. Петр знал ее, когда она была еще маленькой и это ему нравилось. У Таисии и Георгия были прекрасные отношения. Таисия более походила на капризного мальчишку, нежели на одну из семи дочерей барона Демьянова. Ей было не интересно ходить по саду и дни напролет болтать с такими же как она молодыми фрейлинами. Ей было интереснее играть в мальчиковой компании. Это не на шутку тревожило барона и баронессу Демьяновых, но они понимали – девочку будет легче отдать Савельевым, ведь все свободное время она проводила с Георгием. И вот они уже семь лет живут в счастливом браке.

Георгий несказанно счастлив, ведь Таисия с детства и до сей поры оставалась совершенным идеалом девушки. Он молился каждый день на то, чтобы когда они вырастут, их поженили. Впрочем, и сейчас Георгий не слишком отличается от того мальчика, который сутки напролет мог играть в прятки, бегал с Таисией на перегонки до конца огромного парка и каждое утро вставал с непреодолимым желанием быть с ней. При всем при этом до лет тринадцати он даже не понимал, что происходит. Сейчас же молодой Георгий считает неприемлемым говорить с кем-то о своих чувствах, но одновременно изо всех сил держится, чтобы не начать нескончаемый водопад слов о любви и тому подобном.

* * *

Через неделю после рождения Емельяна в Алмазное следом за счастьем и радостью пришел траур. В девяносто семь лет погибла Ева Савельева. В последние дни перед смертью, словно чувствуя приближающийся конец, она неустанно со всеми прощалась и горько плакала по ночам. Это было для нее – дамы, не позволявшей себе никаких эмоций и уж тем более, слез – совсем неординарно. Будто слаживая причудливый пазл, она отрывками вспоминала события из своей долгой жизни, всегда казавшиеся ей неважными.

В эти последние дни она как никогда ранее стала общаться с правнуком Георгием, а когда приходила к Петру, хитро усмехалась и бормотала слабым, но величественным голосом с легким французским акцентом:

– Когда родились мои дети, я боялась видеть их гибель. Я не могла представить того горя. Сыновья погибли, а дочь скрылась неведомо куда. Я пережила их кончину. Я думала, что умру раньше своих детей, но пережила всех своих детей, увидела твоих полвека и даже застала праправнука. Хм, как странно.

И только в эти последние дни своей жизни, она наконец увидела, как страдает ее внук.

– Признаюсь честно, никогда прежде я не видела столь сильного чувства, что не покидает даже после смерти. – Изо всех сил пытаясь искоренить французский акцент из своей речи Ева. – Могу заверить тебя в том, что и она где-то там наблюдает за тобой и точно так же любит.

Петр молчал. Он боится говорить об Ираиде. Он чувствовал ее всегда. Когда спал, когда ел, когда куда-то направлялся, когда о чем-то думает, всегда в его голове несменное ощущение, будто она рядом. Словно она здесь. Невидимая и неосязаемая она наблюдает за ним, за каждым его движением и вздохом, за каждой мыслью и действием. Посему вся его жизнь не просто поделилась на два блока «До» и «После», а просто чудесным образом смешалась. Ведь если предположить, что она действительно здесь, следит за ним и ни на миг не покидает, то и делить на «До» и «После» не нужно. Каждое решение принимается в первую очередь в зависимости от вопроса:

– А как бы на это отреагировала Ираида, будь она жива?

Как сказал уже состарившийся доктор Филимонов, Ева погибла во сне. Она заснула и уже не проснулась. А в голове Петра сразу же закружилась мысль:

«Сколь ужасна смерть во сне! Хотя, есть, наверное, в этом что-то хорошее. Быть может, то, что человек, умирая во сне, наверное, даже не сразу понимает, что погиб».

Глава четырнадцатая

Письмо, наследник и декабрь

Женщины оказываются более стойкими, чем мужчины. Они сильнее душой, они не боятся, они едут в Сибирь на ужасных условиях. В Петербурге их предупреждают, что все дети ссыльных, рожденные в Сибири, будут записаны недворянами – в крестьянское сословие. Их стращают тем, что они беззащитны перед уголовными каторжниками, и позже декабристки будут вспоминать, что чиновники гораздо хуже каторжников-преступников: среди этих есть люди – среди чиновников почти нет.