Текст книги "Москва рок-н-ролльная. Через песни – об истории страны. Рок-музыка в столице: пароли, явки, традиции, мода"

Автор книги: Владимир Марочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Ансамбль занимал две большие комнаты на втором этаже, в одной из которых стоял рояль, а в другой была сложена аппаратура. В подвале Дома культуры гудели станки, на которых Игорь Клёнов мастерил колонки и усилители, себе и на продажу. Там же красовались два огромных магнитофона СТМ. Поскольку дом пионеров располагался в здании бывшей церкви, то в репетиционной комнате была хорошая акустика, потому и было принято решение играть на втором этаже, а в подвал к магнитофонам протянуть коммутацию. Таким образом, в июне 1983 года был записан магнитофонный альбом «Радуюсь», в который вошли как уже известные, так и новые песни Алексея Романова – «Спешит моя радость», «Всё сначала» и др. Звукорежиссёром был Игорь Новиков, а администраторами, которые инициировали эту запись, – Ованес Мелик-Пашаев и Борис Зосимов. К сожалению, альбом не повлиял на раскрутку группы, так как в сентябре против Романова было заведено уголовное дело. Поводом послужили концерты золотого состава группы «Воскресение», подпольно организованные в ДК завода «Серп и молот». В итоге Алексей на девять меясцев угодил в Бутырку.

Именно в студийной работе музыканты того состава «Воскресения» нашли утешение, когда их лидер находился в узилище. В отсутствие Алексея Романова группа вопреки всем ожиданиям не распалась, а записала магнитоальбом «Московское время».

Запись была сделана звукорежиссёром Владимиром Ширкиным на студии Муслима Магомаева, которая находилась в подвале ДК имени И. М. Астахова. Это был роскошный советский Дворец культуры, принадлежавший люблинскому тресту «Мосочиствод». Здесь были два кинозала, большой и малый, библиотека, шикарное фойе и огромное количество светлых комнат, предназначенных для занятий. Правда, добираться до ДК приходилось довольно долго: сначала нужно было ехать до метро «Текстильщики», потом минут пятнадцать трястись на автобусе в сторону области по Люблинской улице… Но это того стоило, так как студия Магомаева была одной из лучших в Москве.

«Магомаева в то время очень сильно интересовало видео, поэтому за валюту ему приобрели очень много видеоаппаратуры, – вспоминает Игорь Замараев, звукорежиссёр магомаевской студии. – Но в этой инвалютной закупке было много оборудования, которым он дома не пользовался. Он своё получил, а то, что ему было не нужно, отдал нам: сами, мол, разбирайтесь! В принципе своя звукозаписывающая студия ему была не нужна, ведь он был народным артистом СССР, и стоило ему только пожелать записать что-нибудь, как и ГДРЗ, и Бабушкин с его „Мосфильмом”, и всё телевидение будут просто летать от счастья предоставить ему такую возможность! Да хоть 250 часов в студии! Нет вопросов! Поэтому собственную студию он даже ни разу не видел и никогда там не был. Хотя она была очень симпатичная».

Вадим Голутвин и Владимир Ширкин работают над записью альбома «Московское время». Фото из архива Александра Чиненкова

В магомаевской студии, которую чаще называют ширкинской, стояли приличный пульт, 8-канальный магнитофон «Teac», запись на который происходила на видеокассету, и хорошая акустика для сведения. Поэтому нет ничего удивительного, что на этой студии записывались очень многие звёзды отечественной рок-музыки и эстрады, включая Александра Барыкина и Сергея Минаева. Но, наверное, больше всех времени в ширкинской студии провели музыканты группы «СВ», как по выходе Романова из тюрьмы была переименована группа «Воскресение» (эта аббревиатура имеет множество расшифровок, но самая важная – «Снова вместе»). Ширкину было интересно работать с этой группой, потому что музыка «СВ» была очень сложной и необычной.

«Альбом „Московское время” был подготовлен в поездках, – вспоминает трубач Александр Чиненков. – Мы жили с Вадиком Голутвиным в одном номере и каждый вечер работали над новыми композициями. Самые сложные вещи, так называемый лирический рэп, где читается поэтический текст под музыку, делались в номерах во время гастролей. Если мы были в Москве, то постоянно собирались у Вадика на квартире, на Чехова. Поэтому в студию мы „упали” уже более-менее готовыми, то есть разучивать ничего не надо было. Единственное, требовалось время на запись многоголосья или иных наложений. „Московское время” мы писали в течение четырёх дней. Но писали день и ночь напролёт. Мы уговорили Вову Ширкина, что даже если он уходит, то разрешает нам писаться, потому что мы не укладывались. Последняя ночь исключительно была занята сведением».

Вернувшийся из тюрьмы Алексей Романов успел поучаствовать в записи альбома «Московское время» в качестве басиста, потому что некому было играть на басу.

Игорь Замараев вспоминает, что очень интересно было работать с Михаилом Чекалиным, потому что это была экспериментальная электронная музыка: «Первые эксперименты с электроникой мы писали вообще на кассетник, без наложений! Мы тогда уже получили оборудование, но ещё не было студии! Магнитофонов ещё не получили, зато у меня был чумовой рэг с эффектами, другого такого ни у кого тогда не было. Чекалин играл на нескольких клавишных, а я крутил ручки с эффектами…»

Не менее интересно и необычно было работать с Сергеем Минаевым. «Я же никогда не занимался поп-музыкой, – вспоминает Игорь Замараев, – и для меня было открытием, что всё это очень даже непросто. А дело в том, что для такой простой музыки у нас не хватало технологий. У нас были очень дешёвые приборы, ведь хороших приборов сюда никто не привозил. Если ещё можно было найти синтезатор, то не было, например, драм-машин. Кстати, драм-машина была в Чазовском центре. То есть для того, чтобы тогда заниматься попсой, не было нужного оборудования, а кроме того, никто не знал, как это всё сделано. Мы пробовали делать музыку типа Depeche Mode, а первый эмулятор в Россию привёз Сергей Мазаев в 1989 году! А у них стояло по две штуки таких эмуляторов, и Мартин Гор на них фигачил. У нас на студии был „Синти– 100”, на котором мы и пробовали играть такие штуки, а вот сэмплеров нормальных у нас не было…

Кроме того, в наших студиях, которые существовали кое-где в Москве, не было профессиональных мониторов. И не нашлось ни одного умного дяди, который бы сказал: „Ребята, всё хорошо, но вот колонок-то у вас нет!” И это была колоссальная трагедия. Если микрофоны нормальные найти ещё можно было, то хороших колонок не существовало вообще, поэтому никто не мог добиться нормального звука.

И вообще не было школы звукозаписи. Единственное, что было записано профессионально, – это тухмановский альбом „По волне моей памяти”. Его записывал Николай Данилин, с которым ещё Магомаев много работал…»

Когда в 1987 году на Комсомольском проспекте, близ метро «Фрунзенская» был возведён Московский Дворец молодёжи, у многих появилась надежда, что, по примеру своего ленинградского собрата, он станет родным домом для творческой интеллигенции города. Но так случилось лишь отчасти и то благодаря студии, которая была оснащена качественной профессиональной звукозаписывающей аппаратурой.

«На одном дне рождения я случайно познакомился с Арменом Туманяном, секретарем горкома ВЛКСМ, который курировал рок-лабораторию, – вспоминает Игорь Замараев. – Он произвёл на меня хорошее впечатление, поскольку оказался очень музыкальным человеком и говорил интересные вещи. Мы стали общаться, он приехал ко мне в студию, на Волгоградку. А поскольку Туманян – официальный человек, а я работал у народного артиста Муслима Магомаева, то между нами сложились нормальные взаимоотношения. Однажды он мне говорит:

– Мне предлагают работать в Московском Дворце молодёжи экономическим директором. Туда привезли совершенно гениальное оборудование. Тебе будет это интересно?

Мы с ним встретились, поговорили, и я ответил:

– Да, мне это интересно!

А тут и Магомаев стал совсем мало работать…

Туманян познакомил меня с Георгием Викторовичем Ващенко, коммерческим директором МДМ. А Ващенко – азербайджанец. И вдруг приходит волосатый парень, который был звукорежиссёром у самого Магомаева! Ему это было так приятно!

Потом я украл у Синяева Ваню Евдокимова. Затем пришёл Серёжа Рылеев, который до этого инженерил у Ситковецкого в „Автографе”. И началась работа».

Вслед за Замараевым из ширкинской студии в МДМ перебрались и некоторые артисты, в их числе – Михаил Чекалин и Андрей Мисин. Но появились и новые имена, которые вскоре стали брендом студии МДМ. В первую очередь это – «Автограф» Ситковецкого, «Фен-О-мен» Сюткина и Мирова, «Кураж» Четвергова.

«Очень здорово работалось с „Куражом”, – рассказывает Игорь Замараев, – запись шикарная получилась. Наша работа началась с того, что пришёл Дима Четвергов с самопальной гитарой и „пи-веевским” усилителем, а у меня тогда была отличная гитара „Фендер Страт плюс”, о которой Дима до сих пор вспоминает: „Где этот “Страт плюс”?!” И Четвергов очень вежливо попросил:

– А можно мне попробовать на этой гитаре? Я просто покажу, какой у меня звук…

И он сыграл так классно, что я тут же сказал:

– Нет вопросов! Вперёд! Записываться будешь на этой гитаре!

И альбом у „Куража” получился очень хороший по звуку.

Был замечательный проект „Тихий час”, который записался за один день перед отъездом в Америку. И неожиданно очень хорошая запись получилась. Они ко мне пришли и говорят:

– Мы послезавтра в Америку уезжаем, и нам нужно будет продавать там кассеты. Давай запишем нашу рокабилльную программу!

Я отвечаю:

– Легко!

Когда они приехали из Америки, то рассказали, что их там похвалили, но сказали, что запись получилась очень чистая для рокабилли, что там всё слишком вычищено, слишком отполировано.

Иностранцев было дикое количество. У меня там и немцы писались, и шведы, и с норвежской певицей Мари Бойне проект был…»

Но наиболее серьёзно там работали «Альянс» и Инна Желанная. Недаром их альбом «Сделано в Белом», записанный в студии МДМ, в 1993 году взял главный приз на международном фестивале МИДЕМ в области World music. Звукорежиссёром этого альбома был Игорь Замараев.

«В „Альянс” я просто влюбился, когда увидел его на фестивале в Долгопрудном, – говорит Игорь. – Такую музыку у нас ещё никто не играл, и меня это так воткнуло! Это было так необычно, так ново! В конце 1980-х у них в МДМ была репетиционная база, тогда же я познакомил их с Инной Желанной. И в итоге Желанная так и пошла по фолковой дорожке…»

А дальше уже начались 1990-х годах, когда работа в студии перестала быть приключением и превратилась просто в часть повседневной жизни рок-музыканта. Может, именно ожидая новых приключений, некоторые из наших рок-звёзд стали записывать свои альбомы за рубежом, в Европе или в Америке? Кстати, и сам Игорь Замараев уехал на ПМЖ в Норвегию, где работает звукорежиссёром в театре…

Москва Василия Шумова

Василий Шумов, основатель легендарной «волновой» группы «Центр», приехал в Москву из Лос-Анджелеса, где прожил почти 20 лет. В Америке Вася учился в Калифорнийском институте искусств, записывал диски, а в свободное время играл в хоккей за команду, которую он назвал CSKA в честь клуба, за который болел, живя в СССР. Сейчас он вернулся домой, чтобы заботиться о старенькой маме. Он ходит по улицам родного города и пытается разглядеть, как изменилась Москва за время его отсутствия.

– Я сейчас живу у мамы на 16-й Парковой, – рассказывает Вася. – Это тот же район, где я жил, когда ходил в школу. В принципе всё вокруг то же самое, только пару новых домов поставили. Но я хожу по улицам, и мне не встречается ни одно знакомое лицо! Лишь однажды столкнулся с директрисой моей школы. Ей, наверное, уже за девяносто лет, но она, по-моему, никак не изменилась: крепкая, советского пошиба тётя. Она прошла мимо меня, и это было единственное лицо, которое я узнал. А ведь я, помогая маме, и в аптеку хожу, и в магазин… Казалось бы, должен встречать одноклассников. Но… ни одного знакомого лица!

С другой стороны, проходя по улице, я замечаю много индусов в национальных головных уборах, слышу много незнакомой речи, в основном – разные кавказские диалекты. Во времена моего детства ничего такого здесь не было. Это то, что изменилось.

Василий Шумов. Фото Георгия Молитвина

Как-то я разговорился с парнем, который приехал в Москву десять лет назад. Я высказал ему свои наблюдения, что нет ни одного знакомого лица. А он отвечает: «А как ты думал? Всё правильно! Все новые, конечно!»

А я думаю: «А куда все старые-то делись?»

Я родился в Москве. Адрес, куда меня привезли из роддома, был такой: Верхняя Красносельская улица, дом 16-а. Это мой первый район, там я рос до семи лет. Три вокзала, Сокольники и фабрика Бабаева – вот мои детские места.

Наш дом был старый, дореволюционный, восьмиэтажный. Вернее, сначала он был 4-этажным, но потом его надстроили. В Москве часто так делали: надстраивали новые этажи. Теперь этот дом снесли и на его месте поставили какие-то стандартные башенки.

Я помню, что там, на Красносельской, была ещё ткацкая фабрика, на которой работали инвалиды. А ещё был детский парк. А за детским парком – стадион, где я учился бегать на коньках. Я побывал там недавно и увидел настоящую сюрреалистическую картину: дома моего нет, парка тоже нет: Третье транспортное кольцо прошло точно по тому месту, где был детский парк и футбольное поле. Но соседние дома остались. Когда я рос, все знали, что в одном из этих домов жила советская знаменитость – Майя Кристалинская.

Но самое интересное, когда я сюда приехал, меня пригласили провести мастер-класс в школе фотографии и мультимедиа имени Родченко. Я сделал много работ в этой области, поэтому меня и пригласили провести там мастер-класс. Это происходило практически через дорогу от того места, где я вырос. То есть через сорок с лишним лет я вернулся в места моего детства с мастер-классом по мультимедиа. А когда я там родился, помню, у нас был советский телевизор «Знамя». А теперь – мультимедиа…

На той же 16-й Парковой, где я сейчас живу, расположена школа № 361, куда я ходил с первого по десятый класс. Именно там в 1975 году появился мой первый самодеятельный школьный ансамбль. Он назывался «Синий электрический дождь». Это было, как бы сейчас сказали, пауэр-трио: барабанщик, гитарист и я на басу. Мы в основном выступали на танцах в своей и в соседних школах. Что касается репертуара, то можно сказать, что мы представляли собой мини-вариант группы «Удачное Приобретение». Однажды я попал на концерт групп «Рубиновая Атака» и «Удачное Приобретение», и это меня вдохновило на то, чтобы сделать собственную группу.

Тот сейшен проходил в ДК «Красный Октябрь», который затерялся где-то в Филях, между «Мосфильмом» и Кунцево. Такой сталинский, классический ДК. Там было всё как положено: с вермутом по рупь девяносто две. Это такие большие зелёные бутылки, которые в народе называли «огнетушителями». Я помню, что мы опоздали, и, когда попали в зал, концерт уже начался. И меня это сразу же захватило.

Я увлекался музыкой, собирал катушки, менялся пластинками, но одно дело – слушать музыку дома на магнитофоне и совсем другое – попасть на концерт. Естественно, «удачники» играли на примитивнейшей по сегодняшним меркам аппаратуре «Регент». Но это не важно. Настоящий сейшен – это всё, о чём я мечтал!

Потом я побывал на многих андеграундных концертах. В ДК «Медик» на «Молодёжной» я слушал группу «Високосное Лето», часто бывал на сейшенах в ДК имени Горького на «Савёловской», много концертов проходило за городом. Один мой приятель, который уже окончил школу, учился в Первом мединституте, каким-то образом доставал билеты на сейшен. И я всегда просил его взять меня с собой. И мы ездили в Тарасовку, в Долгопрудный, на станцию Фабричная…

Я ещё школьником был, но окружали меня старшие ребята, в основном студенты. Все они были одеты, как мне представлялось, очень модно: клешёные джинсы, деревянные сабо, то есть шлёпанцы на огромной деревянной платформе, и лишь я один ходил на сейшен в школьной форме.

Один из самых первых концертов нашей школьной группы состоялся в части стройбата, которая располагалась у нас в Измайлове, на 6-й Парковой. Кто-то из родителей моих одноклассников работал в этой части, и он договорился, чтобы мы могли репетировать в их клубе. А поскольку мы там репетировали, то нам предложили сыграть концерт.

Концерт должен был начаться в шесть часов вечера, поскольку без пятнадцати шесть этих солдат привозили с работы. И вот перед ужином мы должны были играть для них. Мы приготовились, солдат пригнали, они сели в этом своём клубе… Конферанс концерта вёл местный прапорщик по фамилии Штафура. И то, как он объявил нас, я помню до сих пор! Наша группа в то время называлась «Созвездие»! У нас часто менялись названия, и на том концерте мы как раз озвучили новое название – «Созвездие». И вот прапорщик-конферансье объявляет нас: «Значит, так! Всем слушать „Созвездие”! А не то я вас всех научу жизнь любить!» Вот такая объява была прямо перед нашим выступлением.

В стройбате в основном служили ребята из Средней Азии, которые по-русски почти ничего не понимали. Стали мы играть, и я обратил внимание, что в первом ряду сидит какой-то рядовой азиатской наружности и читает журнал «Крокодил». И музыка ему до фонаря. Через две песни я снова на него взглянул: а он уже лежит, свернувшись калачиком, и спит, укрывшись этим «Крокодилом»…

Окончив школу, я два года проучился в МВТУ имени Баумана. Мой отец был полковником авиации, кандидатом технических наук, и, естественно, он «лоббировал» технический вуз, вот я и поступил в Бауманский. Впрочем, все точные науки мне в школе давались достаточно легко.

Учился я на факультете энергомашиностроения на специальности ДВС (двигатели внутреннего сгорания). Я часто заходил в общежитие к ребятам из моей группы, а у них в общаге был зал, и там работал джазовый абонемент, и все джазмены, которые тогда были на слуху, там выступали. Помню, что несколько раз я там побывал на концертах ансамбля «Арсенал».

Но самое яркое впечатление от Бауманского – это выступление Высоцкого в институтском Доме культуры. Это был 1978 год. Попал я на этот концерт только потому, что играл за сборную института по хоккею, и мой приятель из хоккейной команды достал билеты, так как у него были знакомые в руководстве Дома культуры. А иначе попасть туда было невозможно.

Высоцкий был одет в бежевую водолазку, бежевые брюки и выглядел, как артист Москонцерта, которые к нам приезжали. Я помню, как он вышел из-за кулис, уже играя на гитаре. Это была песня «Пожары». Он сказал, что это его новая песня. А потом он начал петь все известные свои песни…

Когда я учился в Бауманском, то собрал ансамбль «777». Позже он трансформировался в группу «Центр». Но всё моё музицирование происходило вне стен института, и музыканты мои были не из Бауманского: и Саша Скляр, и Лёша Локтев, и Алексей Борисов жили в районе метро «Академическая». Вот оттуда это всё и произрастало.

Окончив школу, я переехал на площадь Гагарина, в квартиру моей бабушки, которая умерла. Окно моей комнаты выходило прямо на памятник Гагарину, или, как его в народе называли, на «штопор».

Но с ребятами я познакомился ещё в те времена, когда жил в Измайлове. Я тогда хотел купить бас-гитару, и один из тех моих приятелей, что водили меня на сейшен, свёл меня со Скляром, который как раз продавал бас-гитару. Мы подъехали к нему домой, он показал инструмент, и за разговором выяснилось, что у нас много общих интересов, в основном – увлечение музыкой «новой волны». Мы стали меняться записями и пластинками, а потом сделали группу «777».

Лёша Локтев и Лёша Борисов учились в той же школе, где и Скляр: школа № 45 на улице Шверника с английским уклоном.

А вскоре так случилось, что я переехал ближе к ним, на площадь Гагарина…

Ещё когда это были «777», мы через знакомых нашли базу для репетиций в Доме культуры Октябрьского трамвайного депо. Кажется, это улица Нижегородская. Там, где был Птичий рынок. Этот Дом культуры фасадом выходил на улицу, а сам находился на территории трамвайного депо. Основными арендаторами были группа «Галактика» и ещё какие-то филармонические ансамбли, а мы числились как самодеятельность. Нам дали кое-какую аппаратуру, и мы там репетировали.

Ребята, игравшие в группе «Галактика», были родом из города Николаева, поэтому они даже жили в этом ДК, спали где-то в задних комнатах. Они сдавали программу Министерству культуры, к ним приходили какие-то серьёзные тёти и дяди в пиджаках, садились в пустой зал, и музыканты, одетые в свои ВИА-костюмы, играли для них и свои песни, и песни членов Союза композиторов. Мы всё это видели и слышали, так как репетировали за сценой.

Поскольку приём программы обычно растягивался на несколько недель, то аппаратура так и стояла на сцене, они её не убирали. И мы договорились с художественным руководителем «Галактики» Витей Пташкограем, что он поможет нам записать нашу программу на их аппаратуре. И вот как-то ночью мы взяли их инструменты и всю программу сыграли «живьём». Так и получился альбом. Вернее, даже не альбом, а первая запись, которая разошлась, и мы стали более-менее известны как «Центр». У меня сохранилась эта катушка, мы сейчас её издали. Это считается как бы «нулевой» альбом «Центра».

Там же в Доме культуры трамвайного депо, у нас прошли и первые концерты. Мы тогда познакомились с ребятами из группы «Смещение», дали им возможность репетировать, а они привезли к нам свою аппаратуру. То есть, как обычно, всё сделали в складчину.

И мы устроили наш первый концерт: «Центр» и «Смещение». Они были волосатые, в джинсах и играли хард-рок. А у нас был полный панк и нью-вэйв. Но из-за того, что это было в подполье, публика отнеслась ко всему с энтузиазмом. Не было ни скандала, ни отторжения, ни кидания в тебя пустых бутылок из-под водки.

Название «Центр» в первый раз было использовано на танц-веранде в Подлипках во время Московской олимпиады 1980 года.

Тем летом в нашем ДК объявился парень, который сказал, что ему срочно требуется ансамбль играть на танцах на танцверанде в городе Подлипки. Там в центре города был парк, внутри которого стояла классическая советская круглая танцверанда с ракушкой. Вход 50 копеек. Музыканты, которые там играли, ушли, так как все переругались. В общем, срочно нужна была замена. И вот этот парень спрашивает: «А у тебя-то ансамбль есть?»

У нас тогда был как раз переходный период. За то время, что мы репетировали в клубе трамвайного депо, Скляр успел окончить МГИМО, и его распределили в Северную Корею, в советское посольство. Ансамбля фактически не существовало, потому что барабанщика у нас тоже не было. То есть от прежнего состава остались только я да Локтев. Но я подписался на эти танцы. Потому что дело происходило в Московскую олимпиаду, когда вообще никаких концертов в городе не было. С нами заключили официальный договор, через бухгалтерию, и мы стали играть там три раза в неделю, и играли почти три месяца: до начала ноября.

На гитару я позвал Лёшу Борисова, а вот барабанщиков у нас сменилось то ли двадцать, то ли двадцать пять. Работал с нами барабанщик из «Рубиновой Атаки», джазмены какие-то приходили, знакомые знакомых. И мы играли, играли, играли… Порой без репетиций.

Поначалу нас приняли в Подлипках вовсе даже нехорошо. Потому что, во-первых, у нас не хватало репертуара, во-вторых, народ чувствовал нашу несыгранность, а в-третьих, мы там были новыми людьми. Поэтому были определённые нарекания, которые, сам понимаешь, могли кончиться плохо. Ведь кто ходил на эти танцы? Ткачихи Мытищинской швейной фабрики, солдаты местного стройбата плюс местная шпана. Но кое-как мы там… проявили усердие. А потом стали любимчиками.

За счёт чего? Во-первых, мы стали хорошо играть! Во-вторых, к нам привыкли.

Это вообще было забойное место. Мы играли при любой погоде: три отделения по сорок пять минут. И даже когда начинался дождь, танцы не прекращались: ткачихи танцевали под зонтиками.

Между отделениями был 15-минутный перерыв, во время которого тот парень, что нас нанял, давал уроки танцев. В то время, например, была очень популярна песня «Кунг-фу-файти», и он учил всех желающих танцевать этот танец, основными движениями в котором были удары, как в кунг-фу. И девчонки-ткачихи, разучивая танец, делали движения кунг-фу.

А однажды ткачихи решили познакомиться с нами, с музыкантами.

Мы заканчивали играть, когда уже было темно. А надо было ещё собрать аппаратуру и, положив её на тележки, отвезти в ДК, где она хранилась. И потом стремглав бежать на станцию, чтобы успеть на электричку. Последняя электричка до Ярославского вокзала уходила в час пятнадцать. Она шла быстро: 20 минут – и мы в Москве. Если на неё успеваешь, то на последний автобус тоже успеваешь.

Но до ДК надо было пройти 300 метров по тёмной аллее. И мы ходили, катали эти тележки, как однажды… меня кто-то в этой тёмной аллее схватил сзади за локоть. Наверное, не нужно объяснять, какие мысли приходят в такой ситуации в первый миг? Я осторожно оборачиваюсь: стоят какие-то три девки напомаженные.

«Ребята, а вы не хотите с нами сегодня провести время?»

«А где?» – спрашиваю.

«Да в общежитии. Это тут недалеко».

Там недалеко действительно находилось общежитие Мытищинской швейной фабрики, откуда, видимо, и были эти девушки.

Я говорю: «Нет, мы не можем! Мы на электричку опоздаем!»

А они говорят: «А вы у нас оставайтесь ночевать!» И одна меня за руку держит и не отпускает: «Давай, пошли! Чего ты?»

Я говорю: «Ну а что мне там делать?»

И тут она произнесла замечательную фразу: «А у меня есть цветной телевизор!»

Эта фраза, сказанная, чтобы завлечь музыкантов, мне очень понравилась: «У меня цветной телевизор». Это же 1980 год! Тогда цветные телевизоры были ещё в диковинку. Но я говорю: «Я женат, и у меня трое детей!..» А мне-то всего тогда было 20 лет!..

А ещё мы сделали из пенопласта буквы названия «Центр» и в той ракушке их вывешивали, когда играли. Так что название «Центр» впервые появилось именно там…

Один из первых сейшенов «Центра» прошёл в Театре-студии на Юго-Западе.

Театр этот находится в помещении бывшего магазина. То есть стоит обычная девятиэтажка, на первом этаже которой когда-то работал обыкновенный овощной магазин, а потом разместился театр. Поскольку об этой студии шла молва, что она продвинутая и авангардная, то мы решили, что должны там обязательно выступить, и через знакомых договорились сыграть в студии концерт после спектакля. Аппаратуру нам ставил Володя Рацкевич, с которым я тогда подружился. Механика была такая: до спектакля мы завозим и ставим аппаратуру. Настраиваемся. Но так как сцена там была очень маленькой, то на время спектакля мы аппаратуру сдвигаем в сторону и даже частично разбираем, сами же где-то отсиживаемся. А когда спектакль заканчивается и их люди уходят, мы снова всё вытаскиваем, и в 12 часов ночи приходят наши люди по нашим билетам.

Пока шёл спектакль, мы втиснулись в подсобку театра, где у них был склад костюмов. Эта подсобка находилась в соседнем доме. Делать было абсолютно нечего, и мы три часа там сидели и ужирались водкой – и ужрались. Ну, не до последней стадии, но достаточно сильно, и когда вышли играть, то были уже в весьма подогретом состоянии…

А народу на концерт набилось очень много (зал Театра-студии на Юго-Западе вмещает 150 человек. – В. М.). По Москве как раз прошёл слух, что есть такая группа «Центр», играющая «новую волну». И мы на самом деле были новой группой, причём не только по возрасту, но и по музыке, и по имиджу. Были старые составы, которые исполняли хард-рок и арт-рок: «Смещение», «Автограф», «Рубиновая Атака», а мы представляли собой новое поколение, которое любило и слушало совсем иную музыку да и одевалось совсем по-другому.

На сцену мы вышли в чёрных пиджаках и белых рубашках, то есть видок у нас по тому времени был несколько стрёмноватый, нас из-за него потом даже именовали фашистами. Народ смотрит – и ничего не понимает: что это за рок-ансамбль, если у музыкантов нет длинных волос? И разве это рок, если в песнях нет длинных соляков на гитарах?

Из-за того что сцена была маленькой, расстояние от меня до первого зрителя было не более 30 сантиметров. Вот парень сидит на первом ряду, а вот я стою с гитарой за микрофонной стойкой. И этот парень, что сидел напротив меня, на третьей песне достал из авоськи бутылку «Фетяски», открыл её и начал пить прямо горлышка. Прямо передо мной! Бутылка упиралась мне практически в гитару. Он сделал хороший глоток – и протянул мне эту бутылку. Я взял её и тоже начал пить из горлышка. И в этот момент произошло, что называется, полное единение с залом. Все тут же достали припасённое бухло, концерт остановился и началось всеобщее братание. После этого концерт прошёл просто на ура!

Не знаю, как я доиграл сейшен, потому что меня полностью развезло: сначала водка, потом «Фетяска», затем люди ещё что-то начали протягивать. Короче, я сильно намешал. И когда после концерта мы вернулись в ту комнатку, я почувствовал, что начинаю вырубаться, и прилёг там на какой-то топчанчик. Прилёг, и помню, что склонились надо мной две бороды, практически идентичные: это были Троицкий и Липницкий. Вот так я с ними и познакомился…

Тем временем я решил уйти из Бауманского, потому что учиться там стало очень трудно, просто невозможно. Я помню, что ещё на первом собрании студентов, на которое пришли и ректор, и заведующие кафедрами, такой чёрный юморок проявился: посмотрите налево, посмотрите направо, по статистике из вас четверых останется один… А само название МВТУ расшифровывалось так: Мы Вас Тут Угробим. Знакомые ребята, которые учились в Бауманском, тоже рассказывали страшные истории о суровых сопроматах. И хотя мозгов, конечно, хватало, чтобы окончить Бауманский, но я уже полностью въехал в ансамбль и понял, чем хочу заниматься в жизни. То есть институт становился… помехой, и я решил, что надо бы как-то… уменьшить количество часов, которые я должен тратить на получение высшего образования.

Мне сказали, что неподалеку, в десяти минутах езды на трамвае от Бауманского в сторону Лефортова есть Московский электротехнический институт связи (МЭИС), и там есть экономический факультет, где стрессовых ситуаций намного меньше, чем в Бауманском.

Дело было летом, в августе. Я просто зашёл. Зная наверняка, что там период отпусков и никого нет. Только уборщица. Я говорю: вот интересуюсь, нельзя ли мне перевестись.

«А никого нет!» – отвечают мне.

«Неужели никого?»

«Только в ректорате кто-то есть».

Пошёл я в ректорат. Там сидит секретарша. Говорю, что я – студент Бауманского, хотел бы узнать о возможности перевестись в ваш институт. Она говорит: «Подожди секунду!» И ушла куда-то. Потом выходит и говорит: «Пойдём к ректору!» Фантастика: я буквально с улицы туда захожу и сразу попадаю к ректору! А он был, как я потом узнал, какой-то генерал-майор, так как МЭИС был военным институтом. Фамилия его была Ефимов. И он меня принял. Наверное, делать ему было нечего, у него было свободное время, так как в учёбе был мёртвый сезон, а тут зашёл какой-то парень и говорит, что хочет перевестись в МЭИС из Бауманского. Говорю: так, мол, и так. А он спрашивает, почему я хочу перевестись? Ну, не буду же я говорить, что в ансамбле играю, поэтому отвечаю, что я не особо технический человек и потому хотел бы учиться на экономическом факультете. Он говорит: «Сейчас все в отпусках, но 28 августа все вернутся, так что ты иди прямо в деканат и скажи, что Ефимов сказал, чтобы они тебя зачислили».