Текст книги "Футуристы. Первый журнал русских футуристов. № 1-2"

Автор книги: Владимир Маяковский

Соавторы: Велимир Хлебников,Вадим Шершеневич,Василий Каменский,Бенедикт Лившиц,Константин Большаков,Николай Бурлюк,Давид Бурлюк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Великолепен гениальный поэт Алексей Крученых. Из густых, зачесанных a la Гоголь волос торчит длинный нос. Говорит он с сильным украинским акцентом, презирает публику невероятно и требует полной отмены знаков препинания.

– В Хранции, – говорит он, – литература уже…

– Как? – спрашивают его из публики.

– В Хранции, говорю я…

– В Хранции?

– Ну-да! Народ говорит «Хранция», и мне так нравится больше!

Ему так нравится, – что можно тут возразить? Вот одно из последних литературных его произведений:

«Шло много сильные ногатые чуть не сдавили Сижу в стороне тесно в сене безногий однорук и много шло и многие шли Качались палки шли кивали я плакал шли другие, а первые пришли пришли сюда куда и шли но уже бриже».

Но лучше всех Владимир Маяковский. Высокий юноша, очень красивый, в черной бархатной куртке. У него прекрасный, глубокий голос, и когда он декламирует невероятную чепуху гениального Хлебникова, выходит все-таки красиво. Ругает публику он последними словами, требует, чтобы ему свистали, ибо он испытывает «сладострастие свистков». Проповедует он «самовитое» слово, слово не как средство, а как цель. А вот его стихотворение:

 
У —
лица —
лица
У
Догов
Годов
Рез —
Че
Че —
Рез
Железных коней с окон бегущих домов
Прыгнули первые клубы
Лебеди шей колокольных гнитесь в силках проводов
В небе жирафий рисунок готов Выпестрить ржавые чубы.
 

Homunculus

Поистине смехотворным становится зрелище, когда полубезграмотные газетчики, впадая в тон доброго папаши, пытаются обратить нас на путь истинный или разглагольствуют о художественном темпераменте.

Очень приятно отыскать в творении какого-нибудь Петра Зудотешина безграмотность и указать ее автору.

Удивительно радостно убеждать бездарного графомана в никчемности его бессмысленного труда.

Но иногда лишают критика и этих удовольствий!

Как критиковать автора, заранее оговорившего и безграмотность своей книги, и ее ничтожность?..

Перед глазами – странная книга:

«Садок судей. Часть 2-ая».

Сборник новых произведений модных ныне братьев Бурлюков и компании.

В предисловии читаем:

«Мы отрицаем правописание».

«Мы расшатали синтаксис».

«Ненужность и бессмысленность воспеты нами».

«Мы новые люди новой жизни».

А содержание до того сумбурно, что приходится отказаться от мысли дать ему связную критическую оценку…

В заключение – вопрос.

Чего ради сочиняется все сие?

«Славу мы презираем», – говорится в предисловии.

О, если бы это было так!

Тогда никакой гармонии «Садок» не нарушил бы: слава тоже презирает его.

Вспоминаются иные времена.

Лет семь тому назад поэт Ив. Рукавишников так же «безумствовал», порождая пародии на себя…

А теперь Рукавишников печатает отменно старые романсы в толстых журналах, куда он вошел с «громким» именем.

В свое время В. Брюсов писал лиловые опусы о бледных ногах…

А теперь Брюсов ведет беллетристический отдел в основательнейшей «Русской Мысли» положительнейшего П. Б. Струве.

И нынешние «новые люди…»

У Ник. Бурлюка были уже хорошие стихи.

 
…По равнинам и оврагам
Древней родины моей,
По невспаханным полям,
По шуршащим очеретам,
По ручьям и по болотам
Каждый вечер ходит кто-то
Утомленный и больной…
 

Талант здесь виден. У Давида Бурлюка, сейчас поражающего Петербург нелепыми примитивными картинами, уже лет двенадцать тому назад, когда он еще находился в Симбирске, имелись настоящие картины…

Пройдет лет пять.

«Новаторы» появятся в солидных изданиях, где не расшатывают синтаксиса и не воспевают бессмыслицы…

Все хорошо, что хорошо кончается!

Читатель не будет удивлен новым именем: известность имени уже создана ведь крикливым кривляньем!

А критика?

Положение обязывает.

Она в один голос превознесет его, героя, ибо… надо же приветствовать возврат от нелепых новаторств на путь истинной литературы.

Критика – что публика: она не любит быть одураченной.

Она любит думать, что «перелом» в писателе совершился по ее настоянию.

Хорошо на время побыть новыми людьми.

Старая истина!

Георгий Братов

«Бросить Пушкина, Толстого, Достоевского и пр. с Парохода Современности…»

«Парфюмерный блуд Бальмонта…» «Бумажные латы воина Брюсова…» «Грязная слизь книг Леонида Андреева…»

«Только мы – лицо нашего Времени…»

Кто же, однако, эти горделивые мы? Два Бурлюка, Лившиц, Крученых, Хлебников, Маяковский, Кандинский…

Чем нагрузили эти гении Пароход современности? Что дает им право с такою легкостью выбрасывать как мертвый груз своих великих соотечественников?

 
И вновь – излюбленные латы
Излучены в густой сапфир…
…Я долго буду помнить волчью
Дорогу, где блуждала ты…
 

Полны нежных и лучистых образов певучие стихи Б. Лившица… но, ах, разве это не стихи Александра Блока?

Д. Д. Бурлюк – разве не имеет предшественников… Зачем имена? Enfant terrible'м «пощечников» (в каждой группе ведь должен быть таковой в роли квасной «изюминки») является А. Крученых. По-видимому – насколько можно судить по его произведениям – это молодой поэт, претендующий на роль «крайнего левого» везде, где бы он ни появился. А. Крученых – бесспорно плодовит, энергичен, неистощим в изобретении различных междометий и образовании из них нового волапюка. Вопрос только в том – талантлив ли г. Крученых настолько, чтобы его талантливость искупала все его – скажем прямо – озорство?

Анастасия Чеботаревская

Но что же создали эти господа, чем наполнили они свой сборник? Вот поэзия В. Хлебникова:

 
Бобеоби пелись губы
Вээоми пелись взоры
Пиеэо пелись брови
Лиэээй пелся облик
Гзи-гэи-гзэо пелась цепь…
 

Далее идет такого же рода бессмыслица, озаглавленная «Конь Пржевальского».

Почему этот дикий набор называется «Конь Пржевальского», В. Хлебников, вероятно, и сам не знает.

А вот образчик поэтического творчества А. Крученых:

 
№ восемь удивленный
камень сонный
начал глазами вертеть
и размахивать руками
и как плеть
извилась перед нами салфетка.
 

В. Кандинский дал четыре маленьких рассказа. Приводим несколько первых строк из «рассказа» «Видеть».

«Синее, Синее поднималось, поднималось и падало. Острое, Тонкое свистело, ввонзалось, но не протыкало. По всем концам грохнуло. Толстокоричневое повисло будто на все времена. Будто. Будто».

Такой дикой бессмыслицей, бредом больных горячкой людей или сумасшедших напоминает весь сборник

Кто они, авторы сборника?

Искренни ли они?

Д. Бурлюк учится в московской школе живописи и зодчества, где работает так, как требует этого школа. На ученических выставках он выставляет пейзажи, которые бесконечно далеки не только от кубизма, но и всякого новаторства.

И этот же господин одновременно на других выставках выставляет картины в духе самого крайнего кубизма.

Где же искренность и последовательность у этих «новаторов»?

Бурлюк и Ко не мальчики… Это господа, которым перевалило за тридцать лет. Их кривляние не результаты юношеских увлечений. Это господа, которые во что бы то ни стало хотят известности, хотя бы и путем скандала.

Всякое течение в искусстве и литературе интересно, но при одном условии: оно должно быть искренним проявлением художественного темперамента. Творчество братьев и Ко есть ничто иное, как сознательное шарлатанство. Оно стоит вне критики, вне общественного мнения, вот почему их «пощечина общественному мнению» не оскорбительна. И краснеть за эту пощечину придется не обществу, а им, художникам и поэтам, если в них, конечно, проснется стыд за содеянное.

Ведь они нанесли ее искусству.

Н. Лаврский

Рекорд наглости побивается господами, подающими свой критический лепет под острым, но недоброкачественным соусом общественности. Как только инстинкт самосохранения – если не понимание реального соотношения сил – не подсказывает им, что перенесение вопроса в плоскость общественных построений и обобщений – рискованнейшая для либеральничающих газетчиков затея, неизбежно приводящая к обнаружению их темной общественной физиономии?

«Пощечина общественному вкусу» – под этим заглавием выпустили в свет книгу поклонники и последователи Давида Бурлюка. Все в этой книге, напечатанной на оберточной бумаге, все сделано шиворот-навыворот, и на первой странице напечатано стихотворение:

 
Бобэоби пелись губы
Вээоми пелись взоры
Пиээо пелись брови
Лиэээй пелся облик
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжений жило лицо.
 

Общественный вкус требует смысла в словах. Бей его по морде бессмыслицей! Общественный вкус требует знаков препинания. Надо его, значит, ударить отсутствием знаков препинания. Очень просто. Шиворот-навыворот, вот и все.

Скоро ли начнет Бурлюк издавать журнал литературный, политический и общественный? Называться он будет «Пощечина», и в художественном отделе будут напечатаны стихи Владимира Маяковского:

 
Клюющий смех из желтых ядовитых роз,
    Возрос
    Зигзагом.
    За гом
    И жуть
    Взглянуть.
 

А в отделе политическом будет напечатано просто:

«Екатеринослав, 8/III. Пресловутый исправник Неровня назначен представителем министерства внутренних дел в училищный совет славяносербского уезда».

Князь Мещерский – защитник административного произвола. Чем это не кубизм?.. Если у Д. Бурлюка нет средств на собственный литературно-политический журнал, не откроет ли художественный отдел в «Гражданине» князь Мещерский? Пощечина общественному вкусу их объединит, старого, и молодого, посвятивших жизнь свою тому, чтобы делать все «наоборот».

Homunculus

Они громко, нахально, не стесняясь, говорят об этом и свое нахальство называют «пощечиной общественному вкусу».

Союзниками Бурлюков в живописи являются Крученые в литературе.

Они – тоже футуристы.

Крученые отставили от литературы великих русских писателей. Для них бессмысленный набор слов и даже не слов, а звуков – идеал поэзии.

Извольте, например:

 
Дыр – бул – щыл
убешщур
скум
вы – со – бу
р – л – эз
 

Это – стихотворение поэта-футуриста А. Крученых.

А вот стихотворение другого поэта – В. Хлебникова:

 
Бобэоби пелись губы
Вээоми пелись взоры
Циэзо пелись брови
Лиеэээй пелся облик
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь…
 

Лавры футуристов не давали покоя депутату князю Святополк-Мирскому.

Наплевать! Бурлюки восторгаются детской мазней и глумятся над картинами Репина. Крученые превозносят набор бессмысленных звуков и ставят его выше стихов Пушкина, прозы Толстого и Достоевского. Так почему же я, князь Святополк-Мирский, не могу восторгаться крепостным правом и глумиться над великими реформами? И я могу лягнуть, могу дать пощечину общественному вкусу. И вот я воспользовался кафедрой Государственной Думы, чтобы громко заявить об этом.

Аркадий Счастливцев

Вопрос, поднятый Homo Novus'ом в фельетоне «Об озорстве», представляет, на мой взгляд, выдающийся интерес. Хулиганство, как известный вид социальной и политической беспардонности, пропитало собою в настоящее время все элементы общества. Оно воцарилось в умах и в душах людей. Оно хозяйничает на окраинах и в гостиных, в литературе, в искусстве и в самой жизни. Не только в горле хулигана в опорках или в ультрафиолетовых книжках бурлюков «клокочет гнусное сквернословие», – с профессорской кафедры, с думской трибуны, отовсюду, даже с церковного амвона звучат голоса озорников. Торжествуя, гримасничая и издеваясь, хулиганство изо дня в день цинично заливает своими грязными волнами помятую русскую действительность.

По существу это так. Характеристика, данная Homo Novus'om, обнимает собою все разряды хулиганства, все категории издевательства, всех почетных и действительных хулиганов – от мрачного субъекта на Обводном канале, пускающего вам вдогонку трехэтажное ругательство, до жизнерадостных ухачей и бурлюков, спокойно раздающих пощечины общественному вкусу. Между мелким издевательством квартального, плевком бурлюка и трехэтажным ругательством патентованного хулигана, действительно, имеется глубокая родственная связь.

И если одно сословие выдвигает Хвостовых и Пуришкевичей, то другое – служит питомником бурлюков, мелко издевающихся исправников, гнусно хихикающих педагогов и т. д. Своеволие, необузданность и жестокость – вот материал, из которого слагается физиономия хулиганства. Тупость, уныние и общественная апатия – вот та духовная атмосфера, из которой родится хулиганщина.

Войтоловский

…Все грады и веси матушки России переполнены «свинофилами». Подлинные снинофилы проводят свои «идеи» в реальную жизнь. Сколько их, под личиной «свидетелей», прошло в киевском процессе! «Свинофилы» литературные – вносят обывательское свинство в печатное слово, превращая его в непечатное. Это не анархизм, потому что в анархизме есть своя, жестокая логика. Это именно «свинофильство».

И спасибо К. И. Чуковскому. Он проделал очень необходимую и своевременную работу. С присущей ему добродушной ядовитостью он вдребезги разбил стеклянную «висел» (стиль Крученых!) или стеклянные «панделоки» (стиль Северянина) футуристов, разбил не походя, а как настоящий, опытный разрушитель бриллиантов Тэта и московской селянки. Он мужественно исполнил роль ассенизатора, увлек публику своей «шампанской» речью, за что и был вознагражден «громом аплодисментов».

Д. Философов

В нашей экзегезе был бы существенный пробел, не упомяни мы о начинающем приобретать в русской критике права гражданства своеобразном к нам подходе – вернее, подходе к нашему карману. Ибо что иное представляют собою статейки г.г. Заикиных, Бобровых и К-о?

Верить в то, что они проповедуют, конечно, нельзя. Если отрицать всякую красоту, то как же мириться с заботой о своей наружности, как мириться с милым девичьим лицом?

А как заботятся футуристы о своей наружности, как проникнуты они желанием нравиться. Каким видимым успехом пользуются среди них молодые и красивые футуристки.

Балаганят. Балаганят не без пользы. Вечер в Троицком театре принес им тысячи две! По нынешним ценам на литературный труд – гонорар очень высокий!

Футуризм заразителен. Он пышно расцветает. Никакого таланта ведь не требуется, чтобы создать поэму по-футуристическому. Охотников стать знаменитостью хоть пруд пруди. Футуризм открывает им широкую деятельность.

И. Заикин

Когда стихи Игоря Северянина подняли шум в обществе, когда о словотворчестве заговорили всюду, и им начали пытаться заниматься даже вовсе презренные бездарности, вроде Рославлева, начали появляться в необыкновенно большом количестве литографированные книжонки московских футуристов. Сперва в красивом исполнении Гончаровой и Ларионова, а потом сделанные кем попало. Они неоригинальны, это первый грех. Но это еще не так горько для них, ибо они, что несомненно, находятся за пределами всякого искусства. Говорить о них как о стихотворцах нет возможности. Маяковский и Хлебников дают иногда вещи, которые можно читать, но тогда они всегда в совершенном разногласии с выставленными ими принципами. Стихотворение Хлебникова в брошюре «Бух лесинный» крепко и красиво, но оно неоригинально, его мог бы написать и Блок. В брошюре Маяковского «Я» последнее стихотворение, действительно, совсем приятно, но большое влияние Анненского налицо. И там нет никаких «заумных» языков. Этим специально занимается г. Крученых, этот великолепный писарь в экстазе. Бурлюки занимаются саморекламированием, тем, что называется французами le fumisme и подражанием чему угодно и кому угодно. Футуристические стихи Гуро под явным влиянием Игоря Северянина. О том, что делается в сборниках «Союза Молодежи», где теоретизируют гг. Марков, Спандиков, Розанова, как-то даже неловко говорить. Весь этот «футуризм», все это «будетлянское баяченье» простой коммерческий гешефт. И настолько ясны эти коммерческие устремления, что их заметил даже ежемесячный ремингтон «Современника», г. Львов-Рогачевский.

…Что можно сказать о произведении Бурлюка во 2-м «Садке Судей», над которым красуется надпись «инструментовано на „с“», когда там «с» чуть ли не самая редкая буква! или когда сей, подражая Корбьеру, пишет некоторые слова большими буквами и называет их «лейт-словами» уж совсем ни с того, ни с сего… Положим, что обычный способ г. Бурлюка: стащить какой-либо термин и прицепить его к собственным шедеврам.

С. Бобров

Можно ли вступать в какие-либо дискуссии с господами Бобровыми, заранее поставляющими себя вне субъективных условий вменяемости публичным заявлением, что у них (эгофутуристов) «развороченные черепа», и эпиграфом к своим писаниям избирающим четверостишие:

 
Душа, причудов полная,
Перевороты делает:
На белом ищет черное,
А в черном видит белое?
 

Как жаль, что не вся наша критика обладает столь завидным мужеством!

Д. Бурлюк, Б. Лившиц

Приведя краткий (весьма) перечень статей газетных о футуристах России за 1913 г., хочется сказать несколько слов о псевдониме (излюбленном так нашей прессой).

Что такое псевдоним? 1) трусость —? 2) скромность. Конечно не второе – а всегда первое…

Изгоните псевдоним из обихода;

Учитесь смелости. Аноним и псевдоним, ведь, всегда одно и то же, т. е. I.

Д. Бурлюк

Библиография

ВАДИМ ШЕРШЕНЕВИЧ. ЭКСТРАВАГАНТНЫЕ ФЛАКОНЫ. К-СТВО «МЕЗОНИН ПОЭЗИИ». 1913. 35 к.

Быть может, на Парнасе русского футуризма Вадим Шершеневич – единственный, чье место может быть определено сейчас на долгие годы, и это место, место незаурядного поэта из, теперь уже многочисленной, плеяды русских футуристов. В чем, собственно, эта определенность надежд, подаваемых поэтом? Не в том ли, что у него уже имеются за собой две книги компилятивных стихов – «Весенние Проталинки» и «Carmina» – не в том ли, что в каждой из своих футурных поэз он непрестанно прогрессирует и, весь тонкий, эстетный, надушенный с головы до пят, он удачно избег легкой возможности сделаться подражателем Северянина и ярко и определенно выявил в своих поэзах собственную фантазию поэта-урбаниста, такого же мученика города, как и Вл. Маяковский, самозабвенного, до упоительности самозабвенного мазохиста..

Конечно, в этом. Я не стану говорить здесь о Шершеневиче «Романтической Пудры», так как там еще поэта не окончательно схватили стальными зубами пасти города, так как еще не так тяжело над ним нависла громада спрута-города, города современности и, соответственно, приемы его творчества не достигли еще той изумительной нервности, сплочено-хаотической сжатости и безумного пульсирования электрических толчков, которых полна его следующая книга и стихи, невошедшие еще в отдельный сборник, но появившиеся в различных периодических изданиях, главным образом, в выпусках «Мезонина Поэзии». Не стоит, конечно, говорить о «Весенних Проталинках» или о «Carmina», об этих этапах творчества поэта говорилось достаточно, и имеют ли они какое иное отношение к Шершеневичу «Экстравагантных Флаконов», кроме того разве, что они дали поэту возможность зарекомендовать себя хорошим мастером стиха.

Перехожу к «Флаконам». С первой страницы глядит уже ужас городи, хотя ни одна строчка не сказала вам о нем, и только разве «аккорд электричества» еще сильнее ударит вас в бешеном темпе ритма «торопливых гаерских ног». И под «больную улыбку жизни» стучат эти строчки о скользящих и ранящих мгновениях, гримасничает окровавленная мука – кривляющегося перед «бесполой жизнью» поэта.

И везде и всюду ужас и растоптанное сердце. Вот Прекрасная Датт поэта:

 
Вы бежали испуганно, уронив вуалетку,
А за Вами, с гиканьем и дико крича.
Бежала толпа по темному проспекту
И их вздохи скользили по Вашим плечам.
 

И она брошена, невыразимо брошена в объятия толпы, и на ее губах бессилие ответа, распятой на том же кресте:

 
И кому-то шептали: Не надо! Оставьте!
Ваше белое платье было в грязи…
Но за Вами неслись в истерической клятве
И люди, и здания, и даже магазин.
 

И любовь его там, где

 
Сумасшедшая людскость бульвара,
Толпобег  по удивленной мостовой,
 

Где

 
Толпа гульлива, как с шампанским бокалы,
С немного дикостью кричат попури,
А верхние ноты, будто шакалы,
Прыгают яростно на фонари,
  И эспри
 

И его любовь – жуткая пытка, боль от конца до начала:

 
Я руками взял Ваше сердце выхоленное,
Исцарапал его ревностью стальной,
И, вместе с двойником фейерверя тосты,
Вашу любовь, до утра грызли мы,
До-сыта, до-сыта. До-сыта,
Запивая шипучею мыслью.
 

(Альманах «Крематорий Здравомыслия»)

И весь мир для него – перевернутая кинемофильма, и только с «очками для близоруких на душе» он может войти в кинемо, и вот признанье поэта о своей роли в этом кинемо:

 
Я дивлюсь и вижу удивленно в кресле;
Все это комично; по детски; сквозь туман
Все сумасшедшие; и мне весело,
Только не по Вашему, когда я гляжу на экран.
 

И в этом кинемо

 
Счастье перегорает, как электролампа,
И добрые мысли с мещанским бантом
Разгуливают по кабинету, важны, как герцог!
О, бархатное, протертое сердце!
 

И остается «Только тоска». А за всем зорко следит Дьявол «Сухопарый, скрестярукий, неспешный в созерцании факта», единственный страж и блюститель королевы-жизни, перезрелой кокетки, где висит истерический крик:

 
Пожалейте, проклятые, меня, не вашего,
Меня – королевского гримасника.
 

А как сделаны эти стихи, кричащие о боли строчки! Ритм? Это не продолжение работы, начатой символистами в области свободного стиха, это самостоятельно разработанный ритм остроугольных рисунков и переламывающихся линий. И быть может ничто другое, как этот жесткий ритм, обостренный жестокими диссонансами. Кстати, здесь о рифме «Флаконов». Вадим Шершеневич давно, уже с «Carmina» исключительный мастер рифмы, а в Флаконах и это изощренное мастерство достигает своего апогея. На каждом шагу новые экскурсы в эту область, и экскурсы, почти всегда удачные, полные интереса не только новой игрушки, но и ценного нового приобретения.

Ю. Эгерт

КОНСТАНТИН БОЛЬШАКОВ. СЕРДЦЕ В ПЕРЧАТКЕ. К-ВО «МЕЗОНИН ПОЭЗИИ». М. 1913. 45 к.

Книга К. Большакова несомненна интересна. Интерес ее не в некоторых довольно безобидных бутадах, но в самих устремлениях автора. Поэт, как нам известно, еще очень молод, эта книга – первая, появившаяся на витринах, так как предыдущая была конфискована. Нам кажется, что в дебютанте самое главное не достижения, а достигания.

Со многими приемами автора можно не соглашаться; так, нам кажется слишком внешним приемом поломка грамматики в тех строках, которые автор хочет выделить.

 
…Сымпровизировать в улыбаться искусство
 
 
…Чтоб взоры были, скользя коленей, о нет, не близки…
 

Конечно, автоматическое внимание задерживается на таких стрелках и поэт достигает желаемого, но едва ли это чисто-художественный метод, а не измененный курсив в стихах.

Также можно оспаривать – принадлежит ли к поэзии пьеса «Весна», написанная почти исключительно неологизмами без определенного значения, вроде, «Эсмерами, вердоми труверит весна».

Конечно, можно легко понять, что «Эсмерами, вердоми» творительный множественного и расшифровать построение всех строк, но все же это скорее словесная музыка, чем она кажется и претендует быть.

Можно указать на некоторую тяжеловесность расстановки слов (над стихов амурицей), можно оспаривать удачность некоторых неологизмов, напр. «Медлительность ручная». Кажется, что второе слово произведено от «река». а оказывается от «речь».

Однако, все эти недостатки искупаются несомненной индивидуальностью автора. Трудно требовать от первой книги большей самостоятельности и наивности, причем эта наивность не Северянинская, а самостоятельная.

Отдельные влияния и позаимствования очень редки. Можно указать на случайную строку ют Бальмонта (Я в этот миг вошел, как в древний храм), на некоторую зависимость от Северянина, и от автора этих строк.

Кроме индивидуальности, оригинального переплетения изысканного с «непоэтическим» и самостоятельности исканий, следует отметить отличную инструментовку стиха. В доказательство, кроме вышеупомянутой Весны, можно процитировать, напр., такие строки:

 
…Едва странно ванну душить духами…
 
 
..Вы растрелили пудреное сердце…
 
 
…На шуме шмеля шутки и шалости…
 
 
…Сюда, сюда, где с серым на севере
Слилось слепительно голубое олово.
 

Много интересного заметили мы в ритмике, в образах, в хорошем понимании ассонанса, их которых некоторые отличны. Свободный стих кажется нам еще не вполне самостоятельным, но и в нем есть определенные достоинства.

«Сердце в перчатке» обнаружила в К. Большакове бесспорное знание прежней поэзии, указала на отчетливо-пройденные без чужой помощи ступени и дала много не только в смысле обещаний.

Вадим Шершеневич.

ЧЕМПИОНАТ ПОЭТОВ. С.-ПБ. 30 к.

МАРКОВ и ДУРОВ. КАБЛУК ФУТУРИСТА. М. 35 к.

Все знают, что во время предрождественной горячки торговцы из Охотного ряда подсовывают растерявшимся, засуматошившимся покупателям всякую тухлую дрянь. Точно таким же «принципом» руководились авторы вышеназванных книг. Публика раскупает сейчас футурные издания, не разбирая, кто плох, а кто хорош. Критика окончательно разуверившаяся, что может зазвать кого-нибудь в киоск Куприных или Арцыбашевых, стала рекомендовать, как талантливых футуристов, скромного символиста Д. Крючкова, почему-то сотрудничавшего в «Пет. Глашатае». В сутолоке несколько ловких бездарий выпустили «Чемпионат поэтов», где от футуризма столько же, сколько в строчках Эльсвера или Бунина.

Два других издали «Каблук футуриста». Чтобы дать представление о «футуризме» этих гимназистов третьего класса, еще не вполне осиливающих этимологию и букву ѣ, процитирую пару строк, – оставляя орфографию подлинника:

 
И вся толпа в безумье гнева
Со злобой выла как артист
Толпа, ты рождена для хлева
Оставь меня, я футурист
 

Я не могу сказать, что г. Дуров способнее г. Маркова, но г. Марков бездарнее г. Дурова. Книга, вероятно, будет иметь материальный успех, так как на обложке слово «футуристы» напечатано отчетливо, да еще с прибавкою безграмотного «Stihi».

Г. Г. -

БОРИС ПАСТЕРНАК. БЛИЗНЕЦ В ТУЧАХ. К-ВО «ЛИРИКА» М. 1914. 50 к.

СЕРГЕЙ БОБРОВ. ВЕРТОГРАДАРИ НАД ЛОЗАМИ. К-ВО «ЛИРИКА» М. 1913. 1 р. 50 к.

В номере гостиницы русской литературы, который только что покинула «тяжкая армада старших русских символистов», остановилась перепочивать компания каких-то молодых людей. И вот они уже собирают разбросанные их предшественниками окурки, кучно сосут выжатый и смятый лимон и грызут крошечные кусочки сахара. Больше ничего и не осталось, и от этого в номере такая тоска и уныние, что зеленеют от скука видавшие и пышный пир русской поэзии обои. Читатель, Вы, наверное, уже догадалась, что я говорю о «лириках», т. е. о молодых людях, выпускающих все чаще и чаще никому ненужные книжки, на которых неумело-незатейливо написано: книгоиздательство «Лирика». И вот передо мной еще одна такая книжка полной тоски и переливания из пустого в порожнее. Иному в голову не придет сознательно критиковать предисловие в ней, никто не понесет ее сознательно домой насладиться стихами, и только быть может мне, по случной обязанности рецензента, пробежав строчки глазами со скоростью американского экспресса, приходится сказать ее автору, что не нужно называть себя символистом, когда для составления своих стихов пользуешься и строчками В. Шершеневича («Романтическая пудра») (стр. 19, 20) и пытаешься надушиться Северянинскими духами (стр. 30, 33, 37), причем это выходить у Пастернака куда лучше, чем то, под чем более бы приличествовала подпись Андрея Белого (стр. 13, 14, 11, 12), А Блока, В. Иванова, В. Брюсова (стр. 31, 32), Козлова, Подолинского, А. Одоевского или какого другого второстепенного поэта пушкински эпохи (стр. 15, 16) и др., и добавить, что ни В. Шершеневич, ни Игорь-Северянин никогда не рифмовали «причудник – спутник» или «поножь – гонишь» уже по одному тому, что это даже не ассонансы, и что недостаточно еще присутствия в книжке таковых и упоминаний об обсерваториях, вокзалах, проспекта и городе, чтобы она могла войти в современную русскую поэзию.

У «Лирики» есть еще одна книжка стихов, правда вышедшая значительно раньше выше цитированной, что впрочем ничуть не делает ее интересней.

Некраснеющий Бобров на пространстве полутораста страниц с неподражаемо-серьезным видом поэтизирует строчки, вроде следующей:

 
На завтра темный день настанет,
Спокойно молвит: навсегда
 

Конечно, на то он и Бобров, на то он и предостерегает «дружески» Северянина:

 
Тебя не захлеснула б скверна
Оптово розничной мечты…
 

на то он и с Брюсовым имел дела, о которых довольно прозрачно сообщает в стихах:

 
Своею влагою целительной
Ты указуешь грани бед….
 

но книга называется «Вертоградари над козами», а один из моих товарищей как-то обмолвился следующей эпиграммой:

 
Валерий Брюсов веским словом
Сказал: «о как ты мне постыл»,
И над «лирическим» Бобровым
Вверх вертоградарь лозу взвил.
 

Конечно, протестовать против этого довольно трудно, тем более, что название книжки очевидно собственное рукоделие г. Боброва.

Egyx

Н. АСЕЕВ. НОЧНАЯ ФЛЕЙТА. К-ВО «ЛИРИКА» 1914. М. 50 к.

Может быть у г. Асеева много скрытых талантов, но совершенно ясно, что к. поэзии они не имеют ни малейшего отношения. Его строки, которые даже в минуту наивысшего оптимизма не могут быть названы стихами, лучше строк Белоусова или Гальперина, но и то это не его заслуга. Современная поэзия, как ремесло (не как техника), стоит высоко. Люди, вроде А. Чумаченко, пригодны только к писанию куплетов в честь Брокаровской пудры. Место этих «убогих» заменили извострившиеся молодые люди, как, напр., г. Асеев. Также, в наше время нет таких ультробезграмотных издательств вроде Саблина или Знания; их место заняли Лирика, Шиповник, Мусагет. Так мы и будем говорить: перед нами книга Неогальперина, изд. Неосаблиных, прибавив, что «нео» не улучшило ничего. Неогальперин экспроприирует не у Бальмонта и Надсона, а у Блока (Бешено вздрогнув, за полночь кинется Воющий автомобиль), у В. Иванова (Не долгой немотой ответствуют небесные пространства) и др.

Неогальперин не пишет «роза – греза», а, услыхав что-то об ассонансах, пыжится: миндалины – блистательный, убранства – ястреб, кончится – помощница и т. д.

Неогальперин расставляет слова но прежнему «экзотически», также чуждается свежих образов и собственного лица, точно опасаясь за свой вкус.

В дружеском предисловии С. Боброва сказано, что творчество Н. Асеева, минуя Тютчева, шло по пути пушкинианцев (?) и «всеми забытого» Н. М. Языкова. Мы готовы признать, что творчество г. Асеева шло мимо Тютчева, но что касается Николая Языкова, то, зная Языкова, говорим определенно, что в его творчестве и творчестве Николая Асеева общего только имена. Кроме того, г. Бобров, вероятно, совсем не понимает, что значит «пушкинианец», и думает, что под это понятие можно подвести современников Пушкина. Впрочем, тот же г. Бобров! там же умудрился сказать, что «Городецкий в тысячный пар переповторяет… Бодлэра». Понимая, что г. Боброву теперь неловко, при виде этой напечатанной фразы, мы оставим его предисловие в покое.

Но в книге есть еще послесловие автора, где последний говорит, что прочтут его книгу и поставят на книжную полку, Конечно, тот, у кого в шкапу много свободного места, может поступить именно так, но другие…